[15]

Помнится, когда мы были совсем ещё малы, у нас вечно были измазаны грязью рты. Так, словно мы становились на четвереньки и по-настоящему ели землю. Странно это себе даже представить. Да и не было такого на самом деле. А откуда были эти земляные разводы на щеках — я не помню. А ещё у нас были тонкие, как спички, руки и ноги. И тем не менее, мы ими хорошо бегали. Особенно от одичавших собак или обозлившихся на наши шалости взрослых. Мы вечно подцепляли всякие болячки, но почти все их переносили на ногах. Как сейчас помню — зелёные сопли, гнойные раны, стоматит. Остальные озвучивать не буду. Там чем дальше, тем противнее. У реки мы умудрились сделать землянку, хотя это не под наш возраст была задачка. И она была даже уютной. Спать там было не очень приятно, зато болтать часами или просто отдыхать после беготни — отменно. Мы часто сбегали в эту землянку и прятались там дни напролёт. Мамы и папы нас не искали. Потому что мам и пап у нас не было.

***

Какой-то нездоровый движ в обычно тихой богадельне. И меня этот нестандартный перформанс явно привлекает, притягивает к себе, неистово манит. Как распоясавшееся кострище, бесконтрольно разбрасывающееся языками огня в случайные стороны. Хватаешься — обжигаешься. Бросаешься в кучу-малу — исчезаешь. Обет растворения. Смиренное жертвование своей целостностью и сохранностью. Болтовня не стихает ни на миг, она разнится, взрывается в воздухе громогласными вскриками и заливистым смехом. И я сижу почти в эпицентре, ловлю глазами движения, вникаю в слова, ныряю в контекст, понимаю, чувствую, думаю. Они мелькают передо мной сбивчивыми сигналами. За всеми сразу не уследишь. Но каким-то образом я умудряюсь сохранять в разумении целостность общей картинки. Лицезрею общее умопомешательство. Беспечная погибель. Вокруг шум и лелейное наслаждение. А я на их фоне — сереющее бельмо. Незначительный, тихий и маловажный аспект будничной посиделки. Обо мне забывают, стоит отвести взгляд. Просто я в головах не умещаюсь. Стоит закрыть глаза — я снова в лесу. Один, как всегда. В полном вакууме и оцепенении. Мёрзну и бормочу себе под нос какую-то бессмыслицу. Меня никто не слышит. А за спиной трещит и колотится мой собственный разум — сухая ветка. Ветка в веревках и ленточках. Ветка без коры. Я ничего им не расскажу. Я не поведаю им о спасении. Мне проще оставить это в себе. Всё равно не услышат. Всё равно не поможет. Всё равно им это не нужно. А мне и подавно. Мне проще сбежать. Необузданно, дико, бросаясь матом себе же в след, выкручивая свои пальцы только ради приличия — оскорбить, сбить с толку, напугать. Это приличнее, чем уйти молча. И уж явно приличнее, чем остаться.

