Глава 21 — Лу ищет способ принять решение

      Лу с аппетитом жевала сочный говяжий стейк, не испытывая ни малейшего стеснения касательно того, как это выглядит со стороны. Иво интересовался этим зрелищем гораздо сильнее, чем блюдом на своей тарелке. Любовался ею с той же жадностью, с которой Лу вгрызалась в мясо или с которой отпивала её любимый шалгам. Маленькая капля, застывшая на уголке её губ, привела его в действие прежде, чем Лу поднесла ко рту салфетку. Иво стёр её большим пальцем, протягивая руку через стол — полученного удовольствия от жеста скрыть даже не пытался.       Они расположились в маленьком зале ресторана, который им нравился. Ничего не праздновали, просто решили поужинать вне дома, когда выдался вечер посвободнее.       — Что с тобой сегодня? — Лу поинтересовалась без претензии, с интересом и некоторым кокетством в голосе.       — Счастлив осознавать, как повезло повстречать тебя, — он улыбнулся жене той редкой улыбкой, которая предназначалась для особенных причин.       Лу выгнула бровь, рассматривая мужчину.       С их разговора в роще прошло чуть больше недели, всю её Иво тратил на работу, засиживаясь в кабинете дольше обычного — видимо, в терапевтических целях. Удивительно, но, похоже, помогало.       Псионичке пришлось завести новую привычку — спускаться в его кабинет поздним вечером, когда в приёмной Приора уже никого не могло быть, и вытягиваться на черном диване. Читала. Обещание своё сдержала — выбрала книгу о раннем развитии детей, предпочтя знакомиться с материалом основательно, начав с эмбрионального периода. Некоторые термины вызывали вопросы, кое-что требовало пояснений — тогда она отправляла Йонасу кучу сообщений, а он разгребал их, когда заканчивал на смене. Сначала ворчал, мол, найми себе консультанта, но спустя несколько дней то ли проникся, то ли попросту устал шутливо парировать и продолжил присылать ей ответы простым языком.       — Лу, скажи, тебе ведь понравилось жить в пригороде? — спросил Мартен, положив вилку.       — Ну да. Непривычно, конечно, и с логистикой твоей посложнее, чем живя в Инквизиции, но место и дом — хорошие.       — То есть ты бы хотела туда вернуться? — ещё раз уточнил мужчина, прищуривая глаза, как будто у него в зрачках была лупа и он пытался лучше рассмотреть эмоции Лу.       — Да. Может, не прямо сейчас, но однажды — конечно. Хочешь продлить аренду? — спросила девушка и засунула в рот очередной кусок.       Иво немного подождал, пока она получше пережует, чтобы не прерывать её. Затем засунул руку в карман туники и достал оттуда что-то пластиковое. Перед Лу на стол легла карта электронного ключа.       — Это что? — спросила девушка, уже догадываясь о том, что услышит в ответе.       — Подарок. Теперь этот дом — твой, — мужчина не выглядел ни самодовольно, ни горделиво, для него это было чем-то обыденным — как подарить любимой женщине пару красивых туфель или новые покрышки для мотоцикла.       Лу уставилась на Иво, мысленно подсчитывая количество ноликов в подарке — не из алчных побуждений, скорее из шока.       — Стесняюсь спросить, по какому случаю такой подарок? — теперь и Лу отложила столовые приборы в сторону, понимая, что никаких возражений Иво не примет.       — Разве я когда-то искал поводы, чтобы делать тебе подарки? — было незаметно, но в глубине души Мартен переживал, думал, что девушка воспримет его подарок хуже.       — Ну, нет... — едва слышно проговорила Лу.       Девушка подцепила карту ногтем и взяла её в руки. Её дом? Дом в элитном посёлке с пропускной системой, домиком для охраны, тремя спальнями, комнатой для тренировок, кабинетом, огромной гостиной, кухней-столовой и ещё бог знает чем, а главное — с огромной лужайкой, засаженной свежим зелёным газоном? Мысли твердили одно: «Ну, Лу, это уже перебор по роскошности жизни». Она не могла перестать смотреть на карту со слегка глупым видом.       — Иво, это... очень дорого. Как я могу? — голос у Лу надломился, она была по-настоящему обескуражена.       В месяц после их свадьбы она собиралась внести платёж по кредиту за жилой блок, однако обнаружила, что кредит погашен. Разумеется, это был Мартен, попросивший даже не пытаться обсуждать эту тему, предложив ей считать это свадебным подарком — пусть у неё будет что-то своё. Она согласилась. Случай соответствовал жесту, кроме того, выросшей в совсем бедном Ле Лож, привычки размахивать деньгами и отказываться от них у неё не водилось. Однако после её варварского поступка с продажей жилого блока, да ещё и в обход мужа, Лу считала, что новый подарок, куда щедрее прежнего, она уж точно не заслуживала.       — Лу, куда я, по-твоему, должен тратить эти деньги? Много ты видела, чтобы я по магазинам гулял? — Иво перешёл от серьёзного тона к веселящемуся, видимо, поняв, что по-другому с ней не получится.       — Иво Мартен, ну почему ты такой? — покачала Лу головой, и взгляд её смягчился.       — Какой, такой? — поддразнил её мужчина.       — Заботливый и внимательный. Щедрый и всепрощающий. Даже там, где, казалось бы, у любого другого человека терпение уже три раза лопнуло, ты — всегда находишь для меня нежные слова.       Ему хотелось рассмеяться — громко, на весь зал. Лу, его маленькая Лу... воинственная реалистка, которая с такой настойчивостью пыталась отыскать в его чувствах хоть тень рационального, будто любовь подчиняется логике. Но в ней не было ничего логичного. Только любовь, проросшая из его необъяснимого желания смотреть на неё — любоваться хлопающими ресницами и губами, расплывающимися в улыбке. Из желания почувствовать её вкус. Из еженедельной радости видеть её лодыжки на его диване в кабинете.              Любовь выросла из её смелости и безоглядной преданности — той самой, что проявлялась в мелочах. В её ценностях. В слезах, упавших на детский рисунок, найденный в лаборатории за Периметром. Как он мог объяснить ей, что ему не нужны причины, чтобы прощать её, закрывать глаза на её капризы или дерзость? Что ему не нужно логическое основание, чтобы дарить ей подарки, ведь он даже не считал их подарками в привычном смысле. Это был его способ — через внешний мир и предметы выразить внутреннее: желание, чтобы её жизнь была комфортной, красивой, наполненной.       Приключений она и сама найдёт — сколько угодно. А вот заботиться... Заботиться о ней он хотел вопреки всему. Иррационально, безрассудно.       Иво часто думал, что эта его привязанность — почти одержимость — родилась из долгих лет эмоциональной отрешённости. Столько времени он был лишён ярких чувств, нежности, возможности быть кем-то большим, чем только вершителем приговоров.       Лу однажды сказала, что если он когда-нибудь уйдёт на пенсию, ему стоит заняться садоводством. Он тогда удивился — почему? А она ответила: чувствует в нём неудержимую потребность нести в мир добро. И добавила: если ты убиваешь — даже когда это справедливо — в тебе рано или поздно что-то начинает сомневаться, способен ли ты ещё творить добро. Но, по её мнению, он был способен на это куда больше, чем те, кого принято считать добродетельными. Иво любил её за эту честность, за её прямоту, за способность отказываться от вежливости ради правды.       Он давно прошёл тот этап, когда душу терзали вина или сожаления. Если сожалеешь о каждом вынесенном приговоре — сойдёшь с ума. Он сделал свой выбор — много лет назад, в день, когда поступил в Семинарию. Да, он был карьеристом. Он знал это о себе и не лгал. Ради должности он когда-то отринул сомнения. Но всё, что касалось Лу, — не подчинялось этим правилам. Она была исключением.       Редкой возможностью быть собой. Романтиком. Сумасбродом. Мужчиной, который обожал смотреть на довольное лицо своей жены — неважно, вызвано ли это оргазмом, который он ей дарил, или средством для натирания стёкол для байка, которое он заказал просто потому, что когда-то краем уха услышал, как она обсуждала это с друзьями.       С ней он позволял себе быть щедрым. Лёгким. Смеющимся. Живым.       Если бы они родились в другом времени — до генетического шторма, — он бы не просто купил ей дом. Он бы похитил её и показал бы ей каждый уголок Земли. Он бы водил её по заповедникам, по диким берегам, по улицам, где пахнет цветами и пряным хлебом. Чтобы видеть, как вспыхивают искры в её глазах.       Он бы преподнёс ей весь мир.       — Лу Мартен, почему ты такая? — наконец Иво нашёлся, что сказать.       — Какая?       — Любимая, — выдохнул он слово прямо в лицо Лу, вынуждая её смириться. — Просто прими ключ и всё. Он уже твой. Это юридическая формальность.       Щёки Лу залились краской, будто бы она услышала что-то неприличное, хотя это было не так. Иво, хоть и не был скуп на комплименты и ласки, не так часто говорил ей именно это слово. «Любимая». Лу воспринимала его особенно, всегда откликалась на него и с замиранием сердца была готова слушать это единственное слово хоть целый день. Нельзя было с ним спорить, когда он называл её так, когда смотрел этим взглядом. Ему не нужно было пускаться в пространные пояснения о своих чувствах — Лу и без того ощущала всё неозвученное, находясь рядом.       — Крэп, теперь платить за него огромные счета! Спасибо, Иво! — они оба рассмеялись, и вопрос был исчерпан. — С такими подарками я могу избаловаться, и в следующий раз тебе будет очень трудно переплюнуть самого себя. Сможешь подарить мне... ну не знаю, здание Инквизиции?       — Смогу, Лу. Найду способ, — Иво прикрыл глаза, наслаждаясь тем, что ему удалось немного развеселить её.       Лу понимала: хотя ответ был сказан несерьёзным тоном, он не так уж и шутил. Хотя у неё, конечно, не было никакого желания стать обладательницей башни Инквизиции. Пусть Церковь Единства сама такие счета за воду с электричеством платит — ей и дома в окрестностях Нью-Пари будет достаточно.       На самом деле жест был впечатляющим, хотя он, наверное, и не ставил себе такой цели. Никто из них не сказал этого, но оба подумали о том, что в этом доме они могли бы растить своего ребёнка — подальше от самого Центра Нью-Пари. Потому что им непременно заинтересуются, и не все из любопытствующих окажутся друзьями.       Об этом Лу подумала совсем недавно, когда Баретти принёс Приору доклад с предложением усилить охрану. Что, конечно, было напрямую связано с разгорающимся скандалом и следствием из-за препарата и массы подельников Элла Керо. Ажиотаж после исполнения приговоров поутихнет, но Лу сильно сомневалась, что для ребёнка Приора будет достаточно безопасно, как для обычного дитя, разгуливать по улице или даже посещать обычную школу. Псионичка поделилась этими мыслями с Иво, он попытался её успокоить и предложил непременно подумать об этом чуть позже — может быть, когда ребёнку исполнится хотя бы лет пять. Лу тогда закатила глаза, на что получила насмешку от мужа: «Не ожидал, что ты так скоро превратишься в тревожную мать». Она возразила, что это не так, просто у неё инстинкты телохранителя. Чуть позже Лу засомневалась — не обманывает ли она сама себя.       Вероятно, это событие было первым в списке Приора, как обеспечить ей и возможному младенцу гарантию спокойствия и безопасности.       Разговор за ужином вернулся к прежнему кокетству, с которым они и начали его. Лу очень хотела попробовать десерт, но желудок дал ей понять — «ещё кусочек, и мы будем блевать до самой Инквизиции». Наблюдательный Иво попросил официанта собрать им с собой по паре всех видов канеле. Пришлось подождать. Лу с Иво потратили это время на болтовню о всяких мелочах, хотя, конечно, больше всего они получали удовольствие от возможности просто касаться друг друга, протянув руки через стол. Так просто и приятно. Когда канеле было поднесено им в аккуратной коробочке и фирменном пакете, пара собралась покинуть заведение.       Лу так и не спросила Иво о ходе исследования в Лаборатории — как обстояли дела с маркерами Кларенцилина-R. Пару дней назад она случайно увидела у Иво на столе отчёты оттуда, однако сам он не говорил ей, есть существенный результат или нет. Лу решила, что, скорее всего, нет. Но ей хотелось быть в курсе событий. В конце концов, это она вынашивала в себе ребёнка и которую неделю подряд не имела ни малейшего представления, как это событие сложится дальше. Не позволяла себе привязываться, не позволяла думать о том, какого пола ребёнок, запрещала перебирать в голове имена, противилась размышлять о нём как о своём. Даже когда книгу читала, думала о каких-то чужих детях — пациентах Йонаса, например. Ну, старалась. И всё равно понимала, что погружается в это глубже, чем планировала. Начинала переживать и планировать.       «Перестань думать об этом, Лу... план был другой. Включись!»       Лу остановилась в холле, у самого выхода, где по стеклу стекали тонкие струйки дождя. На мгновение замялась, потом потянула Иво за руку и обернулась, отыскивая взглядом нужного человека.       — Месье Баретти! — позвала она, стараясь говорить тихо, но уверенно.       Гектор тут же приблизился, сдержанно кивнув — как всегда начеку, немного напряжённый.       — Здесь недалеко есть одно место. Хотелось прогуляться туда с месье Мартеном. Было бы любезно с твоей стороны посодействовать, — Лу посмотрела на него спокойно, но голос звучал с оттенком, который он уже знал: она задумала что-то не по протоколу.       Баретти чуть нахмурился. Иво в это время молчал, просто наблюдал со стороны. Лу перешла к следующему пункту:       — Гектор, одолжите, пожалуйста, Иво свой пиджак. А ты, Иво, сними тунику — она очень привлекает внимание.       Гектор нахмурился глубже:       — Это нарушает дресс-код. Приор не может быть на улице без формы и знаков отличия, особенно в ночное время и при ливне.       — Именно потому что ливень, — Лу всё так же спокойно, даже с мягкой улыбкой, — людей почти нет. Мы спрячемся под зонтом, я специально взяла большой, чёрный, непрозрачный. Не ионный. Туника нам помешает, а вот пиджак отвлёк бы. Ты ведь всё равно поедешь за нами, охранники в гражданском рядом будут — всё будет нормально.       Баретти выдохнул медленно, смотрел на Лу, потом перевёл взгляд на Иво, в глазах которого уже блестело тихое, неприкрытое веселье. Приору, кажется, откровенно нравилось, как его жена «обходит систему». Начальник охраны почти физически передал ему глазами мольбу: «месье Мартен, остановите свою жену, скажите вы ей…»       — Пойдём, Гектор, — наконец сказал Иво, — в уборной переоденемся.       Они скрылись за углом, оставив Лу с парой охранников и коробкой с канеле. Когда вернулись, Лу едва удержалась от восторженного вздоха.       Вроде бы ничего особенного: та же чёрная рубашка, те же брюки, но пиджак Баретти — глубокого зеленого оттенка, плотный, мягкий, с чуть закруглёнными лацканами — странно преобразил Иво. Лу вдруг поняла, что за все годы не видела его в одежде другого цвета, кроме чёрного. Это сбивало с привычного образа — Приора, второго человека в Церкви Единства. Мужчина сейчас был просто... её мужем.       Иво заметил её взгляд и ничего не сказал. Только слегка усмехнулся.       Баретти, теперь в одной рубашке, небрежно перекинул тунику начальника через руку и буркнул:       — Сейчас принесу зонт.       Он вышел в дождь, и на несколько минут они остались вдвоём у стеклянной двери. Свет из холла освещал их лица, отражался в мокром асфальте за стеклом. Лу пыталась стоять спокойно, но сердце билось, будто она тайно пробралась в чужую жизнь. Иво продолжал молчать. Только смотрел на неё. Она знала этот взгляд — тёплый, немного смешливый. От него внутри всё стало мягче.       — Не смотри так, — пробормотала она и чуть отвернулась. — Как будто это я тебе подарила огромный дом, а не устраиваю скромный сюрприз с риском для жизни.       — Ты не представляешь, как часто я мечтаю, чтобы ты устраивала мне сюрпризы. Такие.       Лу хотела поцеловать Иво, но возвратился Баретти — промокший, но невозмутимый — и подал зонт. Лу взяла его, расстегнула ленточку, которая стягивала спицы — ткань плотная, матовая, почти не пропускает свет.       — Идём? — спросил Иво.       — Ага.       Вышли из здания, зонт сразу накрыл их плотным куполом, защищая от тёплого, частого дождя. Капли почти не стучали, только мягко касались ткани. Иво держал зонт низко, так, что лиц их не было видно, если бы кто-то шёл навстречу, и обнял Лу за плечи одной рукой. Тепло от его ладони ощущалось сквозь ткань её платья. Лу прижималась к нему боком, то и дело выглядывая из-под зонта, проверяя, куда они идут. Путь был несложный — пара кварталов в сторону здания у реки, но ей хотелось всё контролировать. Иво не мешал, просто шёл рядом, шаг в шаг, крепко держа её.       Он вдруг тихо рассмеялся. Лу остановилась, повернулась к нему:       — Что?       — Я подумал… я бы умер со скуки, если бы ты не появилась в моей жизни.       — Ну, хе… рунду не пори, — сказала она с улыбкой, легко хлопнув его по плечу. — Не умер бы. Нашёл бы себе что-нибудь интересное.       — Может быть. Но не такое интересное, как ты.       Лу не ответила. Просто прижалась ещё сильнее. Несколько минут они шли молча. Капли шептались над зонтом, асфальт пах пылью и влагой, воздух был густым и тёплым. Где-то позади, в отдалении, двигались охранники, но они почти не чувствовались. Даже Лу привыкла к ним, а Иво и вовсе давно перестал их замечать.       Наконец, пара остановилась перед старым зданием — невысоким, с пластиковой дверью цвета темного дуба и бронзовой ручкой.       — Мы пришли, — тихо сказала она.       Иво выглянул из-под зонта и на секунду задержался, вглядываясь в фасад здания. Лу сразу почувствовала перемену — он замедлил шаг, остановился. Она подняла глаза на него и заметила: во взгляде мелькнули сначала удивление, а потом узнавание. Он знал это место. Иво сжал её плечо, удерживая под зонтом, не давая сделать шаг вперёд.       — Лу… — голос у него стал другим, почти тихим, — ты вообще понимаешь, куда меня привела?       Лу едва не рассмеялась, хотя промокшие пряди волос, прилипающие к шее, начали раздражать. Она повернулась к нему, глядя снизу вверх, и покачала головой с еле заметной усмешкой.       — Ты меня совсем за дурочку держишь, да? Конечно, понимаю. Самый уважаемый виолончельный мастер в Нью-Пари. Его семья занималась этим еще до шторма. Традиции, технологии и прочее-прочее… Идём уже, а?       Иво всё ещё держал её, словно не верил, что она говорит серьёзно.       — Лу… к нему нельзя просто так прийти и купить что-то.       — Иво Мартен, — перебила она, закатив глаза. — Можешь перестать умничать и войти внутрь? Платье сейчас окончательно промокнет, а в мокром сидеть при таких уважаемых людях будет, мягко говоря, неудобно.       Он коротко выдохнул — больше оттого, что понял: спорить бессмысленно. Лу толкнула дверь, и сразу зазвенел колокольчик над входом. Им навстречу вышел мужчина лет тридцати пяти — сухоплечий, в аккуратной светлой рубашке, с рукой, забранной в кожаную напалечную перчатку. На лице — ни следа удивления, только почтительная улыбка.       — Месье и мадам Мартен, рад приветствовать вас в мастерской Шарпантье. Мы ждали вас. Пройдёмте. Меня зовут Седрик Шарпантье, я ученик и сын мастера Алена Шарпантье. Позвольте забрать зонт?       Иво вежливо кивнул и вручил зонт. Седрик унёс его в боковое помещение, напоминающее небольшую гардеробную, вернулся почти сразу, жестом предложив пройти дальше.       — Прежде чем мы перейдём к делу, — начал он по дороге, — если вы не спешите, я предложу вам немного чая. И дать вам время высохнуть, конечно. Кроме того, перед замерами нужно будет уточнить пару технических моментов.       Лу благодарно кивнула. Иво всё ещё был слегка насторожен, но покорно снял пиджак и двинулся вперёд. Он явно не ожидал, что их действительно ждут. Шёл за Лу, поражённый тем, как она вообще смогла это устроить.       — Ты всё это заранее организовала? — спросил он тихо, уже когда они миновали узкий коридор и вошли в главный салон мастерской.       — Ну, очевидно же, — прошептала в ответ. — Я его, если честно, задолбала, кажется.       Он посмотрел на неё с тем самым выражением, которое она любила — смесью восхищения, гордости и чего-то очень плотного, почти томного.       В салоне мастерской стояла тишина. Стены были отделаны светлым деревом, по периметру — стеклянные витрины, в которых на подставках хранились инструменты. Воздух внутри чуть пах лаком, маслом и старыми струнами. Сухость ощущалась, но не давила — в помещении явно работал регулятор.       Лу побывала здесь четыре дня назад. До этого ей пришлось написать аж три очень убедительных письма месье Шарпантье-старшему. В первом она сухо, уважительно и без лишних подробностей изложила обстоятельства — почему месье Приор остался без инструмента. Опустив самые острые детали, она объяснила: хочет заказать новый, особенный. И надеется, что мастер, чьё имя ассоциируется с понятием музыкального достоинства, пойдёт ей навстречу. Ответ она получила быстро, что само по себе было неожиданно: месье Ален Шарпантье писал, что не склонен изготавливать инструмент для человека, который позволил себе так легко расстаться с прежним, пусть даже и «по завету отца». Но добавил, что приятно удивлён тем, что жена Приора решила обратиться к нему лично. Лу, задумавшая всё это ещё находясь в больнице, имела массу времени, чтобы придумать достойный ответ, избегая матерных выражений.       Во втором письме Лу отказалась от формальностей. Она рассказала, как впервые услышала игру Иво. Про планетарий и оркестр — не просто ноты, а того, кто сделал их живыми. Про флешку. Про игру на балконе. И как с тех пор научилась слушать классику — нашла в ней что-то новое и прекрасное. Как впервые поняла, сколь иначе может звучать человек, когда держит в руках инструмент. Кроме этого, она деликатно заметила, что Иво слишком высокий, с длинными руками, и что даже если бы нашёлся где-то в мире мастер его уровня, в Нью-Пари таких больше нет. И если кто-то и может создать инструмент для Иво — это он.       Мастер ответил через два дня. Его слова были сухими, но в них чувствовалось: он колеблется. Он похвалил месье Мартена за то, что тот приобщил жену к прекрасному, и согласился, что инструмент должен соответствовать телу и темпераменту музыканта. Однако в письме по-прежнему не было согласия. Ни «да», ни «нет».       Лу не раздумывала. Она написала третье письмо в ту же ночь. Расчувствовавшись, Лу согласилась, что месье мастер имеет право на сомнение и даже отказ. Однако музыка требует серьёзности, постоянства и уважения — к себе, к слушателю, к инструменту. И если и есть в мире что-то ценное, что стоит хранить и передавать по наследству, то это искусство. Она обращалась к нему не как жена высокопоставленного чиновника, а как женщина, которой был дорог её муж и его прекрасное увлечение. Она умоляла мастера изготовить инструмент: чтобы через годы, может быть, один очень упрямый ребёнок, с таким же острым подбородком и привычкой щуриться, как у его отца, смог дотронуться до этого дерева, взять в руки смычок и ощутить нечто большее, чем просто музыка. Связь.       Ответ пришёл на следующий день. Почерк старого мастера был особенно аккуратным, красиво выведенные буквы приглашали Лу посетить его мастерскую. Она приехала в начале недели, познакомилась с мастером и его сыном, первую половину беседы они просто пили чай. Затем мастер отметил, что давно не видел настолько настырных молодых женщин, и сказал, что ему это напомнило времена его молодости. Он был согласен изготовить инструмент, но лишь после того, как лично выслушает игру месье Мартена.       Эту историю, кратко, но с явным весельем, мастер Шарпантье и поведал новому гостю. Иво и Лу сидели на маленьком диванчике, хозяин с сыном расположились в креслах напротив, чай был ароматный и очень хорошо согревал после дождя. Брови Иво то и дело взмывали вверх, когда он слышал о том, какие литературные пассажи использовала Лу в своих письмах, никогда не слышав от неё таких лично.       Мастер Ален Шарпантье неспешно поставил чашку на блюдце, осторожно откинулся в кресле и взглянул на Иво поверх очков.       — У нас есть один инструмент, — сказал он. — Изготовил его два года назад. Вероятно, близок к тому, что нужно вам, месье Мартен. Но мы сможем определить точные параметры только после того, как услышим вас. Звук, манера игры, темперамент — всё это важно. Как человек взаимодействует с деревом, как звучит под его руками — это не менее важно, чем размеры и чертежи.       Иво слегка кивнул, взгляд стал сосредоточенным. Он не улыбался, но Лу почувствовала, как в нём что-то выпрямилось, он внутренне собрался. Он ответил спокойно, чуть суховато:       — Конечно. Это справедливо.       Седрик, сын мастера, встал и вышел в соседнюю комнату, а спустя минуту вернулся с виолончелью. Дерево у инструмента было тёплого, насыщенного цвета, со слегка матовым отливом — он выглядел прочным, как будто созданным для долгой службы. Иво поднялся, принял инструмент с осторожностью, привычно нащупывая баланс веса. Потом взял смычок. На мгновение замер, глядя на струны, и только после этого медленно опустился на стул, который ему пододвинул Седрик.       Он склонил голову под нужным углом, проверил натяжение смычка, сделал короткое движение — по воздуху, не касаясь струн, будто примеряясь к ним. Затем слегка повёл им по струне до, и инструмент отозвался первым тёплым, плотным звуком. Он провёл ещё раз, уже медленно, с лёгким нажимом, и инструмент заговорил. Лу молча наблюдала. Она вдруг поняла, как давно не слышала его игру. С тех пор как всё началось — инъекция, расследование, страх, «Кларенцилин», тревога — музыка исчезла из их жизни.       Пальцы Иво уверенно скользнули по грифу, он начал с медленного фрагмента, без излишней виртуозности — будто говорил с инструментом, прислушивался, проверял, слышит ли он его правильно. Затем чуть усилил давление, смычок прошёл по струнам шире, звук стал глубже, эмоциональнее. Он играл так, как дышал — ровно, полно, сдержанно, но с таким количеством чувств, что у Лу по коже прошли мурашки. Был сосредоточен, почти отрешён. В этом состоянии он всегда казался Лу другим человеком — тем, кем мог бы быть, если бы никогда не стал Инквизитором.       Она почувствовала, как по щеке скатилась одинокая слеза. Не от грусти — от любви и благодарности. Увидела, как взгляд строгого мастера задержался на её лице — молча, без вопросов.       Когда Иво закончил, он поднял взгляд. В комнате повисла тишина.       Мастер Шарпантье не шевелился. Его лицо застыло — напряжённое, сосредоточенное, будто он переваривал услышанное. В нём сменялись эмоции — сначала строгость, потом что-то похожее на одобрение, потом тень уважения. Первым заговорил Седрик. Он давал профессиональную оценку, отец внимательно слушал его:       — Хороший контакт с инструментом. Глубокий нажим, без грубости. Стиль классический, с уклоном в старую школу. Думаю, корпус нужен чуть шире, дека — с минимальной обратной кривизной. Такая игра требует гибкости в ответе.       Мастер кивнул — медленно и внимательно.       — Согласен. Я сделаю для вас инструмент, месье Мартен.       Иво кивнул. На лице — умиротворение. Лу была довольна.       — Благодарю.       — Прекрасно. Седрик, развлеки мадемуазель беседой. Пройдёмте, месье.       Они встали, и двое мужчин вышли в мастерскую, оставив Лу наедине с Седриком. Сразу принялись обсуждать детали изготовления, в которых Лу совсем не разбиралась. Своё дело она сделала — теперь могла просто попить чай.       — Признаться, я удивлён, что месье Приор не пришёл сам, — сказал Седрик. — Вы его мягкая сила? Удивительно видеть, что человеку такой профессии так хорошо подходит такой утончённый инструмент.       Лу слегка наклонила голову, пожала плечами.       — Мягкая? Я почти шантажировала вашего отца.       — Честное замечание. Ну, вам удалось его заинтересовать, — усмехнулся Седрик. Посмотрел на неё чуть пристальнее, но по-доброму. — Значит, вы не только настойчивая, но и прямолинейная.       Лу кивнула с хитрой улыбкой.       — Что до Приора, полагаю, вы обмануты сплетнями. Он не из тех, кто требовал бы взяться за работу против желания мастера. Возможно, это он — моя мягкая сила.       