Глава 11 — Лу совершает незапланированную покупку

      Лу хваталась за горло, прикрывала ладонью рот, сдерживая всхлипы и плач, вырывающийся наружу. Горе захлестнуло её, накрыло с головой и душило. Сколько боли пережили псионики за десятилетия, за сотни лет. Признанные непригодными, «грязными», они считались отбросами человечества. Едва у них появился шанс освободиться от унижений, как кто-то снова пытался отнять у них право быть счастливыми. Кто-то посягнул на то, что люди, псионики и чистые, тысячелетиями оберегали как высшую ценность: потомство.       Она пыталась выкарабкаться из отчаяния, утереть слёзы, остановить рвущееся из груди рыдание, лишь бы Кей не вышел и не увидел её в таком состоянии. Ей не хотелось, чтобы он чувствовал это.       Никто не последовал за ней. Лу всё равно задушила подступившую истерику, где-то в горле, где она встала комом поперёк дыхания.       Лу всё ещё не знала, беременна ли. Сработала ли инъекция? Прикинула: для первых результатов нужно ещё неделя, может полторы. Мозг подсказывал: иди к Иво, расскажи ему всё прямо сейчас.       У мадемуазель по коже пробежал холодок. Это означало только одно: неминуемое избавление от ребёнка, если у них получилось.              Она вернулась в помещение спустя десять минут. Глаза, как она ни старалась, выдавали произошедшую истерику. Кей и Ребекка тактично промолчали, продолжая беседовать о чём-то своём. Лу тихо села обратно за стол, коротко извинившись за случившееся.       — Невыносимо думать, что кто-то снова пытается навредить псионикам, — пояснила она как могла логично.       Внук с бабушкой послушно кивнули. Ребекка уточнила, остались ли у них к ней ещё вопросы. Лу и Кей заверили, что этой информации более чем достаточно. Они решили вернуться в Нью-Пари, дорога займёт ещё час-полтора, а за окном уже темнело. К тому моменту, как они доберутся до города, будет ночь.       В машине стояла звенящая тишина. Стоун ёрзал на сиденье, не зная, как подступиться к напарнице. Её эмоции были как шипы — колючие и неприступные. Лу злилась, печалилась, что-то разъедало её изнутри. В конце концов, она нашла в себе силы заговорить первой:       — Признаться, я устала как собака. Может, Термитник отложим на завтра?       — Конечно. Уже поздно, — плечи Кея, едва расслабившиеся, снова напряглись. К гадалке не ходи — Лу намеренно оттягивала визит.       Ничего другого она не пояснила. Стоун молча вёл машину, позволяя Лу, обессиленной, дремать всю дорогу. Когда она провалилась в лёгкий сон, и мысли на время отпустили её, он испытал облегчение. Прежняя Лу куда лучше держала чувства под контролем, голова у неё была холоднее.       У здания Инквизиции Лу выскользнула из машины, поправила капюшон и, повернувшись к Кею, опёрлась рукой о дверцу.       — Прости. Что-то я расклеилась. Завтра обязательно поработаем как следует.       Кей наклонился к окну. Улыбка его была усталой, но искренней.       — Лу, не извиняйся. Ты уже сделала больше, чем можно было ожидать. Ты нашла важную зацепку. Но только помни, ладно?.. Ты не одна. Помимо Иво у тебя есть друзья.       Она слабо кивнула, пальцы на мгновение задержались на краю двери.       — Спасибо, Кей.       Они обменялись взглядами настоящих друзей. Лу отступила, позволив двери закрыться. Машина мягко тронулась и исчезла за углом. Тогда она медленно повернулась к массивным дверям Инквизиции.       Ночное здание было почти безмолвным. Охрана на входе кивнула с вежливым равнодушием, где-то в глубине холла звучали голоса дежурных диспетчеров. Несколько сотрудников, углублённых в свои дела, прошли мимо, не обратив на неё внимания. В Инквизиции редко царил хаос, все было привычном мрачным и спокойным. Слишком спокойным для того, что творилось внутри неё.       Лу пересекла холл, поднялась на лифте на верхний этаж и остановилась перед дверью офиса Приора. Подумала, что Иво, скорее всего, всё ещё там, сидит за столом, склонённый над сводками, со свойственной лишь ему хмурой сосредоточенностью. Она нажала на ручку.       Внутри оказалось пусто.       Горел только фоновый свет — тусклый, желтоватый, отбрасывающий мягкие тени. Бумаги на столе лежали аккуратно. Чашка на столе пуста. Стул отодвинут, как будто Иво на встал и отошел. Надолго? На минуту? Лу выдохнула, прошла к стене и откинула тонкую панель за книжным шкафом, движение ставшее привычным и домашним. Щелчок, и скрытая дверь открылась, обнажая узкую лестницу вверх.       