***

— Интересно, что будет в конце... мы так и потрахаемся ведь. Вроде смешно. Попервой. Глупо. И абсурдно. А с другой стороны... я понял: часы капают, время отсчитывает песчинки. Жизнь не будет больше ждать. Она не даст больше второго шанса. Если я не схвачусь за него в этот момент — время истечёт. А он — уедет. И мы больше никогда не будем так же близки и свободны. Подобных шансов больше не будет. И это оказалось в разы страшнее, чем пожалеть потом о содеянном. По-настоящему страшно — пожалеть об упущенном. Я ясно понял, чего хочу. Поцелуев по десять минут без возможности оторваться, трахать его рот своим языком, ставить колено между расслабленных ног, ощущать там же его колено, стянуть футболку, искусать грудь, оседлать, потом прогнуться, потом позволить придушить и искусать мне все бёдра, сжимать его задницу, оттягивать за волосы, кричать и ничего не прятать. Я курил и понимал, что сделаю всё. Потому что дальше — сущий мрак. Его и вовсе нет. Есть только этот момент. Он и я. Глупые и жадные. Голодные и молодые. Обезбашенные. Думать не хотелось. Хотелось, чтобы он меня уже наконец укусил. Дикость какая-то честно говоря. А может быть и нет. Тут с какой стороны посмотреть. Для будущего меня это было уже чем-то привычным. Для прошлого — ещё тем шоком. А сейчас — просто волнительно, смешно и немного неловко. Что-то изменилось. И меня пробрало на гордость тем, что эти перемены — моя личная заслуга. Я сам захотел, я сам всё это построил. Не жизнь отвалила мне милостыню, а я ей задал жару. И это воодушевило. Правда... Я не особо впечатлился самим результатом перемен. Они... странные. Эйфория наступила только от общей их своевольности. И это плохо. Только я этого не понимал попервой. Да и чёрт с ним. — Такой ты... хороший, блин, — просто улыбка, просто шелест слов. Я затягиваюсь сигаретой и улыбаюсь в ответ. Но дрожь по коленках какая-то неприятная. А стена за спиной холодная-холодная. Ко всему прочему у меня заложило нос. Вокруг меня вьётся дым в перемешку с руками-змеями в попытках сжать, подмять, обласкать. А я не противлюсь вроде. Чужое тело теплое, пахнет человеком и распологает к близкому контакту. Кожа сухая, но гладкая. Почему-то хочется её укусить, поцарапать, надавить до синяка, оставить ссадину или засос. И я что-то из этого точно делаю. Тошнит от выпитого, хочется забиться в уголок и закрыть голову руками. А я тычусь носом в шею и начинаю слезить уголками глаз. Почти незаметно. — Мой хороший... — смешок над ухом, а меня как током бъёт. И голова кружится. Да и вес чужого тела, давящий на моё, начинает явно ощущаться. Какая-то кость больно давит в ребро. А у меня подскакивает кадык. — Ой, отцепись, а... — шикаю и толкаю. Не нравится. Никому из нас. Только никак не понять, зачем мы это делаем.

***

Из бездарно потраченного у нас было: время, несколько унылых пачек сигарет и презерватив. Хотя, конечно, бездарность потраченного оценивалась субъективно, а потому фактом не являлась. Меня вообще всё устраивало. Жалеть было не о чем, потому что ничего лучше представить не получалось. Я какого-то черта засыпал в майке, но без трусов. Засыпал из ряда вон плохо. Это вообще нельзя было назвать засыпанием. Он дрых, уткнувшись в подушку. В дверь скреблась кошка. В силу вступал туманный и прохладный рассвет. Похожий рассвет мы уже встречали недавно. Правда, не при таких обстоятельствах. Я кое-как краешком сознания приценивался к общему погрому, который мы устроили. Не сегодня, а вообще. Но сегодня, конечно, усугубили его значительно. Плевать, завтра приберемся. Так думал я. Хотя и на следующий день мы не прибрали. Нашли только кое-как этот бестолково использованный презерватив и выкинули. Лучше б мы в него воду набрали и со второго этажа сбросили, конечно.