Лу и Седрик продолжили неспешный диалог, переключившись в основном на обсуждение музыки. Ученик расспрашивал Лу о концертах классической музыки, на которых ей удалось побывать, она в ответ интересовалась, как ему нравится обучаться семейному ремеслу и многое ли в нём и технологиях поменялось с дошторомовых времён.       Спустя двадцать минут Мартен и Шарпантье-старший вернулись из мастерской. Иво полюбопытствовал, во сколько обойдётся работа, на что Седрик ответил, что аванс уже внесён и открыт на имя мадемуазель. Мужчины коллективно посмеялись над тем, как самостоятельны стали современные женщины, вынудив Лу зардеться. Распрощавшись, Приор и его жена покинули мастерскую.       Дождь продолжал отбивать мелодию по уличным крышам. Выныривая из дверей, Иво раскрыл зонт и поймал под него Лу. Они сделали несколько шагов от дверей, и мужчина остановился, быстро делая шаг вперёд и поворачиваясь к Лу лицом.       — Это ты меня два часа назад отчитывала за дорогие подарки? Лу, как ты его вообще нашла? — Иво знобило то ли от ветра, то ли от охваченных чувств. Лу положила руку ему на грудь, пытаясь успокоить.       — Попросила о помощи кое-кого из твоих... хороших знакомых. Жерар Вальжан помог, в общем-то, он и адрес почтовый дал. Шарпантье, наверное, здорово обалдел от моей наглости. А так — ерунда, это стандартное дело из списка на среду, раз в Нью-Пари — временное снижение уровня криминала.       Иво почти не двигался, стоя посреди мокрого тротуара, зонт наклонялся под ветром и, казалось, чуть не вылетал из его руки.       — Ты с ума сошла, — пробормотал он, но голос у него предательски смягчился. — Как ты вообще умудряешься быть одновременно такой…       Он не закончил. Просто шагнул ближе, придержал рукой зонт и наклонился. Губы Иво накрыли губы Лу — уверенно, с нарастающей жадностью. Он целовал её так, будто хотел сохранить в этом мгновении всё: благодарность, влечение, страх, любовь. Его рука сжала плечо, потом скользнула к спине жены. Лу прижалась к нему, чуть запрокинув голову, отвечая на поцелуй — сначала мягко, потом с той же жадностью, что исходила от него. Её пальцы вцепились в ворот его рубашки, дыхание стало рваным. Но воздух быстро заканчивался, и, оторвавшись от его губ, Лу рассмеялась, оттолкнув его ладонью в грудь:       — Баретти сейчас сам лично нас пристрелит в образовательных целях. Как пример непрофессионального поведения в общественных местах.       Иво коротко хохотнул, провёл пальцами по её щеке и, перехватив зонт в другую руку, повёл её к машине.       Водитель встретил их взглядом поверх зеркала заднего вида, когда они сели.       — В Инквизицию? — уточнил он с лёгким нажимом.       — Да, чёрный вход, — ответил Иво, захлопывая за собой дверь. — После этого ты свободен, Гектор.       — Отлично, — кивнул Баретти и тронулся с места.       Машина мягко поехала, оставляя позади влажные мостовые и шумный вечер. Лу пододвинулась к перегородке, поближе к охраннику:       — Спасибо вам, Гектор. Вы сегодня очень посодействовали. Очень мило с вашей стороны.       Тот не ответил, только кивнул в зеркало. Лу сняла с Иво пиджак, аккуратно сложила:       — За пиджак тоже благодарна. Мы почистим его и вернём, если он не нужен вам прямо сейчас.       Баретти подтвердил, что сейчас не нужен.       Они не стали закрывать перегородку между собой и водителем. Лу устроилась рядом, положив голову на плечо Иво. Мартен не сделал попытки приблизиться больше — и она поняла, что это его способ оставить границу. Чтобы не возник момент преждевременной страсти, той, что всегда так тяжело прерывать, если начать, но не довести до конца.       Гектор остановился у служебного входа и дождался, пока они выйдут, а дверь за ними закроется. Внутри здания воздух был гораздо суше, полы отражали мягкий свет от потолочных светильников. Пока они шли по коридору к лифту, им то и дело приходилось здороваться с сотрудниками — с теми, кто задержался на работе. Кто-то кивал, кто-то улыбался, кто-то искоса посматривал на Иво и Лу. Пожалуй, раз десять им пришлось обменяться вежливыми «Добрый вечер», прежде чем они наконец добрались до лифта.       Кабина подняла их вверх, двери раскрылись в холл, и только войдя в кабинет Приора, Лу шумно выдохнула:       — Всё. Мой лимит вежливых бесед исчерпан. Ещё одна улыбка — и меня можно будет выносить. Хочу смачно обматериться, чтобы полегчало.       Иво, закрывая за ними дверь, усмехнулся:       — Можешь обматерить меня — чисто в терапевтических целях. Если это поможет тебе справиться с напряжением.       Лу взглянула на него исподлобья и, проходя мимо, с игривой улыбкой прошептала:       — Это что, месье предлагает попрактиковать грязные разговоры? Ммм?       Он пожал плечами, чуть приблизившись:       — Я с тобой готов практиковать что угодно.       Она сбросила туфли у кресла, прошла на кухню, откинула дверцу мини-бара.       — Тогда начнём с шампанского, поэтично чё. — Она нашла бутылку и открывалку, протянула их Иво. — Откроешь?       Он взял бутылку с лёгким сомнением:       — Лу?       — Не волнуйся, это не мне, — усмехнулась Лу. — Это для тебя.       Мартен возражать не стал, поняв, что Лу сегодня щедра на выдумки. Пока он открывал, она достала из холодильника блюдо с клубникой. Когда он снял пробку, Лу забрала бутылку, быстро налила шампанское в бокал и, не давая мужу опомниться, сунула ягодку в рот.       — Вот, держи, — сказала она и направилась в гостиную. Иво снова пошёл за ней.       Девушка махнула рукой на диван. Он подчинился, чуть не рассмеявшись. Лу подошла с бокалом, передала его и, глядя в глаза, сказала:       — Ты сделал такой замечательный подарок, что теперь мне придётся не один раз отблагодарить тебя. Так что расслабься.       С этими словами она легко опустилась к нему на колени, грудь к груди, нырнула в объятия, обняв за шею.       Иво отпил полбокала шампанского, мягко скривив губы от пузырящейся сладости, и, удерживая бокал, потянулся через Лу, чтобы поставить его на кофейный столик. При этом он ещё сильнее приблизился к ней — между ними не осталось ни сантиметра воздуха. Она провела пальцами по его щеке и, наклонившись ближе, прошептала, чуть касаясь губами его уха:       — Ещё хочешь попрактиковаться в грязных разговорах или сразу перейдём к делу?       Иво тихо выдохнул — будто от удара под дых. Его руки нашли её талию, затем скользнули ниже, сжимая ягодицу крепко, с точной уверенностью. Лу дернулась от удовольствия, коротко и сдавленно простонав, вцепившись в его плечи. Тепло его ладоней, сила захвата, грубоватая нежность — всё вызывало в ней взрыв чувств.       Она пыталась вспомнить, сколько времени прошло с их последнего секса. Почти месяц? Слишком долго. Её тело буквально горело от желания. Сегодня она собиралась снять со всего этого вечера сливки. Подарки, ласки — почему бы не довести обмен до конца?       Лу наклонилась, впилась губами в его шею. Поцелуи стали смелее — она покусывала кожу, тянула губами, ласкала языком, оставляя влажные следы. Иво чуть застонал, сжимая её сильнее, но не останавливал. Расстёгивала его рубашку — пуговица за пуговицей, методично, с нарочитым вниманием. Сдвинула ткань с плеч, продолжая целовать открывшуюся кожу, ласкать её, прижимаясь всем телом.       Он гладил её по спине, шее, касался волос, целовал в губы, щеки, шею, пока удавалось перехватить инициативу. Бретели её платья легко соскользнули с плеч — тонкие, почти невесомые — и под его пальцами открылась тёплая, нежная кожа. Он тянулся к ней, будто хотел узнать это ощущение заново.       Лу полностью расстегнула его рубашку, откинула её назад. Она всё ещё сидела у него на коленях, ощущая, как под ней твёрдо, жадно и безошибочно вырос его член. Это ощущение сводило её с ума. Почти до судорог. Голова кружилась от одолевающей ее жадности, вынуждая желать только того чтобы поскорее ощутить Иво внутри себя. Но это расходилось с ее планом, и Лу оставалось только ерзать у него на коленях и сжимать бедра.       Иво посмотрел на неё с полуулыбкой — знал. Чувствовал. Угадывал её мысли за секунду до того, как она их подумала. Еще знал, что если бы сейчас он отодвинул ее трусики и коснулся пальцами — он бы ощутил, насколько она готова. Насколько хочет его.       Но Лу не дала ему этого знания. Она соскользнула с бедер мужа на пол, вставая перед ним на колени. Не торопясь. Медленно. Не сводя с него взгляда. Её пальцы потянулись к ремню на его брюках, коснулись его, расстегнули пряжку. Затем — пуговица. Затем — молния. Всё в ней сейчас говорило: «Я здесь. Я твоя. Я не собираюсь останавливаться».       Лу провела ладонью по внутренней стороне бедра Иво, скользнув выше, к его нижнему белью. Через тонкую ткань её пальцы почувствовали тепло и тяжесть его возбуждения. Она чуть надавила, сжимая, и мягко повела по всей длине, сдерживая стон, который упрямо рвался из горла.       «Крэп... кто кого еще дразнит, страдаю-то всё равно я», — промелькнуло у неё в голове, когда сердцебиение отдавало уже не только в висках, но и в головке клитора.       Иво провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, скользнул к шее, притянул к себе ближе. Его голос был пониженным, хрипловатым, тёплым:       — Ты даже не представляешь, насколько ты красивая, когда смотришь на меня вот так… Я забываю, как дышать, Лу. И уж точно не могу думать ни о чём приличном.       Лу усмехнулась, глядя на него снизу вверх, и качнула головой:       — Ты ужасно плох в грязных разговорах. Слишком… мило.       