Она поднималась, придерживаясь за перила, пока приглушённый звук не достиг её слуха.       Музыка.       На полуслове Лу поняла — Иво изливал душу виолончели.       В гостиной было темно. Только из распахнутых балконных дверей лился рассеянный свет. Лу прошла вперёд почти неслышно. Сердце билось несмело, неровно, будто боялось нарушить хрупкость момента.       На балконе, окружённый ночным воздухом и сиянием города, сидел Иво.       Она видела, как кожа на его руках покрылась мурашками, то ли от холода, то ли от подобранных драматичных нот. При виде Иво сердце Лу рухнуло внутрь, разлетелось на осколки и расплескалось по венам. Она лишь на секунду вернулась в квартиру, стащила с дивана плед и подушки. Вернувшись на балкон, бросила их рядом с его ногами и упала рядом. Музыка стала тише, спокойнее. Чувствуя себя бродячим котёнком, Лу старалась свернуться в клубок, сжаться до состояния точки, исчезнуть, схлопнуться в космическую пыль.       Когда Иво закончил, она так и не сдвинулась, как тигр, охраняющий хозяина. Он отставил инструмент.       — Холодно, Лу.       Девушка не отреагировала. Приор наклонился и погладил её, так нежно, словно пропасть между ними не росла с каждым днём.       Сначала это был просто судорожный вдох. Потом ещё один уже срывающийся на рыдание. Лу зажмурилась, зарылась лицом в подушку и зарыдала — зло, неостановимо, будто внутри что-то лопнуло, как трос на пределе натяжения.       Лу толком не знала, почему плачет. То ли от осознания совершённой ошибки, то ли от обиды на внезапную скрытность Иво, именно в тот момент, когда он был ей особенно нужен. Мысли путались, а сил хватало лишь на бессвязный, судорожный плач.       Иво мгновенно оказался рядом. Опустился на колени, обнял её осторожно, будто боялся, что она разобьётся в его руках. Она дрожала под ним, как тонкий лёд под сапогами на озере. Вздрагивала при каждом прикосновении, но не отстранялась.       Он чувствовал её боль, слышал и разделял.       «Это я, — думал Мартен, прижавшись лбом к женской лопатке. — Это из-за меня. Из-за того, что я не сказал. Что не могу сказать».       Он знал, что ускользает от неё. Каждый день неумолимо быстро возрастает дистанция. В этой трещине между ними росло не только молчание, но и нечто другое. То, чему Лу сама не могла, или не хотела, дать имя.       Она оттолкнула его.       — Не надо, — прохрипела она. — Не трогай меня.       Иво не отступил. Просто остался рядом, на расстоянии вытянутой руки и ждал.       Она всхлипнула, приподнялась, взглянула на него воспалёнными глазами, и вдруг снова уткнулась лбом в его плечо, как будто её отбросило назад, рикошетом в их общее прошлое. Иво обнял девушку крепче, чувствуя, как она вновь начинает дрожать, на этот раз не от холода, а от усталости, боли и бессилия.       Иво гладил её волосы, шептал:       — Прости. Прости меня.       Лу не отвечала. У неё не осталось слов. Только пепел сожалений который тянулся за ней с того самого дня, как она вколола себе препарат.       Иво молчал. Он бы предпочёл треснуть по швам сам.       Лу дрожала, как осиновый лист и Иво предпринял очередную попытку увести её. Она наконец поддалась.       Иво метался. Если бы он прямо сейчас всё ей рассказал, если бы объяснил, чем вызваны его сомнения… Лу непременно бы поняла. В ней было столько внутренней силы, столько свободы, что, пожалуй, их хватило бы на двоих. И всё же он знал, что она расстроится.       «И это я ещё не сказал ей про результаты анализов...»       С одной стороны, он не может ничего исправить сейчас, это дела прошлых лет. С другой, чем дольше он оттягивал разговор, тем сильнее Лу накручивала себя, терзала, придумывала небылицы.       Тело Лу содрогалось от всхлипов. Он видел: несмотря на её стойкость, она всё ещё юна, горячна. А он разбивает ей сердце.       У Лу не было сил говорить, задавать вопросы, искать в его глазах ответы. Иво молча снял с неё влажную от дождя и слез одежду, уложил на кровать. Лу уткнулась носом в его грудь и рыдала, пока хватало сил. А когда не осталось и их, провалилась в сон, сопровождаемый адской головной болью.