***

Ты на долго, если не навсегда, останешься постфактум частью этого города. По крайней мере на те мгновения, когда я сам буду находиться здесь. Через призму моих воспоминаний. Через бельмо на моих глазах и иллюзии слуха. Через вкусы, запахи и мысли. Ты теперь в предметах и атмосфере. В одеялах, в покрывалах, в коврах и даже моих одеждах. В моих кружках, в вилках и ложечках. В плоть до моих кожных покровов, пусть с них и сходят неумолимо быстро все следы. В тропинках, обхаживаемых нами, в траве и колосьях, в которые мы падали. Ты даже в блохах, которые прыгают мне на ноги с пола. Ты в огромных тапках моего отца. Ты во снах и в словах. В мордашке моей кошки. В лавочке под деревом и пепельнице, хотя она переполнилась и я её уже опустошил. Ты в песнях, которые я теперь слушаю. А ещё ты в моей смелости. Почему-то только после того, что было, я стал гораздо смелее в собственном городе. Пока я храню это, пока оно окружает меня и обнимает, обласкивает, я чувствую себя хорошо. Я чувствую себя. Я живой и живущий. Ты как след на снегу, который вскоре запорошило новой метелью, но он всё равно останется, потому что он был, его кто-то видел, о нём знали. Этот город тебя полюбил. Хотя, конечно, больше ты полюбился полю и лесу. Туда больше не хочется никого водить, потому что никто из новых гостей не сможет оказаться настолько близко душой ко всему этому, прикоснуться, оставить частичку себя так же искренне, как это сделал ты. А ещё ты любим мною. Не знаю, больше ли, чем лесом и полем, но ты любим мною, ты дорог, не только за то, что говорил или делал, но и за то, что ты просто был. За то, о чем молчал или чего не сделал. Пусть мы сто раз ничего не успели, пусть идей и планов было больше, но для меня ценно даже то, чего мы не сделали. Это хорошо. Это правильно. Так, как оно было. Так, как оно осталось. Я не могу сказать, чем ты мне так нравишься. Уже говорил это, но скажу снова. Ты нравишься потому что это ты. А не за то, какими качествами обладаешь или не обладаешь. Ты, кажется, далеко не первый человек, к которому я нечто такое теплое испытываю. Хотя, может, я и не прав. Но тем не менее, не смотря на мой мнимый багаж связей, ты среди них особенный и неповторимый. Я почему-то очень рад, что испытываю по отношению к тебе столько ярких и пестрящих эмоций. В окраске моих воспоминаний и чувств ты как раз становишься невообразимо ярким и разноцветным уёбком.

***

"Уёбище в крапинку" — меня самого так никто и никогда не называл, хотя казалось вполне закономерным подобное прозвище. Наверное, оно было слишком длинным, потому никому и в голову не приходила идея так меня величать. А я и был по натуре этим самым уёбищем в крапинку. Весь целиком как несуразное месиво из несочетаемых характеристик. Большую часть времени вёл себя тихо, был со всеми вежлив и мил. Потом пакостил и ехидно скалился. Потом искренне извинялся. Всех вокруг себя любил. Тут же ко всем испытывал отторжение. Я не понимал, что я такое. И уж тем более мне было невдомёк, какую именно роль я занимал здесь. Казалось, вообще никакую. Я ведь ни к старшим, ни к младшим на самом деле не относился. Ни туда, ни сюда. И с этой мыслью жилось даже спокойнее, по правде говоря. С мыслью, что я обособлен. Хотя я знал, что на самом деле являюсь поистине самым скучным и серым, самым вялым, боязливым и скользким типом из всех. Каждый, кто окружал меня, имел хоть на каплю интересную личность. А кто-то располагал и несколькими личностями, в чём я им немного завидовал даже. А я... Я мыльный и мутный островок неопределенности среди ярких и стойких засохиших пятен разноцветных красок. И мне бы очень хотелось походить на них. Как-то выразить себя, заявить всему миру, что я тоже в чем-то особенный, в чем-то уникален. Но я, к сожалению или к счастью, так и остался фоновым персонажем, ограждённым от роли главного героя каким-то вакуумом. Я так и остался на вторых ролях. Сколько бы не пытался стать интереснее — находились другие, более самобытные, вольные и своенравные. Я про них ничего плохого говорить никогда не стану. Они заслужили того внимания, тех похвал и признания. Но больше всего я завидовал ему — самому свежему, самому яркому уёбку. Но та нежность, что я испытал к нему единожды, сложно не давала зависти почернеть. По крайней мере до поры. Жаль, что по ту сторону у меня так и не вышло с концами уйти. Я бы мог сбежать туда навсегда. Чтобы не ждать чудес, не гнаться за признанием, не выжимать из себя последние соки только чтобы измениться. Я верю, что однажды туда попаду. Когда расплачусь со всеми по счетам. Заглажу вину, приму извинения. Отдам долги, выполню обещания. Тогда поток сам меня заберёт. В противном случае — конец будет весьма трагичен.