В его глазах вспыхнуло что-то между азартом и вызовом. Он напряг челюсть и сдержанно произнёс:       — Возьми в рот.       Она фыркнула, но тут же провела языком по нижней губе и кивнула, удовлетворённая:       — Уже лучше. Потренирую тебя потом.       Стянув с него брюки и нижнее бельё, Лу не сразу опустилась к пенису, а задержалась на мгновение, словно оценивая его заново. Глубокий вдох, лёгкая усмешка — и пальцы сомкнулись у основания.       «Серьёзно?.. С чего я решила, что он был меньше?» — пронеслось у неё в голове с неожиданной растерянностью, которую тотчас сменила тёплая волна желания.       Она сжала ладони плотнее, не торопясь. Пальцы двигались медленно, ласково, с короткими прижимами и скользящими поглаживаниями. Её взгляд не отрывался от лица Иво. Она любовалась каждой тенью на его скулах, каждым напряжением в движениях, каждой искрой в его глазах. Его дыхание стало тяжелее.       Лу нагнулась и оставила поцелуй у основания, задержалась, вдохнула и провела губами выше, не касаясь кожи по-настоящему, только дразня ожиданием, чувствуя, как под ней всё напрягается.       Иво провёл рукой по её волосам, но не направлял, просто держал, будто боясь потерять это ощущение. Он что-то сказал тихо, почти неразборчиво — возможно, её имя.       Лу медленно погладила член, слегка сжимая, проводя пальцами от основания к головке, чувствуя, как он пульсирует у неё в руках. Иво был полностью сосредоточен на ней — затаив дыхание, с пальцами, чуть сильнее впивающимися в её волосы. Она не спешила. Её язык скользнул по чувствительной коже, потом выше, к выступающей вене, оставив влажный след. Лу ощущала, как напрягаются мышцы его живота и как сбивается дыхание — глубокий вдох, короткий, обрывающийся выдох.       Когда она наконец взяла его в рот, обхватив губами, Иво тихо выругался сквозь зубы. Его ладонь легла ей на затылок, но не толкала, лишь слегка направляя. Мужчина не пытался ускорить, не требовал больше — просто отдавался, позволяя жене решать, как глубоко и как сильно. Лу двигалась плавно, уверенно, то опускаясь почти до основания, то поднимаясь, оставляя во рту только кончик, играя языком. Чувствовала, как дрожь пробегает по его коже в ответ на каждый манёвр.       Её рука осталась у основания члена, сжимая в такт движениям рта, вторая ладонь — на бедре мужа, пальцы впивались в напряжённые мышцы. Он глухо застонал, запрокинув голову. Пальцы дрожали, когда он провёл ими по щеке девушки.       — Лу… — вырвалось у Мартена сдавленно, почти моляще.       Она подняла на него глаза. Взгляд снизу вверх был хищным и в то же время нежным — она знала, что делает с ним, и наслаждалась этим. Нравилось чувствовать, как Иво теряет контроль.       Мартен напрягался всё сильнее. Бёдра слегка подрагивали, дыхание стало прерывистым, губы приоткрылись. Лу чувствовала, как член мужа становится ещё твёрже у неё во рту, как учащается пульс под пальцами. Это отзывалось и в ней: тепло разливалось по низу живота, сердце колотилось в такт его стонам.       Продолжила, чуть сильнее сжав губы, чуть глубже взяв его, не выпуская ни одного звука, ни одного движения из внимания. Иво судорожно вдохнул, сжимая кулаки, пытаясь продержаться ещё мгновение. Он снова прошептал её имя. Хрипло, почти беззвучно. Псионичка знала — ещё чуть-чуть.       Лу почувствовала, как дыхание у неё сбивается — не от усталости, а от нарастающего возбуждения, сжимающего её. Она замедлилась, чуть отстранилась, чтобы перевести дух, позволив себе влажную, озорную улыбку. Слюна стекала по подбородку, щёки горели, а в глазах плескалась безграничная любовь помноженная на вожделение. Но Иво уже был не в силах ждать. Пальцы нашли её пшеничные волосы, резко, но не грубо — с той самой властной уверенностью, от которой у неё перехватило дыхание. Он направил её, настойчиво, заставляя открыть рот еще шире и взять член еще глубже, задавая ритм, который уже не оставлял места неспешности. Лу не сопротивлялась. Он редко бывал таким — потерянным в ощущениях, почти диким. Чувствовала, как его член напрягается у неё во рту, как пальцы в её волосах сжимаются всё сильнее. От глубины нарастающего темпа у неё защипало глаза, выступили слёзы, но Лу только сильнее сжала губы, наслаждаясь тем, как её мужчина теряет контроль. Каждый его стон, каждый толчок бёдер — всё это принадлежало ей.       Сорвался. Глухой, сдавленный стон вырвался из груди Приора, когда горячая сперма выплеснулась ей в рот. Лу не отстранилась, чувствуя, как его пальцы судорожно гладят ее голову, а тело изгибается в немом удовольствии. Она медленно, почти лениво провела языком по чувствительной головке, выжимая последние капли, пока он не застонал снова — слабее, почти бессильно.       Только тогда она отпустила его, облизнув губы. Его дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась, а взгляд, обычно такой собранный, теперь казался затуманенным.       Лу с тихим выдохом откинулась назад, опираясь спиной на кофейный столик. На лице — ленивое, довольное выражение. Она машинально поправила тонкие бретели платья, которые съехали с плеч, почти полностью открыв грудь, и повела рукой по столешнице, в поисках салфетки. Пальцы нащупали ножку бокала, тот накренился, и она успела поймать его, едва не пролив.       — Дай мне, — попросил Иво. Голос был всё еще сиплый, с хрипотцой.       Лу посмотрела на него из-под полуприкрытых ресниц, улыбнулась и протянула бокал. Он взял его осторожно, но пальцы дрогнули при касании к её запястью.       Салфетку Лу так и не нашла. Она потянула лиф платья, стянула край до подбородка и, не задумываясь, вытерла рот тканью. Иво молча наблюдал, как она это делает — и по выражению его лица было видно, что зрелище подействовало на него не хуже, чем всё, что происходило минуту назад. Не выдержал и одним глотком допил всё шампанское, что оставалось в бокале.       — Суккуб. — бросил он ей.       Лу прыснула в ладонь от смеха — коротко, но искренне.       Она взяла из принесенной вазочки две ягоды сразу, тёплые от комнатной температуры, и бросила их в рот, растягивая затекшие ноги перед Иво.       Иво уставился на ноги которые оголились до самых бедер.       — Лу, — сказал он, мягко, но с жадностью в голосе, — если ты сейчас не остановишься, мы не доберемся до постели.       — А я разве просила до нее добираться? — Она подмигнула и снова потянулась к клубнике.       Лу поднялась с пола медленно, с ленивым изяществом, показывая, что она полностью довольна собой. Провела пальцами по волосам, встряхнула ими и, не глядя на мужа, бросила через плечо:       — Я в душ.       Иво остался сидеть на диване. Он смотрел в пустоту, чувствуя, как напряжение в теле постепенно сменяется раздражённым восхищением. Она его просто дразнила. Играла с ним — уверенно, хищно, со знанием всех его слабых мест. Развела, как мальчишку. Он усмехнулся сам себе, встал и начал снимать с себя одежду, не торопясь.       За стеклом душевой кабины Лу стояла спокойно, как будто ничего особенного не происходило, просто принимала душ. Вода текла огненная — он знал это даже не видя клубы пара. Она всегда выбирала такую температуру, которая была обжигающей. В этом тоже была вся Лу: никаких полутонов.       Приор вошёл в душ и сразу обнял девушку за талию, сжал ладонями её мокрую кожу. Лу откликнулась молча — только чуть отклонилась назад, давая ему место. Его новое желание — очевидное, плотное, нетерпеливое — прижалось к жене, и он мягко, но настойчиво подтолкнул её к тёплой кафельной стене.       Вода стекала по их телам, шумела над ухом. Лу приподнялась на носки, доверяясь ему полностью, и Иво вошёл в неё. Медленно, с усилием. Она издала тихий, сдержанный стон от того, насколько сильно ей этого не хватало. Мартен обнимал крепко, двигался в ровном ритме, поначалу не спеша, срывая стоны удовольствия Лу. Она иногда прижималась лбом к кафелю, а иногда запрокидывала голову и ловила его губами. Иво завёл правую руку вперёд, гладя живот Лу, опускаясь ниже, к лобку, а затем, найдя клитор, принялся медленно массировать.       Каждое движение было наполнено доверием, насыщенным страстью и голодом, спрессованными в неделях стресса.       Лу в удовольствии поймала судорогу, а затем откинулась прямо на стоящего позади неё Иво. Так и остались стоять, не размыкая объятий. Потом Лу первой заговорила, хрипло:       — Как с цепи сорвались, да?       — Срывайся сколько хочешь, — ответил он, прижимая губы к её мокрой щеке.       Минуты спустя они просто стояли под душем — на этот раз уже по-настоящему просто мылись.       Иво вышел первым. Обмотал полотенце вокруг бёдер, взял второе для Лу. Она вышла неспешно — расслабленная, тихая, с полуприкрытыми глазами. Он помог ей завернуться, поправил край ткани на груди, затем взял ещё одно полотенце и начал бережно вытирать девушке волосы. Провёл им по плечам, спине, рукам.       Лу смотрела на него, почти не моргая. Её губы коснулись его губ мягко, без спешки. Иво ответил на поцелуй — глубже, медленнее.       Когда они добрались до постели, оба были по-настоящему усталыми. Лу подтянулась поближе к мужу, он обнял её и поцеловал в лоб:       — Спасибо за этот вечер, Лу, мой ангел. — в ответ она поцеловала его так легко, будто на губы присела бабочка — Надо почаще такое делать,       — Что именно? Свидание или минет? — уточнила Лу, будучи не уверенной, что именно привело его в такое блаженство.       — И то и другое, Лу. Спи.