***

      Утром Иво в квартире уже не было. Лу сверилась со временем, его хватало на душ, быстрый завтрак и три минуты постоять перед дверью, прежде чем выйти в кабинет Приора. Там она застала хозяина помещения. Он предложил ей сесть и подождать «остальных». Лу, погружённая в молчание, устроилась на краю дивана так, чтобы колонна скрывала её от Иво.       Вскоре появился Марк Жонсьер, а следом за ним и Кей Стоун. Все заняли привычные места: Мартен — в кресле, Жонсьер — развалился напротив Иво, с видом скучающего наблюдателя, хотя напряжённая челюсть выдавала обратное. Кей сел рядом с Лу, она чувствовала, насколько он напряжён, будто в любую секунду готов сорваться с места и кого-нибудь покусать.       Обменявшись короткими взглядами, они перешли к делу.       Лу заговорила первой сухо и без эмоций. Перечислила находки сделанные за последние дни. Прямых доказательств было немного, но тревожную информацию от Йонаса она выделила особо: смена приоритетов в протоколах, отстранение от работы с эффективным составом ради менее действенного аналога.       — Это выглядит как намеренное отвлечение внимания, — деловито заметила она.       — Всё сделали, чтобы исследование свернули, — сказал Иво. Он не гадал, а был в этом уверен так же, как в себе.       Но настоящий удар нанесла вторая часть её рассказа. Информация от Ребекки Стоун изменила атмосферу в комнате мгновенно.       Повисла тишина. Даже Жонсьер, человек, повидавший многое, замер побледнев. Иво, до этого сдержанный, опустил взгляд, будто не мог вынести самой мысли о происходящем. Это было больше, чем ошибка или халатность. Походило на умышленное вредительство. Или, что ещё хуже, на инструмент скрытого контроля.       — Мадам Стоун уверена в своих выводах? — уточнил Жонсьер ища ошибку.       — Это не выводы. Это принцип действия препарата. Никаких гарантий. Мы даже не знаем, в какой из модификаций он использовался и с какой целью, — вспылила Лу.       — Тем не менее, — подхватил Кей, — сам факт его упоминания уже тревожен. В его применении нет никакой логики.       — Исследование закрыли семь месяцев назад. Первые упоминания о сыворотке в Сети появились около пяти месяцев назад… — Мартен сложил кусочки мозаики, — значит, у первых её получателей уже могли появиться последствия. Никто ещё не успел бы родить… но сколько успело забеременеть?       Жонсьер, который сам познал отцовство в полной мере лишь пару лет назад, сидел с выражением безмолвной скорби. Он, как никто из присутствующих, знал, что такое потеря. Лу наблюдала за ним украдкой, пытаясь угадать, о чём он думает. В этот момент она чувствовала в нём что-то родственное. Они оба тосковали по упущенному.       — Нам нужен доступ ко всем случаям беременности псиоников за последний год, — коротко сказал Иво. — Сводки по осложнениям, прерываниям, послеродовому состоянию. Чем больше, тем лучше.       — Это же медицинская тайна, — заметил Кей.       — Я в курсе, — прищурился Мартен. — Но как Приор Инквизиции, могу запросить обезличенные отчёты. Придётся оформить ордер, собрать кипу бумаг. Пара дней, если повезёт.       Он замолчал, словно прислушиваясь к собственным размышлениям, потом продолжил:       — Тот кто стоит за этим… узнает, что мы начали копать.       После совещания Иво всех отпустил. Собранное зафиксировано. Выводы озвучены. Дальше начинался административный ад, в котором даже Иво выглядел скорее терпеливым архивариусом, чем стратегом. Жонсьер вернулся в кабинет. Лу и Кей вечером должны были сопровождать Иво на мероприятие.       — Отдохните, — бросил он мимоходом. — До вечера немного. Лучше прийти в себя.       Он смотрел в сторону, то ли чтобы скрыть эмоции, то ли чтобы Лу сама поняла, как ему важен её покой.       Пользуясь передышкой, Лу решила забрать мотоцикл. Иво вызвал для неё водителя, она пообещала вернуться пораньше чтобы подготовиться.       Когда за стеклом вырос дом, уже почти привычный и знакомый, Лу не сразу двинулась с места. Несколько секунд смотрела на ступени, на вьюнок, ухоженно-хаотично расползшийся под окнами.       Она вошла, не включая свет. Внутри пахло тишиной. И ещё пылью и осевшими несказанными словами. Она шла по коридору, скользя пальцами по мебели. Заглянула на кухню. В ванную. Остановилась в гостиной.       На душе скреблись кошки. Она вспомнила.       Как Иво приносил сюда плед и подушку, когда она засыпала в кресле за книгой. Или как еще неделю назад она мечтала, что сможет проводить с ним пикники на заднем дворе. Вспомнила, как они обжимались на кухне и обсуждали не устроить ли им здесь ремонт.       Лу села на край кресла и сжала пальцы в кулак.       Хочется остаться.       Она решила: надо поговорить с Иво. Надо. Потому что я хочу сюда вернуться с ним.       Лу ушла в гараж, сняла чехол с мотоцикла. Солнечный луч скользнул по металлу. Завела двигатель, проверила сигнализацию, убедилась, что всё закреплено и стартовала.       Опомнилась лишь к вечеру. Объездила все дороги, известные и неизвестные, гнала, будто опаздывала на тот свет, закладывала виражи, подрезала. Всё, чтобы почувствовать себя живой. Чтобы изгнать печаль. И только сидя за рулём, она на минуты забывала о раздирающих её противоречиях.       