***

Каждый лажал по-своему. Каждый. Среди всех, кто меня окружал, никто не отличался вылизанностью и чистотой морального облика. Первой гнидой был я, потом по градации от самого упитанного и до самого хилого выстраивались все. Идеальных людей в принципе не бывает, это очевидный факт. Но в нашем обществе фактом было еще и то, что почти никто не пытался скрывать свою грязь, все вываливали это наружу, на всеобщее обозрение. Некоторые скрывать пытались. В том числе я. Получалось ли? Нет, конечно. Когда мы сбивались в кучу, мне это напоминало сборище отбросов, ищущих спокойный уголок в целом мире. Все знали о себе главное — о наличии явных недостатков и косяков, об искаженном восприятии морали, о грехах в конце концов, о склонностях к тому, что человеку не должно быть свойственно. Все знали, но никто ничего с этим не делал. Стены принимали нас такими, какие мы есть. Отбросами, запятнанными и гниющими, как морально, так и физически. Калечущими и искалеченными. И мне это нравилось. Нравилось видеть в окружающих меня людях не только хорошее. Нравилось знать правду и принимать её. Знать о том, что человек напротив неоднократно "оступался" и планирует оступиться ещё... но при этом протягивать ему сигарету и спрашивать: "Ну как там?" Не нравилось мне другое — моих пороков никто так охотно не принимал. Не думаю, что я ошибался больше остальных. Не думаю, что во мне было меньше раскаяния (мне казалось, мы вообще не раскаивались, и оно хорошо). Меня судили за собственное восприятие себя, меня судили за любовь, меня судили за шрамы, меня судили за необдуманные подлые поступки или колкие слова. И мне так хотелось чтобы однажды каждый стал смотреть только в свою тарелку. И мне так хотелось больше не оправдываться. И мне так хотелось чтобы мне позволили гнить, как и всем остальным, чтобы не копошились руками в моих органах, не перебирали их. Здесь не было идеальных. И не должно было быть. Я знал все их пороки, я собирал их, как коллекцию, но не высказывал никогда своего мнения о чьём-то моральном облике, никак не комментировал чьих-то проступков. Потому что мы все мусор. И плесневелый хлеб ничем не отличается от клочка волос из слива или окровавленного пластыря.

***

Как-то я просыпался раз десять. Открывал глаза. Но сон не исчезал, а потому я снова жмурился и нырял в него. Мне снился ты. Как мы лежим, переплетая ноги, и что-то обсуждаем, пытаясь прийти к какому-то важному решению. То ли загадать каждый свое желание, то ли накастовать какую-то магию. А если загадать чтобы у нас двоих были члены? Нет, а если загадать поменяться половыми органами? Нет, а если загадать поменяться половыми органами и вместе с этим ногами? Нет, а если загадать ходячие ноги или неходячие ноги? А у тебя, кстати, ходили ноги до этого? А если загадать по лишней ноге, чтоб их на двоих было шесть? А если загадать поменяться ногами с Олегом? Не знаю, кто такой Олег, но у него должны быть ноги, ходячие или неходячие. И вот я параллельно с этим сном просыпаюсь раз за разом. И ты пропадаешь. А я продолжаю быть. Но будто что-то понимаю в этих паузах и они меня вообще не смущают. Потом возвращаюсь обратно в сон как ни в чем небывало. И в какой-то момент всё это доходит до крайней точки, мы ответственно и крепко обнимаемся и понимаем, что желание загадано у каждого. Только вот ещё понимаем, что ничего не изменилось. Но ты мне говоришь, что могло измениться, просто мы этого теперь не замечаем, потому что желание исказило нашу память. И вот мы лежим и пыиаемся вспомнить, ходили ли у нас обоих ноги и у кого изначально какие были половые органы. И у кого по логике вещей больше шанс, что он был неходячим инвалидом до желания. Был момент с моим больным горлом, но я его плохо помню. Будто бы если бы кто-то из нас загадал чтобы у меня не болело горло, то тогда все люди на свете потеряли бы возможность дрочить.