***

      Лу сидела в кресле у стола Приора, спина прямая, ноги скрещены, пальцы настукивали раздражающий ритм по подлокотнику. Она выглядела собранной — внешне, как всегда, когда что-то тревожило. За последние сорок минут она уже в третий раз пересела из одного кресла в другое, прочитала несколько страниц книги о младенцах, обменялась десятком СМС с Тиной.       Совещание, обещанное Иво как «не больше двадцати минут», длилось уже почти час. Это её настораживало. Когда у Мартена начинались сбои в графике — он потом ещё полнедели ходил невыспавшийся и вынужденный работать в два раза больше, чем обычно.       Когда двери кабинета наконец распахнулись, Лу уже откровенно задолбалась. Иво вошёл первым. Лицо жёсткое, глаза чуть прищурены, челюсть сжата. Он молча прошёл мимо неё, даже не прикоснувшись к плечу, как делал обычно. За ним быстрым шагом вошла Даниэль с планшетом и двумя папками в руках.       — Лу, — кивнула она.       — Привет, — отозвалась Лу ровно.              Иво сел в кресло за своим столом, сбросив папку на поверхность с чуть большей силой, чем нужно. Голос его прозвучал сдержанно:       — Завтра заполни всё расписание: максимум встреч. Всё, что откладывали — на утро. На вечер переставь тех, кто был назначен на выходные. Документы, которые мы доделывали на прошлой неделе — разослать всем, кто курирует «Термитник». Прессу не трогай, по приговорам — никаких комментариев. И… позвони в Лабораторию. Я буду у них через час.       — Поняла, — отозвалась Даниэль без лишних вопросов. Она развернулась и вышла, не глядя на Лу.       Как только дверь за ней закрылась, Иво с силой выдохнул. Провёл ладонью по лицу, потом закрыл глаза и сжал переносицу двумя пальцами. Привычное движение — тревожный знак.       Лу тихо спросила:       — Что-то случилось?       Он не ответил сразу. Прислонился к спинке кресла, смотрел в пространство за её плечом. Несколько секунд молчал.       — Да, — наконец произнёс он. — Случилось.       Она ждала. Не торопила. В его голосе было что-то, что останавливало её собственные мысли. Он не выглядел испуганным. Но он был напряжён так, как бывает только в тех случаях, когда дело имеет личный характер.       — Из Лаборатории пришли данные, — сказал Иво, стараясь говорить чётко. — Они считают, что нашли маркеры, которые потенциально блокируют побочное воздействие «Кларенцилина-R». Технически это означает, что у нас может быть способ стабилизировать сыворотку.       — Это хорошие новости, — сказала Лу, но настороженно. — Или как всегда — «но»?       — Это… потенциально хорошие новости, — уточнил он. — Но всё упирается во время. Чтобы подтвердить эффективность и безопасность, нужны тесты. А на это у нас может уйти несколько месяцев. А может — год. А у нас… нет этого времени. А ещё — тесты на ком, Лу? Понимаешь, да?       Лу кивнула медленно. Она уже поняла, куда он ведёт.       — Ты хочешь поехать туда. Прямо сейчас?       — Да, — ответил он. — Я хочу услышать все отчёты лично. Ещё хочу, чтобы ты поехала со мной.       Мужчина посмотрел на неё в упор.       — Если нам действительно придётся принимать это решение — я хочу, чтобы ты знала всё то же, что знаю я.       Лу молча кивнула. В глазах у неё читалось не только согласие, но и тревога.       В машине Мартены вели себя тихо. Иво был занят чтением отчётов на планшете, Лу продолжала обмениваться с Тиной сообщениями с какими-то нелепыми шутками. Псионичка чувствовала себя виноватой, что из-за всей этой семейной драмы с Анной-Софи, собственной беременностью и прочими мелочами она до сих пор не подобрала подходящего времени для друзей. Два десятка мемов от Малой за одно утро — тонкий намёк на то, что Лу не справляется со своими обязанностями подруги.       «Скоро, обязательно. Разберёмся с этим дерьмом — и мы все встретимся. К тому времени у меня будут новости. Хорошие или плохие».       В Лаборатории их встретила доктор Жакле. Всегда с нейтральным выражением лица и полуулыбкой, которая была просто вежливой привычкой. Она провела их в небольшой зал для совещаний. Лу поёжилась, вспоминая свою стычку с Леблан в переговорной. Теперь ей эти помещения не нравились — дипломатическая аура их навсегда была утеряна.       Кроме доктора Жакле информацию представляли ещё двое учёных, а в качестве слушателей выступало ещё семеро докторов из городских больниц и перинатального центра. Лу чувствовала себя неуютно: «Надо было Йонаса с собой брать, он бы мне синхронный перевод с врачебного делал — ни хрена же сейчас не пойму».       Презентация началась.       Через десять минут Лу мысленно призналась себе, что была права: она не понимала и половины сказанного. На экране сменялись слайды, графики, химические формулы, схемы. Термины сыпались один за другим — «эпигенетическая модуляция», «ферментативная нестабильность», «временные маркеры стабилизации». Иногда Жакле вставляла фразы по существу, указывая на критические моменты.       Несколько раз Иво задавал уточняющие вопросы или просил пояснить. Каждый раз, когда он это делал, Лу внутренне выдыхала. Он замечал, где её внимание теряется, и ловко подстраивался. Наверное, знал это неосознанно — по дыханию или взгляду. И как он вообще всё это понимал?       Лу восхищало, что по Мартену не казалось, что он профан в теме. Не на уровне с профессорами и врачами, сидящими тут, но хотя бы имел представление в общих чертах. Откуда он столько знал — для Лу тоже было загадкой. Иногда казалось, что в Семинарии он успел изучить абсолютно всё — и биологию, и медицину, и философию, и политические тонкости. Хотя, если спросить его самого, он неизменно отвечал, что был «обычным, не самым дисциплинированным студентом». Да уж.       Но даже несмотря на сложность доклада, к финалу Лу поняла главное. Не как врач. Как женщина, вынашивающая ребёнка.       Маркерные молекулы, которые они вывели, действительно блокировали действие Кларенцилина-R. Это работало — в теории и в лабораторных условиях. В пробирках. В чашках Петри. На моделях. Но живой организм — это совсем другое. А женский организм — тем более. Особенно тот, что сейчас вынашивает новую жизнь. Это уже не просто тело. Это — система в системе. И каждый сбой в ней мог стать фатальным.       — Чтобы подтвердить эффективность, — говорила доктор Жакле, — нам нужны живые испытания. Желательно — на раннем сроке, до тринадцатой недели. Но самый важный результат можно будет получить только к двадцать второй. Это точка, после которой плод считается жизнеспособным. До неё — ничего нельзя утверждать наверняка.       — А если маркеры не сработают? — решительно спросила Лу.       — Тогда... — Жакле сделала короткую паузу. — Тогда мы предложим участвующим в исследовании женщинам выбор: они могут рожать на свой риск или избавиться от плода.       — Аборты? — хрипло спросила Лу.       — На этом сроке совсем не желательно. Остаётся только стимулировать выкидыш... это риск. Примерно пятьдесят на пятьдесят. Пока не будет выборки хотя бы из десяти рожениц, мы не сможем говорить о надёжности маркеров.       Лу не ответила. Только чуть пошевелилась на стуле. Её пальцы сжались на подлокотниках.       Пятьдесят на пятьдесят. Шанс.       Она пыталась сосредоточиться, не дать себе уйти в панику. Рационально — она всё поняла. Это лучше, чем ничего. Это хоть какой-то шаг. Но внутри что-то переворачивалось. И злость, и страх, и бессилие — всё вместе. Да, у них появился инструмент. Но на практике — выносить ребёнка до шестого месяца и всё это время не знать, выживет ли он. Сможет ли родиться.       Лу медленно опустила голову, закрыла глаза на пару секунд. Очень хотелось пробить головой стол. Или хотя бы кулаком. Она глубоко вдохнула и выдохнула.       Иво сидел рядом, не глядя на неё. Лицо его было сосредоточенным, взгляд прикован к экрану. Но она знала — он тоже всё понял.       Он нашёл её пальцы под столом и сжал их.       Прежде чем у них появилась возможность поговорить, прошёл не один час. Сначала — долгие дискуссии с приглашёнными специалистами. Лу беззвучно выскользнула в коридор, нашла кулер и принялась жадно глушить воду. На четвёртом стаканчике почувствовала себя так, будто превратилась в шар и наконец смогла остановиться. Возвращаться в кабинет не хотелось совсем.       Псионичка села на скамью в коридоре, вынула из кармана телефон и хотела написать Йонасу — спросить его мнения или просто услышать какое-то утешение. Но передумала. Он, наверное, на смене. Своего пиздеца в жизни хватает. Телефон спрятала в карман.       Вернувшись в кабинет, она снова подсела к Иво. Вслушиваться в разговор даже не пыталась. Никого её присутствие не заботило — так же, как и причина. Жена она или телохранитель — в разговоре главное, чтобы не встревала.       Лу предпочла бы чувство скуки тому странному, неприятному ощущению, которое плескалось в ней. Оно называлось «необходимость принятия решений», и она предпочла бы испытывать его пореже. Принять решение сломать нос преследующей её психической женщине — это легко. Определиться с чем-то столь глобальным, как ребёнок, — было гораздо труднее. И этот вопрос Жонсьера так и крутился в её голове:       «Лу, вы уверены, что готовы стать матерью?»       Не «хотите ли» и не «точно ли вам это надо». Готова ли она?       Что значит — быть готовой?       Лу уставилась в пустое пространство, словно там могла бы найти ответ. Быть готовой — это не про анализы и не про сроки, не про то, есть ли где поставить кроватку, и не про список покупок из магазина для новорождённых. Это что-то, чего она ещё не понимала. И если быть с собой честной… Скорее всего — нет.       Но ведь она хочет этого. Почему?       Иво.       Лу медленно перевела взгляд на него. Он что-то помечал в планшете, нахмурившись, как всегда, когда сосредоточен. Серьёзный. Надёжный. В нём было то странное спокойствие, которое она чувствовала, когда он рядом. Как будто в этом мире был только один человек, за спиной которого она могла бы спрятаться. Только с ним она смогла бы справиться с чем-то настолько глобальным, как ребёнок.       И всё же… сомнение, которое она испытывала, скрывалось только в ней самой. Она и так приносит в его жизнь слишком много хаоса. Иво — сдержанный, устойчивый, а она — как проблема. У неё всё через край. Всегда. А если появится ребёнок — всё усложнится. Нужно ли будет ей измениться? А вдруг не получится? Вдруг она разрушит не только себя, но и его.       