Там же, на автостраде, она решила: пока ничего не говорить Иво. Подождёт. Если не беременна, то и говорить не о чем. Пусть он никогда не узнает. А если да… тогда скажет. И они что-нибудь придумают. Ей хотелось в это верить.       Перед возвращением в Инквизицию заехала на станцию подзарядки и провела там ещё полчаса. Вернулась под вечер, усталая, но собранная. Через приоткрытую дверь кабинета она увидела Иво склонившегося над планшетом. Он поднял взгляд, слабо улыбнулся. Лу кивнула, прошла мимо, поднялась наверх, затаилась в квартире.       Ритуал подготовки начался почти автоматически. У гардероба она долго выбирала наряд. Всё казалось не тем. Одно — слишком вызывающее, другое — слишком строгое. На третьем платье рука её замерла.       — Если ты позволишь, — голос Иво раздался мягко, сдержанно, — я кое-что выбрал для тебя. Платье и обувь.       Она не обернулась сразу. Тело отреагировало настороженностью, привычка, выработанная за последние недели.       Лу медленно повернулась. Взгляд — холодный. Губы — плотно сжаты.       Но потом, поверх раздражения, нахлынуло воспоминание: дом, тишина, желание вернуться.       Она ничего не сказала. Просто кивнула. Иво шагнул вперёд, поставил перед ней две коробки. Лу приоткрыла первую и замерла.       Платье было… странное. В хорошем смысле. Как будто сотканное из света и металла: тонкий силуэт, ткань с переливом, расшитая металлическими бусинами. Не девчоночье, а для той кого звали «воином».       На губах невольно появилась тень улыбки.       — Хороший знак? — осторожно спросил Иво.       Она молча открыла вторую коробку. Туфли. Почти воздушные босоножки с низким каблуком. Очень красивые, почти как из сказки.       Лу подняла глаза на Иво, уверенная, что он видит, как быстро оттаивает ее сердце.       — Я помню, как тебе понравились такие… в одном из доштормовых фильмов. Нашёл кадр, сделал заказ, они только для тебя.       Мартен помолчал. Голос стал тише:       — Я знаю, ты злишься. И имеешь право. Всё это… — он кивнул, будто указывая на расследование, попытки забеременеть, — слишком тяжело. Особенно для тебя. Я понимаю.       Он развёл руками:       — Не жду прощения. Просто… хотел сделать что-то приятное.       Лу коснулась платья, потом ремешка босоножки.       — Это не искупает всего, — голос её всё ещё строг, но уже с ноткой усталости, нежели раздражения. — Нам предстоит многое обсудить. Очень многое.       Она замолчала.       — Но… — её взгляд снова нашёл его. — Сегодня я не хочу думать обо всём этом.       Иво кивнул ей с лёгкой улыбкой.       Он расскажет ей. Не сегодня. Завтра. Пока не стало слишком поздно.       Лу, впервые за несколько дней, тоже кивнула ему в ответ.       Она расскажет ему. Как только узнает ответ на главный вопрос.

***

      Туфли были до обморока удобны. Лу страшно было представить, сколько они стоили, вероятно непозволительно дорого. И всё же её подкупало то, что Иво позаботился о такой, казалось бы, мелочи. Этот жест напоминал, каким Иво Мартен умел быть — заботливым, внимательным, чутким. Она подумала, что, должно быть, есть что-то ненапрасное в том, что, несмотря на тяжесть переживаемого ими периода, оба в один и тот же день почувствовали друг к другу что-то нежное.       Мероприятие оказалось куда более пафосным, чем ожидала Лу. Высокие потолки, хрустальные люстры, музыка в духе «золотого века», и зал, наполненный гладко причёсанными мужчинами в смокингах и женщинами, чьи наряды скорее напоминали произведения искусства, чем одежду.       Лу, сдержанно улыбаясь, шла под руку с Иво. Внутри неё было знакомое ощущение неловкости. Слишком много золота.       Но она помнила его просьбу. Поэтому при каждой остановке, с каждым новым гостем, она включалась: внимательный взгляд, лёгкий наклон головы, правильно подобранные слова и комплименты. Псионичка не просто здоровалась. Она заставляла себя говорить. Иногда, с лёгким вызовом, по-своему.       — Какая радость, что о псиониках, наконец, начали думать не как о ресурсе, а как о людях, — говорила она кому-то с улыбкой, чуть раздвигая губы. — Особенно о детях. Представьте: вы даёте им не просто возможность учиться в комфортных условиях, вы даёте им будущее.       Кей, державшийся недалеко, чуть приподнял бровь, услышав её речь. А Иво, когда они отошли, едва не рассмеялся, наклонившись к ней:       — Ты так льстишь, что мне становится плохо.       — Молчи. Я — воплощение общественной пользы.       Они переглянулись, в глазах Лу мелькнуло веселье. Хоть на миг она почувствовала лёгкость.       Вскоре гостей пригласили к столикам. Лу с Иво, впереди, как и подобает Приору. Белая скатерть, хрустальные бокалы, всё блестит и переливается, словно они сели внутрь коробки с рождественскими украшениями. Ведущий, с голосом профессионального актёра, объявил, что параллельно с ужином состоится аукцион. Вырученные средства пойдут на строительство нового интерната для псиоников — более комфортного, современного и безопасного.       