[8]

Не так давно мне стало понятно, что мой самый главный враг — я сам. Но не тот, что существует в настоящем моменте, а тот, что будет в будущем. Если так подумать, эта тварь в случайные моменты жизни всё ломала: обесценивала всё, что я чувствовал, забывала то, что я проживал, менялась в конце концов, не оставляя от меня ничего. Я в настоящем моменте хотел бы остаться таким навсегда. Но время одним своим касанием искажало мою сущность. Я очень рано понял, что будущий я каждый раз убивал меня прошлого, занимая его место и забирая себе все блага. Он втаптывал меня в грязь. Я понимал, что так же являюсь врагом для прошлого себя. Прошлый я меня настоящего вполне заслужено ненавидел. Ненавидел так же, как я настоящий ненавидел себя будущего. Я осознанно портил ему жизнь. Медленное самоубийство. Мелкие бесчисленные пакости. Я хотел чтобы ему было больно. Ещё больнее, чем было мне. Ещё хуже. Я хотел заставить будущего себя бояться, чтобы не измениться, чтобы он не пришёл на моё место. А сам я стискивал зубы. С каждым днём мне становилось всё тяжелее. Но я терпел и не злился. Я не останавливался. Я знал, что так и должно быть. Себе я доверял. И боль, которую я сам себе приносил, была относительно "безопасной".

***

Я не был немощным, хромым, слепым, глухим или невменяемым. Вполне здоровый человек, без ограничений, полноценный и разумный. Но почему-то всегда вел себя так, будто мне была остро необходима помощь и поддержка. Двадцать четыре часа в сутки. Я не мог быть один. И это было моей главной слабостью, основным недостатком. Я ни в одной среде не мог ужиться в одиночку. Ничего не мог познать в одиночку. Не мог идти по своему же пути в одиночку. Мне всегда нужен был кто-то рядом, потому что я один боялся выйти из зоны комфорта и разрушить границы своего пузыря. И даже когда я делал что-то сам, я всегда перманентно помнил — я сам себя вырастил немощным чмом, которое без человека рядом просто издохнет, как зверушка. Вокруг меня все двигалось будто само по себе. А мне всегда нужно было, чтобы меня толкали. Я двигался только по инерции, перенимая энергию извне. Сам по себе эту энергию я произвести не мог. Я был жалким даже в мелочах. Гораздо более жалким, чем случайный колясочник, безрукий или как-нибудь иначе ограниченный физически человек. Потому что им мешали только возможности их оболочек, их тел. А у меня с этим всё было хорошо. Мне мешало только то, что было внутри меня, незримое и незаметное. И это самая неоправданная слабость на свете. Не иметь никакого крепкого стержня, даже если тебе повезло родиться здоровым. "Люди без ног, без рук живут, а тебе неймётся!" — когда мне так говорили в детстве, я отмахивался, считая, что имею право на свои личные слабости. Только сейчас я понял, что не имею. Только сейчас.