Когда заседание наконец закончилось, Иво не встал сразу.       — Доктор Жакле ещё здесь, — тихо сказал он. — Мы можем остаться. Поговоришь с ней?       Лу посмотрела на него, не отвечая. Потом кивнула. Доктор провела их в свой кабинет для приватного разговора.       — Мадемуазель Мартен, — начала Жакле спокойно, — я не собираюсь давить. Но вы подходите к сроку тринадцати недель. Окно возможностей закрывается, всё, что мы можем предложить — пойти на риск с маркерами. Если решите не продолжать беременность — лучше не затягивать.       — У меня нет ответа, — честно сказала Лу. — Мне нужно хотя бы день-два.       Доктор кивнула.       — Я понимаю. Только не дольше, ладно?       Они вышли вместе. Прошли молча через пустой вестибюль. Сели в машину. Лу молчала всю дорогу, как и по пути туда, только теперь, едва двери закрылись, скинула обувь и, не спрашивая, устроила голову у Иво на коленях, поперёк сидения, уткнулась лицом в его живот. Её тело казалось слишком тяжёлым, будто тянуло ко дну.       Иво обнял её, провёл ладонью по спине, по волосам. Молчал.       Внутри него тоже было тяжело. Мужчина знал: если скажет что-то сейчас — может сделать хуже. Не в смысле решения, нет. Просто сделает ей больнее. А он не хотел. Совсем не хотел.       Он должен позволить Лу решить, чего она хочет. Мартен был готов принять любой её ответ, положительный или отрицательный. Может, у него и была мечта, или даже некоторая цель, которую вложили в него вместе с воспитанием. Однако Иво хватило бы и одной Лу рядом — он не сомневался в этом. Маленькая жертва, которая всё равно стоила бы того, чтобы любить её каждый день до конца жизни.       Что до остального — он не сомневался в Лу. Ни секунды.       Он знал, что из Лу выйдет потрясающая мать. За её страхами пряталась не слабость, а тонкость. Удивительная, обострённая до боли эмпатия — она всегда ставила чужое прежде себя. Она будет защищать, любить, переживать. Да, она импульсивная и несдержанная, но он даже не мог подумать о том, чтобы записать это в её недостатки.       И ещё — Лу изменилась. Та, кого он встретил тогда, в первый год, сразу бросалась в самую гущу событий. Теперь она училась сперва делать шаг назад. Не всегда, конечно, но хотя бы в половине случаев. Зрелость никогда не приходит сама, как озарение.       Он снова и снова гладил её по талии, плечам, спине, бёдрам — медленно, убаюкивающе.       Лу уснула у мужа на коленях, сама того не заметив. Когда очнулась — не сразу поняла, где находится. В машине было тепло, она пошевелила головой — шея слегка затекла. По плотной ткани под щекой поняла, что всё ещё лежит у Иво на коленях. Однако казалось, будто транспорт не движется, а на улице нет яркого света. Тёплая ладонь мужчины лежала на её спине. Он почувствовал, как под пальцами тело Лу зашевелилось, и опустил на неё глаза.       — Где мы? — прохрипела Лу спросонья.       — На подземной парковке Инквизиции, — ответил Иво с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Не хотелось тебя будить.       — И сколько ты так сидишь? — Лу потянулась и поспешила подняться с колен, находя ногами свои балетки. Голова слегка закружилась.       — Минут пятнадцать. — Иво протянул руку и коснулся плеча Лу, вынуждая её посмотреть ему в глаза — Не суетись. Нет ничего срочного.       Лу кивнула и немного расслабилась. Наконец ей удалось обуться, и возбуждённые плечи наконец постепенно опали. Сознанию вернулась ясность, а вместе с ним и тревога. Мартен заметил, с какой скоростью поменялось её настроение, и с сожалением вздохнул, вынуждая её повернуть голову и посмотреть на него.       В меланхоличном настроении Лу и Иво возвращались в офис. Приор изъявил необходимость работать, предварительно уточнив, хочет ли она поговорить. Лу поблагодарила его за заботу и сказала, что, может быть, позже. Она покинула офис, оставляя мужа наедине с бумагами, и отправилась в апартаменты.       Упав на кровать, Лу вновь ощутила себя бессильной. Ещё вчера ночной Нью-Пари кружил ей голову, ей даже не нужен был алкоголь, чтобы опьянеть от одной любви и желания к Иво — так сносило крышу. А сегодня снова хотелось оказаться подальше от всего чёртового мира.       «Это ты, Лу. Последствия твоего решения — личного. Иво даже не обязан так переживать или нянчиться с тобой. Облегчи жизнь ему, сделай выбор и не втягивай», — она лежала на кровати и смотрела в потолок, ведя немой диалог с самой собой.       После часа долгих, мучительных размышлений Лу всё-таки решилась набрать Йонаса. Она поделилась с ним своей задумкой, пришлось долго упрашивать. В ответ хилер твердил, что затея — «полный идиотизм», а также «нахера ты здесь нужна, только мешаться». Лу сказала слово «пожалуйста» не меньше тридцати раз и попыталась привести аргументы, почему ей очень нужна его помощь. Но это не струнных дел мастер, которого можно было взять настойчивостью и сентиментальностью — дело касалось её циничного лучшего друга. Тогда она принялась угрожать ему, что осуществит свой план через Мартена и обязательно попросит напрячь Йонаса побольше прочих. Спустя ещё полчаса препирательств тот согласился.       Когда цель была достигнута, а звонок завершён, Лу попыталась заняться какими-то домашними делами — вроде наведения порядка, и даже попыталась придумать возможное блюдо на ужин. Что-то простое она могла бы приготовить. Покопалась в программе кухонного блока и нашла рецепт рататуя. Не жареные кабачки — так запечённые.       Когда закончила, за окном уже потемнело. Псионичке захотелось проверить Иво. Лу спустилась по потайной лестнице медленно, стараясь не издавать ни звука. Тонкие ступени глухо отзывались под её шагами. У двери она остановилась, как всегда. Прислушалась. Голосов не было. Тихо приоткрыла панель, выглянула. В кабинете сидел только Иво — склонившись над бумагами, не двигаясь. Он отключил большую часть света и использовал лишь приглушённое освещение на стене за своей спиной. Искал покоя.       Лу вышла — уже уверенней. Шла к нему без слов. На первый взгляд — всё было как обычно. Но по мере того, как она приближалась, понимала, что почти физически ощущает его напряжение.       — Иво? — сказала она, вынуждая мужчину отреагировать.       Он не поднял на неё глаз — только рука сдвинула в сторону один из листов. Остальные оставались под его ладонью. Лу остановилась рядом, взгляд невольно скользнул по столу. Обычные, казалось бы, листы — стандартные бланки с подписями и печатями. Но стоило вчитаться в имена — дыхание сбилось.       Первой она заметила фамилию Керо. Затем — Леблан.       Приговор: виселица.       Подпись Приора уже стояла.       На секунду ей показалось, что пол уходит из-под ног. Потом, будто автоматически, она подняла руку и запустила пальцы в волосы мужа. Тихо, без слов, начала гладить его по голове — медленно, почти по-матерински. В этот момент она чувствовала не только его напряжение.       Он не сопротивлялся и не вздрагивал. Только чуть выдохнул, как будто готовился отступить.       Следствие длилось слишком долго. Больше месяца. Для Инквизиции — почти вечность. Все понимали, чем это должно закончиться. На приговоре Леблан стояла дата — через два дня. Теперь стало понятно, почему Иво сегодня так настойчиво просил Даниэль утрамбовать все встречи в один день. Через день — казнь. Громкое дело. Публичное. Ожидаемое. И он должен быть там. Лу передёрнуло.       — Хочешь, я пойду с тобой? — она спросила это прежде, чем подумала. Лу ни в какой жизни не пожелала бы присутствовать на публичной казни Анны-Софи, даже из чувства злорадства. Но ей было досадно представлять, что Иво придётся там быть и смотреть на то, как его бывшую возлюбленную попросту вздёрнут, хоть и за дело.       — Ни за что, Лу.       Лу ничего не сказала. Только кивнула, не отводя взгляда от бумаг. Если не хочет — не пойдёт. Сам решит, как с этим справляться. Она рядом, но не вместо него. Некоторое время они молчали. Лу сглотнула, подбирая слова. Не хотела делать больнее, не хотела звучать… неуместно. Но вопрос всё равно вышел сам собой:       — Иво… а что будет с Мариной?       Она не понимала, почему это её так тревожит. Не было ни жалости к Леблан, ни желания прощать — наоборот, злость только крепла. Но девочка… Пятилетняя, по-своему брошенная. Что-то внутри Лу раз за разом возвращалось к этому образу. Маленькая Марина, которая ничего не выбирала.       Иво наконец поднял на неё взгляд. Тяжёлый.       — Отец Анны продолжит заниматься её воспитанием.       Лу на миг опустила глаза, переваривая сказанное. Потом тихо проговорила:       — Мне жаль, что всё вышло так. Правда жаль… Я бы хотела, чтобы всё было иначе. Чтобы Марина… не осталась одна. Не заслужила.       Приор встал. Не сказал ни слова, просто подошёл и обнял её. Каждый из них видел в происходящем свою личную трагедию. Лу — девочку без матери. Иво — женщину, которую когда-то знал. И обоим было больно. Но Лу не могла остановиться. Внутри поднималось что-то ядовитое, кипящее.       Она вырвалась из его объятий и резко подошла к стене. Хотела ударить по ней кулаком, но передумала. Выйдет больно, да и не нужно всё это.       — Сука, крэп! — выдохнула она, срываясь. — Какого хрена эта стерва занималась какой-то хернёй, а не была рядом со своим ребёнком?! У тебя есть дочь, мать твою! Ты её выносила, ты её мать! Почему ты — не с ней, почему тебе плевать?!       Она замолчала на секунду, переводя дыхание, а потом снова сорвалась, несясь по кабинету Приора в попытке хоть немного остынуть:       — Ненавижу! Природа дала тебе всё, а ты что?! Устроила грёбаный геноцид, поставила крест на собственном ребёнке, на десятках других! А теперь просто... просто помрешь, и всё!       Почти вприпрыжку псионичка наворачивала круги по кабинету. Руки тряслись. Плечи подрагивали от переизбытка злости, боли и какой-то невыносимой внутренней пустоты. Словно внутри неё кричало всё — то ли отчаяние с беспомощностью, то ли гормоны. Иво метнулся с места. Быстро. Уверенно. Настиг её в центре комнаты и обхватил руками, крепко прижимая к себе.       — Лу, хватит. Хватит…       Она брыкалась. Пыталась вырваться. Плакала без звука, лишь сжимая зубы от бессилия. Но он не отпускал. Через несколько секунд она сдалась. Приникла к нему всем телом, впиваясь пальцами в его спину, уткнувшись лицом в грудь.       Слёзы текли по щекам. Она не сдерживалась.