Лу медленно моргнула. Вот оно.       «Крэп», — мысленно пробормотала она, глядя на серебряные ложки и миниатюрные башенки из деликатесов.       На эти деньги можно было построить не интернат, а город.       «Можно было остаться дома, пожевать полуфабрикат и отдать всё на дело. Но нет. Устроим спектакль щедрости на фоне фуа-гра».       Иво поймал её взгляд. Она не сказала ни слова, но он прочёл всё. Абсолютно. Под столом его рука легла ей на бедро. Осторожно, но твёрдо ладонь обхватила ногу. Пальцы принялись успокаивающе поглаживать ее.       «Расслабься. Это их игра, таково уж общество», — будто говорил он этим прикосновением.       Лу не отстранилась. Наоборот, её пальцы легли поверх его руки. Ей отчаянно хотелось оказаться не здесь, а дома, с Иво, который бы сжимал её бедра. Чтобы они вспомнили, как тоскуют друг по другу. Как умеют любить.       Зал гудел приглушёнными голосами, вспышками смеха, звоном бокалов и стуком молоточка. Богачи не скупились, выставляя на торги то, что казалось им ценным: украшения, картины с автографами исчезнувших мастеров, предметы до-штормовой эпохи. Один особенно эксцентричный гость даже предложил ужин с собой. Ставки росли. Всё происходило с ленивым азартом людей, уверенных, что терять им, по сути, нечего.       Лу изредка поднимала бровь, оценивая лоты. Среди шелухи попадались действительно впечатляющие вещи: резная шкатулка, по слухам принадлежавшая псионику-художнику из ранних времён Нью-Пари; кольцо с синим опалом, не синтетическим, а настоящим.       Но внимание Лу привлекло не это.       — Сто шестьдесят пять тысяч, — чётко произнёс голос Иво.       Кто-то тут же увеличил ставку до ста шестидесяти семи. Лу повернула голову. Мартен сидел прямо, чуть подавшись вперёд, взгляд — уверенный, цепкий. Лот — бумажная книга. Настоящая. С обложкой, страницами, изданная задолго до Шторма. Стендаль. Красное и чёрное.       — Сто семьдесят тысяч, — Иво не отступал.       Оппонент подбросил ещё немного, и Мартен забрал лот за сто восемьдесят три тысячи. Ведущий, довольный разгоревшейся баталией, пригласил Мартена на сцену: вручить номер покупки, пообещать доставку книги и, конечно, попросить прокомментировать выбор. Лу, порядком уставшая за час мотивационных речей от прочих покупателей, приосанилась и приготовилась слушать.       — Этот роман, — начал Иво, — напоминает, как любовь может стать величайшей из свобод и величайшим из проклятий. Она возвышает, как вера. И убивает, как пуля. Важно помнить об этом, когда мы решаем, во что верим. И ради чего живём.       Он не смотрел прямо на Лу, но она была уверена, фраза предназначалась ей. Девушка зааплодировала вместе со всеми, с лёгкой усмешкой. Когда он вернулся, она обернулась:       — Почему ты никогда не советовал мне её прочитать?       — Тебе не понравится, — улыбнулся Приор.       Лу вскинула бровь.       — У неё грустный конец, — добавил Иво, будто этим всё объяснялось. Лу сморщилась — в его словах была доля правды. Она не любила плохие концовки.       Некоторое время они сидели молча, плечом к плечу, наблюдая, как кто-то покупает набросок неизвестного художника за двадцать пять тысяч.       Потом Иво положил руку ей на запястье.       — Мне нужно отойти. Вернусь скоро. Не теряйся.       Она кивнула, не спрашивая куда. Он встал, сдержанно кивнул Баретти и Кею, что были позади, и растворился в пёстром движении зала. Лу осталась одна, окружённая гомоном, блеском и обществом. Ковырялась в тарелке с салатом, больше из вежливости, чем из желания. Мысли блуждали далеко где-то в загородном доме, в воспоминаниях о тихих вечерах с мужем. Вокруг зал шумел. Звенели бокалы. Кто-то рассмеялся. Официант бесшумно двигался между столиками. Иво всё не возвращался. Лу окончательно заскучала.       Голос ведущего прорезал вечернюю негу:       — А теперь… совершенно особенный лот этого вечера. Виолончель, принадлежащая Приору Иво Мартену.       Лу замерла. «Крэп! Чего?»       — Чтобы продемонстрировать её уникальное звучание, сам владелец… окажет нам честь и сыграет.       Аплодисменты, вспышки камер, повороты голов. Лу вжалась в спинку стула, чувствуя, как в ней растёт странное напряжение. Она и представить не могла, что Иво решится на нечто подобное. Он вышел на сцену вместе с инструментом. Чужой. Прекрасный. Сосредоточенный. Виолончель в его руках была не просто инструментом, а продолжением его самого. Когда зазвучали первые ноты, Лу перестала дышать.       Лёгкая, почти невесомая мелодия разлилась по залу, как тонкий шёлк. Но под прозрачной тканью скрывалось нечто иное — сожаление. Лу никогда не слышала этой музыки раньше. Он был открыт, как оголённый провод. На мужском лице эмоции, которых она прежде не видела. Кожа у Лу покрылась мурашками. Она не знала, что тянет его вниз, что точит изнутри, но видела: это больше, чем работа или усталость. Когда он закончил, зал на секунду замер. А затем взорвался аплодисментами.       Ведущий вернулся к микрофону:       — Итак, друзья, начальная ставка — сто тысяч.       Лу продолжала смотреть на Иво. Его взгляд встретился с её, то ли выжидающий, то ли вопрошающий.       