***

Горячей воды не было. Я не особо этому расстроился. Мыслей в голове было слишком много, они то и дело сталкивались и с шумным грохотом падали куда-то, но потом снова начинали кружиться по разуму с невообразимой скоростью. Я думал о том, что бы ещё такого написать или нарисовать на шкафу. Я думал о кактусе, который стоял на подоконнике. Пушок (к моей фантазии вопросов быть и не может) имел довольно побитый видок. Конечно, он пережил столько махинаций: я сначала вытащил его из горшка, потом мыл его, ругаясь себе под нос, ибо Пушок яростно кололся, потом сунул в горшок побольше, наполненный свежим грунтом. Я смотрел на него с тоской. Надеялся, что Пушок не помрёт хотя бы в ближайшее время. Я знал, что мне будет стыдно, если мой подопечный не выживет. Я жалал ему лучшего. Я уже его любил. Шкаф наприятно зиял надписями. Я старался на него не смотреть. Мне ни капли не нравилось то, что я писал. Всё казалось глупым и ненужным. Всё выглядело так, будто должно было быть каким-то другим. Моё — неправильное. Чтобы было правильно, должно быть чужое. Я опять кусал ногти на ногах. Жевал их, пока передние зубы не начинали ныть. Удивительно. Ногти казались прочнее зубов. Потому я их выплёвывал. Хотелось курить. Курить в окно теперь уже показалось скучной затеей. Мне хотелось чего-то поновее. Интереснее. Ярче. Просто иначе. Бесконечный бег в поисках всплеска новых эмоций и впечатлений. Постоянные подъёмы к вершинам, за которыми бесконечностью тянулись новые и новые вершины. И глаза разбегаются, когда смотришь на них. Не знаешь, по какой взбираться. А успеешь ли вообще взобраться на каждую до того, как безвременно усопнешь? Я вспоминал, как смеялся днём. А сейчас хотелось только плакать. Мне это было свойственно. Я сущий нытик, это моё клеймо, которое никуда не уйдёт со временем. Со временем вообще ничего никуда не уходит. Спать не хотелось. Горячей воды не было. Мысли настойчиво крушили мою голову изнутри. И тревога жрала, забирая силы. Было противно. Но я просто сидел, пытаясь не перестать быть. Это было для меня самым главным. Я мечтал, что однажды выкарабкаюсь, выберусь, выпрыгну из банки, в которой был закупорен, как паук. Когда-нибудь крышка прогниёт, а может быть треснет стекло. Я продолжал биться головой о рамки, которые меня ограничивали. Пусть я и сам их себе выдумал. Открыть дверь без ключа нелегко. Потому я собирал случайные ключи и носил их на шее, как амулеты, берёг и ждал, когда один из них сможет открыть для меня новый путь. Я ждал момента, когда мир мне снова начнёт улыбаться. Когда я смогу запираться в своём маленьком угрюмом и общарпанном жилище так долго, как мне нужно. А потом выходить из него, когда мне это истинно будет необходимо. Когда смогу сжигать за сутки пачку благовоний, заваривать крепкий пуэр в тарелках, пить его из блюдец, слушать пение птиц через окно, смотреть на звезды через бинокль, курить в окно, брить голову налысо, а потом вплетать искусственные дреды в отрастающие волосы. Я хотел жить. Хотел продолжать чувствовать и страдать, но теперь уже красиво. Так, чтобы это обрело хоть какой-то смысл. Чтобы я хотя бы в своей печали и тоске был свободен. Волен плакать когда хочу. Слушать музыку круглыми сутками. Не заботиться о мнимом завтра. Забыть о последствиях боли и наслаждаться ей. Я хотел жить.

