[14]

Палка, сухая, не гнилая, утратившая покрывавшую её кору, местами немного изогнутая, с обломанными мелкими сучками, но в целом ровная; она висит, обмотанная нитками и верёвками разной толщины и цветов, привязанная к веткам старого умирающего дуба. Она похожа на отметку, на точку отсчета, на знамя. Она хранит в себе какой-то неуловимый и непостижимый смысл. Она взывает ко мне: я слышу голос когда вижу её. Она просит приладить к ней олений череп. Я слышу в ушах помехи и странные звуки. Тонкого стекла по железу. Поворотов ключей в замках. Хруста костей и шелеста гниющей листвы. Тиканья стрелок на часах. Я хочу сделать что-то. Ветер бьёт в лицо и рассыпает по лицу мои же спутанные волосы. Я хочу творить чистое зло без особых причин и мотивации. Я хочу сделать то, чего люди не сделали бы, находясь в здравом рассудке. Говорит ли это о том, что я не человек? Я сажусь, прижимаясь спиной к коре дуба, как к увядшей и усохшей старческой плоти. Закуриваю неспеша. Я ничего ещё не сделал. Только подумал. Но даже мысль в таком контексте — опасное оружие.

***

Перерождение помнилось плохо. Будто его, отчетливого и понятного, вовсе не было. Время просто сделало петлю и всё снова пошло по старым следам. Я помнил всё, но никаких уроков не извлёк. Люди вокруг были всё те же. Видимо, слишком много времени здесь без меня не прошло. Мне понадобилось не так уж много чтобы самого себя воскресить. Те же свиньи, тот же бисер. Только я теперь не знал, тот ли я? Изменился ли я? Случилось ли что-то, что могло бы заставить людей не узнавать меня? А был ли я до сих пор мною? А может быть — всего, что я помнил, на самом деле никогда не было? Или оно было, но другим? И все эти взгляды казались знакомыми, все эти лица родными. Хотя на самом деле я их никогда не знал. Просто шутка разума. Сам себе придумал предысторию, чтобы не спятить сразу, вступив в силу так разко. У всего должно быть начало. И предыстория. Так может, у меня её и не было изначально, а потому пришлось оперативно её выстроить из пыли и чужих обломков? Чтобы хотя бы понимать, что именно нужно продолжить с этого момента.

***

Он смотрел на меня глазами, наполненными потрескавшимися лампочками накаливания. Смотрел и душил этим замутненным острым взглядом. Как нож к горлу рукой прямо из тумана. Действия знакомые до боли. А стиль свежий, непривычный. Да и он сам по себе — совсем новый персонаж в моей хронике, тоже свеж и пока только поверхностно понятен. На нём, как на чистом листе, отображается новая глава моего перерождения. И мне снова хочется по-старому наломать дров с этим новым человеком. Я бросался в него ватой. Может быть хлопковой, может быть сахарной, может быть стекло. Может быть его не было вовсе. Ведь всё, что вызывало у меня когда-либо однозначный эмоциональный отклик — всё без исключения считалось искусственным, подстроенным. Так я сам строил своё недоверие. Мои страхи в осколках потухших на веках лампочек. Мои страхи в придуманном мною же мирке. Отфильтрованном через пигмент моих радужек. Он существует, но я его совсем не знаю. Я хочу его поглотить. Я хочу сделать его частью себя, впитать. Окончательно, чтобы стать им на какую-то жалкую долю. Опять. Я кусаю и зубы начинают болеть. Слишком твёрдый и слишком большой. Я кусаю и десны кровят. Я душу его, но задыхаюсь сам. Бельмо на глазу, проморгаться нет мочи. Исчезни, но останься. Останься, но уйди. Уйди, но вернись. Я бросаю, я ищу, я подбираю. Прижимаю к груди, кормлю. Плесневелой кашицей с пальцев. Отрываю, отклеиваю, отшиваю. Ненавижу. Что ненавижу — не знаю. Чего боюсь — не помню. Что происходит — не понимаю. Слёзы и тряска в живой руке. С недавних пор живой. Горло дерёт приторной и тошнотворной сладостью. "Что случилось? Ты точно в порядке?" Я точно в порядке? Я точно? А я глазами выжрал кусок заката. И на вкус он был как блевотина после майонезного салата и самогона в соотношении один к одному. Мои ноги слишком длинные. Я хочу их отпилить. Они мешают. Там кто-то плачет за дверью. Над тяжелой головой мокрая ткань. Она пахнет болотной тиной. Я прыгаю в кусты и ору невменяемо. Я хочу говорить честно и открыто, но издаю только стоны сожаления. Подхожу к тебе сзади и бью гаечным ключом по затылку. А ты уже сзади, ты уже растворён, как в ацетоне. Тебя вроде нет, но вот только полное исчезновение — такая же глупость, как и возникновение из ниоткуда. И если оно где-нибудь и произойдет, то точно не на нашей планете. Не на нашей планете, где есть имена, где по ночам слишком зябко, а по утрам слишком сонно. Не на нашей планете, где я из счастья вычленил для себя драгоценное страдание. Я здесь не местный. Я хочу свалиться на асфальт. Звезды кружатся перед глазами, но фокус утерян окончательно с детства. Я проклятый змей. Обвиваю склизко и мерзко твоё тело. Ломаются позвонки. Чьи — не знаю. И гудят они знакомо, как трансформаторная будка. Отдай мне то, что есть у тебя внутри. Отдай мне то, чего там нет. Иначе я расплачусь. И это никому не понравится. Не понравится. Как не нравится вид того, что я храню под слоями заношенной ткани. Эта гниль и дыры. Это копошение богомолов. Этот тошнотворный и приторный запах зефира. Я на вкус как прокисший суп. Ты на вкус как засошая кровь. На тебе горит одежда, а я мерзну, ловя языки синего огня. Твои лапмочки сдохли раньше бабочек. Мои бабочки превратились в куколок. С этими куклами никто не будет играть. А поломанные кости — не пазлы. Я брошу это раньше, чем сигареты. Я брошу это раньше, чем стану чистым. Я брошу попытки. Я брошусь в воду. Нарисую картину на воде по памяти, но это не повторится. Остаётся только надеяться, что, вскрыв посмертно мою черпную коробку, кто-то увидит там твою фотографию. Где у тебя три глаза, а во рту — циферблат. Но это пока так, предсказание. Заведомо дурной предвестник.