Почему он решил продать её? Он ни словом не обмолвился. Решение оказалось неожиданным, даже неприятным. Лу было горько расставаться с инструментом.       — Сто двадцать, — донёсся чей-то голос.       — Сто сорок.       — Сто шестьдесят…       Она отвлеклась от мыслей, когда услышала слишком знакомую интонацию:       — Двести.       Анна-Софи Леблан.       Лу резко обернулась. Вальяжная, самодовольная, она сидела в третьем ряду, положив локоть на спинку кресла, будто играла в игру, в которой заранее знала финал. Её губы изогнулись в тонкой ухмылке. Лу почувствовала, как в ней поднимается волна злости, удивления… и чего-то ещё. Ревности? Пальцы сами поднялись. Голос сорвался с губ раньше, чем она успела себя остановить:       — Двести пятьдесят.       Тишина. Пауза. Все посмотрели на неё. Даже Иво. В его глазах мелькнули изумление и тревога…       Лу смотрела прямо на него. Грудная клетка стиснула органы.       — Три сотни, — почти лениво произнесла Анна-Софи.       Лу вздрогнула. Эта женщина делала это намеренно. Слишком демонстративно. Точно в цель.       — Триста пятьдесят, — бросила Лу, заставляя голос звучать хладнокровно.       Мгновение спустя кто-то из второго ряда повысил ставку до четырёхсот. Затем ещё один мужчина добавил двадцать, богачи всё ещё пытались участвовать в торгах, но игра постепенно превращалась в дуэль. Остальные понимали: вмешиваться, всё равно что влезть в чужую ссору.       — Четыреста пятьдесят, — снова Анна-Софи. Её усмешка была тонкой, как лезвие ножа.       Лу поняла: та делает это специально. В этот момент ей стало ясно, перед ней не просто амбициозная карьеристка. Перед ней хищница, умело выбирающая момент для удара. Теперь все в зале знали. Это не спор за виолончель. Это борьба двух женщин за мужчину, за признание, за место рядом с Приором. Если раньше никто и не подозревал о связи Мартена и Леблан, то теперь это стало очевидно. Как давно это было, уже не имело значения. Обсуждение скандала захлестнёт общество на долгие недели.       Ведущий с живым интересом следил за развитием событий.       — Пятьсот тысяч, — Анна-Софи откинулась на спинку кресла, наслаждаясь моментом, будто уже считала победу своей.       Лу сжала вилку в пальцах так, что костяшки побелели. Полмиллиона. Просто чтобы пометить территорию. Чтобы унизить. Чтобы доказать, что может.       Она выдохнула, коротко, как перед прыжком в ледяную воду.       — Миллион.       Кто-то поперхнулся шампанским. Ведущий не сразу понял, что услышал.       — Простите, мадемуазель?       — Миллион. Моя ставка, — произнесла она чётко.       Она не знала, есть ли у неё такие деньги. Точнее. точно знала, что нет. Но у Иво были. Наверняка. У него, возможно, в двадцать раз больше.       Это было безрассудно. Дерзко. Безумно. И чертовски приятно. На лице Анны-Софи впервые за вечер появилось нечто человеческое: тень раздражения, почти незаметная, но сладкая, как реванш. Она больше не делала ставок.       Ведущий выждал три удара сердца Лу.       — Раз.       — Два.       — Три.       — Продано! Виолончель достаётся мадемуазель Лу Мартен!       Шквал аплодисментов заполнил зал, но Лу слышала только гул собственной крови в ушах. Иво стоял на сцене, высокий, уверенный. Он встретил её взгляд, и в нём было столько эмоций, что Лу на мгновение защемило сердце. Она встала. Ноги налились свинцом, но шаг за шагом она приблизилась к сцене. Иво подал ей руку. Его ладонь была тёплой, крепкой. Надёжной.       — Ты сумасшедшая, — прошептал он.       — Это ты меня такой сделал, — отозвалась она, чувствуя, как дрожь уходит из тела, уступая место странному восторгу.       — Кажется, мадемуазель Мартен невыносима была даже мысль расстаться с этой виолончелью, — с озорным смешком заметил ведущий. — Ради такой страсти к искусству, можно простить всё!       Софиты били в глаза. Лу улыбалась, чуть приподняв подбородок, будто ей было легко и весело, будто миллион, просто ещё одно число в её идеальном дне.       А внутри всё шумело. От шока и того, как много глаз смотрит на неё. Как будто этим поступком она сорвала покровы со своих чувств к Иво, и теперь все их видят.       — Мадемуазель, скажите пару слов, если можно, — продолжал ведущий. — Расскажите, почему этот инструмент так дорог вашему сердцу?       Лу обернулась к микрофону. В голове бешено крутились мысли. Если сейчас она просто утащит виолончель домой, поток сплетен ничто не остановит. Она вспомнила слова Иво: мне важно, что они думают о тебе. Что ж… значит, пришло время проявить себя с лучшей стороны. Если она у неё, конечно, была. Сделав шаг вперёд, Лу мило улыбнулась и уверенно заговорила:       — Виолончель, конечно, дорога мне… не только потому, что она прекрасна сама по себе. Музыкальный талант Приора, одна из тех вещей, за которые я… полюбила месье Мартена.       Она нашла глазами Анну-Софи в толпе, и произнесла это, не отводя взгляда.       Это была пощёчина.       — Но я приобрела эту виолончель не для того, чтобы забрать её домой. Я хочу пожертвовать её интернату для псиоников, в котором выросла сама. Мне кажется замечательной идеей, чтобы нас учили в юности не только контролю, но и искусству.       