***

      Машина затормозила у серого корпуса городской больницы в Термитнике. Унылое здание, видавшее лучшие времена лет тридцать назад, было облеплено пёстрыми объявлениями, запах антисептика чувствовался даже через стекло. Лу вышла в одиночестве. Закрыла за собой дверь, на секунду остановилась, будто хотелось вернуться обратно, но не стала.       Внутри пахло ещё сильнее. Смешение хлорки, дешёвого кофе и чужих тел. Йонас уже ждал у информационной стойки. В руках — бумажный стакан с кофе. Он увидел её и криво усмехнулся.       — Хай! О, гляди-ка. — Он поднял бровь. — И без наручников, поразительно. А я думал, тебя на исправительные работы отправили.       Лу фыркнула.       — Сегодня я добровольно ломаю себе психику.       — Ну, отлично. Тогда добро пожаловать. Нас уже ждут. — Он глотнул кофе и кивнул в сторону лифтов. — Семь этажей вверх, по пути никаких слезливых разговоров, ладно? Я не выспался.       Лифт скрипел, как старый шкаф. Они поднимались в тишине. Лу чувствовала, как под ложечкой нарастает тревожное напряжение. На седьмом этаже, когда двери распахнулись, она не двинулась с места. Перед ней тянулся коридор с табличкой «Перинатальное отделение». Белые стены, неоновые лампы. Для Термитника даже слишком чисто.       Йонас остановился рядом и посмотрел на неё. И на удивление спокойно, без привычной иронии, произнёс:       — Если передумала — не страшно.       Лу качнула головой.       — Нет. Я не передумала. Просто… волнуюсь.       — Нормально, — сказал он. — Пошли.       Они прошли через несколько коридоров, миновали процедурную, комнату отдыха для персонала, какую-то подсобку. В конце длинного крыла находилась неприметная дверь без лишних обозначений. На табличке мелко: «Отделение раннего наблюдения». Йонас постучал и приоткрыл:       — Привёл гостью, — бросил вглубь.       Им навстречу вышли две медсестры. Первая — круглолицая женщина лет сорока с пышной тёмной косой и цепким внимательным взглядом. На бейджике — Сильвия. Вторая — молчаливая блондинка с узким лицом, худощавая и высокая, Жанетт. Одеты они были одинаково — в синие халаты, поверх которых висели планшеты и бейджи.       — Лу, — представил Йонас. — Просил вас о ней. Времени немного, но думаю, вы что-нибудь придумаете. Мне нужно на приём вернуться. Позаботьтесь о ней, ладно?       — Конечно, — кивнула Сильвия. — Здравствуйте, Лу. Проходите. Нам всегда нужны руки. И люди, которым не всё равно.       Отделение оказалось тихим. Не глухая тишина, а такая, где каждый шорох важен. Где шепчут, а не говорят. Где по звукам можно понять, плачет ли кто-то, двигается, зовёт.       Маленькие пластиковые кроватки выстроились в ряды, словно ячейки улья. Внутри — спящие младенцы, некоторые — в инкубаторах, другие — под наблюдением. В некоторых местах стояли переноски с бирками. Лу наклонилась, прочитала одну из них.       Сердце сжалось.       — Это всё отказники? — спросила она.       — В этом крыле да, — тихо ответила Жанетт. — Нас в Термитнике не балуют.       Сильвия уже подала Лу халат и перчатки.       — Хотите попробовать? Есть пара деликатных заданий. Ничего сложного. Смена подгузников, капельницы проконтролировать, подержать — просто чтобы был контакт. Нам не хватает персонала, а детям важно.       Лу не знала, куда деть руки.       — Я… не знаю, что делать.       — Мы покажем, — сказала Сильвия. — Всё будет нормально.       Сначала было странно. Очень. Младенец, которого она взяла на руки — девочка с едва заметным пушком на голове, сжавшая кулачки, — оказалась легче, чем казалось. Лу держала её неловко, опасаясь надавить или причинить боль. Она вспоминала, как обращалась с пси, с железом в тренажёрке, даже с людьми, которые её бесили, — и всё это было проще, чем этот мягкий тёплый комок.       — Просто посиди с ней десять минут. Погрей. — Сильвия кивнула. — У неё температура нестабильна.       Лу села на стул у стены. Девочка вздохнула. Не проснулась. Маленький вес на груди, чуть слышный звук дыхания, тёплая пелёнка. И горечь, проникающая в сердце.       Через несколько минут маленькая девочка недовольно зашевелилась и странно закряхтела. Лу испугалась, взгляд сразу стал сосредоточенным. Она позвала медсестру.       — Всё в порядке, Лу, просто она не привыкла, потягивается, иногда из-за животика они издают такие звуки, — ответила Сильвия, которая вводила нескольким младенцам по очереди какое-то лекарство.       — Ааа, хорошо. Извините, что отвлекла.       Она опустила взгляд на девочку. Та, зажмурив глаза, продолжила сопеть на руках у Лу.       — Всё нормально… Йонас коротко объяснил, почему ты здесь. Так что всё хорошо, не бойся.       Лу не поняла, что имела в виду Сильвия. Не бояться держать на руках здешних младенцев или не бояться стать матерью? Медсестра не пояснила, и Лу решила, что, наверное, та сделала это специально.       Идея посетить это место пришла Лу спонтанно, пока она плелась по квартире, размышляя, как ей понять, что же делать во всей этой путанице с ребёнком. Конечно, один день в перинатальном центре не мог ничего в корне изменить, но Лу хотела знать, какие чувства это вызовет у неё.       Лу провела в отделении почти весь день. С каждым часом задачи становились сложнее — то нужно было проконтролировать ввод раствора, то поддержать новорождённого при кормлении через зонд. Лу всё время волновалась, что сделает что-то не так. Пару раз дрожали руки. Но Сильвия была рядом. Говорила спокойно и уверенно, без раздражения. Подсказывала, поправляла, даже похвалила за то, как Лу держала одну из девочек, у которой была дыхательная аритмия.       — У тебя хороший инстинкт, — сказала Сильвия. — Остальное — дело практики. Мы с Жанетт неделю боялись подойти к детям, а потом втянулись.       Эти слова согрели. Лу редко хвалили за что-то, что не было связано с работой. Здесь было совсем другое. Здесь она была беспомощной почти так же, как эти новорожденные.       Под вечер, когда за окнами стало тускло, а освещение в отделении приглушили, Жанетт подошла к Лу и тихо сказала:       — Спасибо, что пришли. Нам действительно нужна была помощь. Если вы захотите вернуться — мы будем только рады.       Сильвия кивнула:       — Это очень ценно. И для них, и для нас.       Лу выпрямилась, сдержанно кивнула в ответ.       — Спасибо вам. За терпение. За то, что… ну, вы просто были рядом. Честно говоря, этот день… я многое переосмыслила.       Она на секунду замялась, потом добавила:       — Можно… дайте мне пару минут? Прежде чем уйти?       — Конечно, — мягко ответила Сильвия. — Мы в подсобке, не торопитесь.       Женщины ушли, оставив дверь приоткрытой. В отделении снова стало почти тихо. Слышно было только глухие звуки аппаратов и едва уловимое сопение младенцев. Лу подошла к ряду кроваток. Остановилась. Некоторые дети спали, другие двигали руками, кто-то издал тонкий, прерывистый всхлип. Лу провела взглядом по каждому. Такие крошечные. Беззащитные. Никто из них не выбирал, где и как родиться. Они просто появились — в мире, который, по мнению многих, был им не рад.       Лу сжала пальцы в кулак. Тело ныло от усталости, особенно спина и шея. Мысли путались. Всё, что произошло за последние месяцы, казалось далёким и абсурдным на фоне этих крохотных лиц. Она подумала: Один младенец. Каждый день. Каждый день — это будет тяжело. Очень тяжело. Несколько лет. Почти невозможно.