***

Я стал прятать банки с недопитым энергетиком по углам. Ныкал их под столом, за дверью, за тумбочкой, за шторой, под кроватью. Хуже было то, что я о них иногда забывал. Не на долго, конечно. Находил или вспоминал через несколько часов. Максимум — через сутки. Приходилось допивать постоявшее. В банке явно собиралось немного пыли за то время, что я её не трогал. Матрас разукрасили мелкие пятна крови. Я делал вид, что так и было. Это не моё. Мне было до невозможности холодно. Я ютился в своём углу и пытался согреться. Но этот холод будто был внутри меня. На улице тоже было холодно. Апрель. Апрельский снег, черт бы его побрал. Всё, что попадалось мне в руки, ломалось с треском. Я всё портил. Я злился. Я боялся. Он снился мне. Мой третий красноволосый апостол. Снился снова. Я не хотел его таким видеть. Я ненавидел себя сильнее всего на свете. Ведь я запомнил его таким. Я вспоминал о нём целый день. Об этом мальчишке, которого следовало бы держать вне своих мыслей, но близко к корке. Я снова впустил слишком глубоко, открылся слишком рано, позволил занять слишком много места. Он вытеснил собою всё. Хотя я сам поселил его в сердце. Болело всё сильнее. И я уже не знал, куда себя деть. Потому просто валялся на полу и корябал что-то кривое маркером на шкафу. Что-то, что не лишено смысла. В отличии от всей моей жизни. Может хоть пара слов из-под моей руки станет более значимой, чем ничто. Спать на полу в позе забитого сверстниками в живот школьника быстро стало своеобразной привычкой. Мне стало это нравиться. И поэтому когда мне пришлось снова спать на кровати, к тому же в одиночестве, я испытал нехилое опустошение. Внутри что-то скребло. Я порывался сползти на пол. Мне ничего не хотелось и вместе с тем хотелось очень многого. Я хотел бы встать, залезть на стол и запеть томным протяжным голосом песню про белых голубей, да так, чтобы соседи, услышав это исполнение, прослезились (либо от душевности и красоты, либо от потерянных шансов на полноценный сон). Я хотел проверить, как поживает Пушок, в конце концов, поговорить с ним. Я хотел почитать что-то. Я хотел чаю. Я хотел есть. Я хотел курить. Я хотел перебрать побрякушки. Я не хотел ничего. Меня с одной стороны пугало наступление следующего дня. А с другой стороны: меня пугало моё же спокойствие перед его лицом. Я боялся, но это никак не выражалось. Я ничего не делал. С каждым днём я делал всё меньше. И мне казалось, что рано или поздно я вообще перестану вставать с кровати по утрам. Я сломаюсь окончательно. Впаду в дисфункцию. Провалюсь в пучину беспомощности, а что самое главное — сущей бесполезности. В комнате было душно. Я мог бы сбросить с себя плед, но понимал, что этого не стоит делать: ноги были не просто холодными, а ледяными. За стеной кто-то бормотал в пол голоса. Я подумал о том, что мне приятнее было слышать скрежет мышей. Мне нечего было ждать, но я ждал. Будто ловил вибрации и тонкие сигналы из других вселенных. Но всё это благородие стояло вокруг меня в тишине, замерев, в онемении и сожалении, как врачи над койкой пациента, который на их глазах только что скончался. Я обещал себе и вселенной не переставать существовать, как бы меня это всё не мучило. И это не было словом на ветер. Я тер волчий клык, висящий на шее, теребил его в своих руках и молча внимал великой тишине, обрушившейся на меня из всех знакомых и незнакомых мне миров одновременно. Закрыл глаза, отдалённо узрев привлекательно мерцающий поток. Увидел себя. Снова я, но другой. Непонятный, но идеальный. Без болей и страданий. С сумкой на плече, стоящий в проёме дверей. Тот, кто толкается и пинает первым. Тот, кто злорадствует и хвастается. Тот, кто не плачет. Я не хотел его видеть, потому и расплакался. Но образ вылизанного так и не растаял в солёной воде. Мне нужно было на пол. Мне нужно было остаться засыпать с кем-то. Мне нужно было что-то понять. Но прежде, чем понять, нужно понять, что понимать. Черт ногу сломит, но правду жизни никуда не денешь, от неё не открестишься. Я слышал, как трещал за затылком гремучей змеёй кармический хвост. Хвост, который так ждал момента чтобы ударить. И каждое моё движение определяло с точностью до миллиметра, каков он будет, этот удар, в итоге. Я снова окажусь сопляком и размазнёй, я сьем то, что мне дали три дня назад в грязной алюминиевой плошке, и от чего я все три дня воротил носом. А может быть напротив, я переборщу с жестокостью отстаивания собственных правд. И победит в этот раз моя строптивость, гордость, упрямство и обида. А может быть я снова влезу в кошки-мышки. И буду выслеживать каждый выдох. Каждое слово обо мне. И каждое слово без меня. Всё, что есть. И всё, чего нет. А может быть, я сойду с ума, стану вытворять и говорить такое, что от меня разбежится народ, одновременно дав мне проходу и одновременно с этим лишив меня зрителей. Я снова ошибусь. И снова этот гремучий хвост мне ударит по самому затылку. Болезненно и смертоносно. Я виноват себе сам. И о том уж мог бы и умолчать. Но я обиженный жизнью и наказан самим собою. Потому мне нет больше пути. Я не имею возможности промолчать.