Она чуть наклонила голову.       — А инструмент месье Приора это поистине вдохновляющий артефакт.       Аплодисменты. Громкие. Настоящие. Одобрительные. Некоторые даже встали.       Ведущий оживлённо кивнул:       — Браво! Великолепная идея, мадемуазель Мартен! Это будет не просто подарок, это история, которую будут передавать из поколения в поколение!       Иво, не скрывая гордости, взял Лу за руку по-хозяйски. Они спустились в зал под взглядами десятков глаз.       Лу обернулась через плечо, виолончель уже уносили за кулисы. Сердце оборвалось.       Они вернулись к своему столику. Лу села медленно, словно всё происходящее ещё не стало реальным. Иво наклонился к её уху. Его голос был низким, почти шёпотом он произнес:       — Я никогда не видел тебя такой.       — Ты должен был сказать, что собираешься продать её! — Лу хлопнула его по руке под столом, легко, но с сердитой ноткой. Адреналин начал отпускать, уступая место другим чувствам.       — Хотел посмотреть на твои эмоции, — с едва заметной улыбкой ответил он.       — Поздравляю. Мои эмоции стоили тебе миллион.       — Я бы заплатил ещё десять, чтобы увидеть это снова.       Остаток вечера прошёл спокойно. После шоу, которое устроила Лу, ничего примечательного уже не случилось. Время клонилось к полуночи. Гости начали расходиться. Внизу, у машины, Баретти уточнил, куда везти Приора. Кей получил команду: вольно. Завтра утром предстояло обсудить всё, что эмпат сумел уловить за вечер.       Стоун не удержался от подколки:       — Мадемуазель Мартен, простите за дерзость, но если в интернате вдруг не хватит мебели, могу пожертвовать свою. Судя по вечеру, вас интересуют исключительно крупные благотворительные вложения.       Лу хмыкнула, не сдержавшись:       — Кей, от тебя разве что табуретки пригодятся. И те с дефектом, — игриво вскинула брови.       — И всё же — музейный экспонат, — усмехнулся он, сделал шаг назад и исчез в соседнем автомобиле.       Машина плавно тронулась, унося их сквозь ночной город. За окнами мерцали огни, мокрый асфальт отражал отблески рекламы и неоновых табло. Иво притянул Лу к себе, не разувая, положив её ноги себе на колени. Платье соскользнуло, оголив бедра. Он посмотрел на неё, чуть склонив голову, словно изучая. Пальцами коснулся её щиколотки, медленно поглаживая кожу, рисуя на ней невидимые узоры.       — Не хочу домой, — тихо прошептала она, глядя в окно.       Иво повернулся к ней:       — Чего ты хочешь?       — Не знаю... — она покачала головой. — Просто не хочу снова... говорить всю ту ерунду, которую мы по кругу несем друг другу. Возвращаться, значит возвращаться к этим спорам. Хочу, чтобы ты продлил это свидание.       Мысленно Лу добавила: «Хочу, чтобы мы ещё немного побыли в этом мире, где ты смотришь на меня вот так. Где я могу просто... положить ноги тебе на колени и не бояться, что это станет поводом для новой стены между нами».              Иво молча потянулся к панели в двери и опустил стекло.       — Гектор, меняем маршрут на «Синий причал».       Баретти не задал ни одного вопроса. Только кивнул и свернул на другой проспект, уводя машину с оживлённой трассы.       Лу чуть приподнялась.       — Что за место? — спросила она, с искренним интересом заглядывая ему в глаза.       Иво улыбнулся.       — Сюрприз.       Лу тихо выдохнула. Она снова посмотрела в окно. Ночные огни рассыпались алмазами, и город казался чуть менее холодным.       «Синим причалом» оказалось место, о существовании которого Лу даже не подозревала. Заповедник на окраине города — несколько акров бережно сохранённого леса. Здесь не было ни душных стеклянных куполов, ни свиста дронов, ни даже камер слежения. Только брусчатка, мягко врезавшаяся в землю, по которой они шли вглубь, и лёгкий аромат еловой хвои, ни на что не похожий, почти забытый.       Она не стала спрашивать, разрешено ли им здесь находиться. Если ты Иво Мартен, то весь город, кажется, распахивается, как автоматическая дверь.       Наконец, между стволами деревьев открылось нечто поразительное. Огромное озеро — широкое и гладкое, как чёрное зеркало. Оно не просто отражало небо, оно казалось его частью. Будто внизу пряталась вторая вселенная, но перевёрнутая и беззвучная.       То что называли причалом и правда оказалось синим — выкрашенные доски отливали кобальтом под тусклым светом нескольких фонарей. Свет ложился на воду пятнами, а дальше начиналась тьма.              — Туда, — Иво кивнул в сторону причала, указывая на небольшую лодку, привязанную к одному из столбов.       Лу замерла. Это была не современная, знакомая им лодка, а самая настоящая, деревянная. Как в доштормовых фильмах.       — Это… — Лу прищурилась. — Это безопасно?       — Да, — спокойно ответил Иво с лёгкой улыбкой. — Я бывал здесь.       Он первым шагнул в лодку, доски под его весом мягко заскрипели, слегка качнувшись.       У Лу ухнуло сердце.       — Уверен, что не утонем?       — В худшем случае ты окажешься в воде, а я тебя вытащу. В лучшем тебе понравится. — Он протянул обе руки. — Доверься мне, Лу.       Она поколебалась, и всё же шагнула вперёд, вложив ладони в его. Тепло. Надёжно. Рывок и вот она уже сидит на скамье лодки, а Иво ловко устраивается напротив и берёт вёсла.       Прежде чем начать грести, он снял с себя пальто и накинул ей на плечи. Пальто было тяжёлым, с мягкой подкладкой, пахло мужем, его тёплым, родным ароматом. Лу невольно прижалась к нему щекой.       Иво начал грести. Лодка медленно оторвалась от причала и вошла в гладкую чёрную гладь озера. Вокруг не было ничего, кроме плеска воды и скрипа дерева.       Лу смотрела на Иво. Он работал вёслами спокойно и уверенно, как будто делал это чаще, чем признавался. Ей не хотелось испортить вечер. Её чувства к нему, размытые и тревожные, снова поднимались со дна.       — Иво, почему тебе так нравится, когда я бросаю вызов обществу? — спросила Лу, обходя зыбкие вопросы стороной. Она выбрала самый нейтральный из всех, но всё равно любопытный.       Она не могла рассмотреть его лицо, слишком темно, но готова была поклясться: в бликах его взгляда было что-то дикое.       — Разве ты не делала этого до меня? Насколько помню, сдержанностью ты не отличалась, — его голос обволакивал, а в этой тишине он был почти оглушающим, даже в полушёпоте.       — Ну, я и не бунтарка.       — Да? — он откровенно смеялся над ней.       — До тебя, не была, между прочим. Старалась хорошо учиться, не попадать в неприятности, не отсвечивать. Была бы бунтаркой, торговала бы синтетикой в Термитнике. А я выбрала Корпус Содействия, — серьёзно сказала Лу.       — Предыдущий Викарий в гробу переворачивается, слыша о твоей праведности, — усмехнулся Иво. Но следующее он произнёс уже серьёзно: — Натура у тебя... мятежная. Не хочу, чтобы ты её прятала. Тем более из-за меня.       Лу ничего не ответила. Не нашла нужных слов. На языке вертелась шутка, мол, всё с тобой ясно, у тебя типаж: дерзкие хищницы. Но пошути она это и вечер будет испорчен. И всё же... кое-что теперь становилось понятнее.       — Ты поэтому мне всегда такие платья выбираешь? — спросила она через минуту, цепляясь за следующую мысль, чтобы снова услышать его голос.       — Такие это какие? — непонимающе переспросил Иво, хотя Лу готова была поставить, что всё он понял.       — С металлическим привкусом. Роковые, что ли. Ни тебе рюш, ни бантов.       — Ты бы хотела носить платья с рюшами и бантами? — с откровенным скепсисом спросил он.       — Вопросом на вопрос, — огрызнулась Лу.       Иво шумно выдохнул, так громко, что её обдало тёплым дыханием. В глазах потемнело. Лу опомнилась: ни бокала сегодня не выпила, а чувствовала себя пьяной.       — Рюш и бантов я на тебе не хочу, — наконец сказал он. Его голос стал ниже. — В тебе и так много... мягкости. Спрятанной. Платья я выбираю такие, чтобы никто не забывал, насколько ты великолепна. И опасна.       Лу молчала. Сказано было так, как будто он до сих пор знал о ней больше, чем она сама готова признать.       — Ты любишь ходить по острию, — наконец выдала она, собравшись с духом. — Или тебе просто нравится смотреть, как я захожу в зал и все поворачивают головы?       Иво повернулся к ней полностью. Вёсла на секунду замерли.       — Мне нравится смотреть, как ты заходишь в зал и не замечаешь, что все головы поворачиваются... — сказал он, склоняясь ближе. — Потому что в этот момент ты думаешь о деле. Или злишься на кого-то. Или злишься на меня.       Лу не удержалась и фыркнула. Насмешка играла на губах, но жар уже стучал в висках.       — А тебе нравится, как я злюсь на тебя, да?       — Мне нравится, как ты сдерживаешься, — спокойно бросил он. — Как будто пытаешься не сорваться. Но мысленно уже оторвала мне голову.       Он наклонился ближе, почти касаясь её щекой.       — Ты вообще понимаешь, как действуешь на меня?       Лу внутренне выругалась. Вот и всё. Опять. Ещё вчера её сносило от обиды на него. Сегодня, из-за него. Сидит в лодке, укутавшись в его пальто, и чувствует, как краснеют уши.       — Ты невыносим, — пробормотала она, отводя взгляд.       — Я знаю. Почему-то тебе это нравится, — прошептал он прямо в ухо. — Хотел бы я никогда не переходить грань.       Мартен замолчал на секунду. Ночь стояла тёплая, но где-то в глубине леса прошелестел ветер, по воде пробежала рябь.       — Становится холодно. Надо возвращаться, — произнёс он, уже вставая. Голос стал снова собранным, почти деловым.       Они вернулись к причалу. Он помог Лу подняться, бережно придерживая за талию, пока лодка покачивалась под ногами. Когда она оказалась на причале, он обнял её за плечи, прижав к себе, словно она была единственным источником тепла в радиусе километра.       Они пошли обратно по тропе, под умирающим светом фонарей, в сторону машины.       — Ноги отваливаются, — пробормотала Лу, чуть скривившись.       — Надо бы в машину тапочки для тебя положить, — ухмыльнулся Иво. А потом, без предупреждения, подхватил её на руки.       — Ты что… — Лу взвизгнула. — С ума сошёл?       — Давно.       Он нёс её легко, уверенно. А Лу, уткнувшись носом в его воротник, почти забыла из-за чего вчера злилась.