Его первая жизнь [Бонусная глава: Иво]

      Алое зарево восхода пылало над Нью-Пари. Тихие минуты между пятью и шестью часами утра, у подножья Инквизиции сейчас было не встретить ни единой души. Это Термитник никогда не засыпал, а вот Центр тишину любил. В комнате тоже сейчас было так тихо, что Иво мог слышать, как шумит кондиционирование. Вернется в спальню, расслышит как Лу во сне сопит и постанывает. Этого делать он не станет, она уснула меньше пары часов и вряд ли сможет проспать достаточно, вдруг разбудит.       Мартен подносит ко рту бокал с обжигающим гортань алкоголем. Пить до начала рабочего дня — что-то новенькое. Не выпьет — его либо вырвет, либо попросту сметет волной чувств. Он Приор. У Приора чувств быть не должно. Ему вспоминается давний разговор здесь, в его кабинете. — Боже, они все идиоты. Он приподнял бровь, наблюдая, как её ноготь нервно постукивает по хрусталю. — Кто именно? — Все. — Она сделала глоток, не отрываясь от вида за окном. — Город. Эти… куклы в собрании. Они даже не понимают, где гниёт. Иво усмехнулся, откинув голову на спинку кресла. — А ты понимаешь? Леблан медленно повернулась к нему. В её глазах — не привычная холодная ярость, а что-то другое. Азарт? Вызов? — Думаешь, я не справлюсь? — С городом? — Он рассмеялся. — Анна, ты едва терпишь даже своё начальство. Анна-Софи поставила бокал, сделала шаг к нему. Потом ещё один. Её пальцы скользнули по подлокотнику, потом — по мужскому плечу. — Но с тобой-то я справляюсь. Её губы почти коснулись уха Мартена. — Если я могу держать в узде Приора… Она не договорила. Её рука легла ему на шею, большой палец провёл по линии челюсти. — …то с городом разобралась бы. Иво схватил её за запястье, но не оттолкнул. — Это угроза мне как Приору Инквизиции от представительницы Совета? — Флирт. Пока что.       И почему он ничего не понял тогда? Она же сама ему всё сказала, прямым текстом обозначила: пока держит Приора на поводке, будет карабкаться так высоко, как только руки заберутся. Иво Мартен — великий глупец! Чувства. Воспоминания. Надежда на лучшее, которую вдохнула в него Лу, обернулась против него же — мечом.       Для того чтобы сожалеть о прошлом уже слишком поздно. Сожжены не только мосты. Есть грехи которые можно простить и даже понять. Анна-Софи зашла дальше. На душе у Приора было гадко, хотя бы потому, что он должен был ненавидеть эту женщину за то, что она совершила бесчеловечное преступление против десятков женщин и детей в Нью-Пари. Он, конечно, ненавидел. Но доля куда большего гнева кипели в Иво по причине того, что Анна сделала больно Лу. Он чувствует как дергается жилка на шее когда в голове в очередной раз всплывала фраза сказанная ею с такой едкой иронией: «Просто, хотела немного пораздражать». Извращенная, ничем не обоснованная жестокость. Хорошо. Может быть, Иво и не возражал, что она чувствовала себя задетой их расставанием, в конце концов он здорово спутал ей планы. Однако никак не мог простить выпадов в сторону Лу. Его слабая зона заставлявшая терять рациональность.       Все эти эмоции и чувства ничего не значили. Они не изменили бы ни приговора, ни последствий с которыми столкнулись Лу и Иво. Всё, что они могли — пережить их.       Он самолично вынес и подписал ей приговор. Зачитал перед городской толпой и отдал приказ к исполнению. Нельзя было ни зажмуриться, ни закрыть уши. Красивая. Ни месяц в заточении, ни смерть через повешение не сделали Анну-Софи хоть сколько-нибудь уродливее. Её рыжие локоны развевались по ветру, как флаг; глаза были прикрыты, а конечности безжизненно болтались. Он навсегда запомнит эту картину — и до конца жизни она будет всплывать перед его глазами в кошмарных снах. На её любовника, подельника, спонсора — Иво не смотрел. К нему у него не было никаких чувств, разве что лёгкое отвращение к самому факту: Леблан предпочла ему кого-то столь... похожего, но менее честолюбивого. О том, что она ему не верна, он начал догадываться в тот же момент, когда Шарлотта Сарду поведала подробности готовящегося против неё выпада со стороны Анны. Та была умной, хищной и, несомненно, амбициозной, но происходила из обычной, хоть и чистой, семьи, не обладавшей ни нужными связями, ни деньгами. Путь наверх она прокладывала себе сама.       Так Иво, не желая её обманывать, ещё в начале их отношений предупредил: он политическим покровительством не занимается. Дружеская помощь — да, дать совет — пожалуйста, морально поддержать — безусловно. Однако он не станет ни сводить с нужными людьми, ни финансово спонсировать политические акции. Не потому, что жадный, а из собственного понимания честной политической игры. Дарить подарки для него было делом привычным и понятным — здесь он мог предложить Анне-Софи всё, чего она могла пожелать: украшения, одежду, красивые букеты и многое другое. Ей же хотелось иного. Амбиции сжирали её — хотелось, чтобы он преподнёс к её ногам, если не весь мир, то хотя бы Нью-Пари.       «Ты всегда торопилась. Хотела обогнать время, Анна», — мучился дрянными мыслями Приор, вспоминая как когда-то давно, в другой жизни, прошлым утром, женщину снимали с виселицы.       Память подкидывала ему воспоминания которые как пазл собирали картину воедино. Так, Леблан ужасно раздражало то, что Иво никогда не предлагал ей сопроводить его на мероприятие — хотя бы как простую помощницу из Совета, а не как девушку. Он настаивал: в этом нет необходимости, а её карьере это даже повредит. Церковь и Совет по разные стороны — лучше держать нейтралитет. Но с месяцами их тайная связь, изначально завязанная на интересе и сексуальном влечении, превращалась для Мартена во что-то большее. В этой гордой и властолюбивой молодой женщине он видел отражение себя — и именно это так его привлекало. Они понимали друг друга с полуслова, умели отойти в сторону, когда дело касалось работы, и не донимали друг друга по пустякам. При этом у них было много общих интересов. По какой-то трудно объяснимой причине Иво чувствовал: несмотря на все её мелкие пороки, она ему нравится. Нет, не так — он влюблялся в них. Замечал, как мог разгладить неровности её характера, смягчить строгость суждений, переубедить.       Банальностей он не терпел, а Анна-Софи банальной не была. Она бросала ему вызов каждый день. Какое счастье — видеть, как она становилась не такой одержимой карьерой и всё чаще позволяла себе расслабляться рядом с ним.       Лишь со временем, после её ухода, Мартен понял: причина была вовсе не в том, что он мог её изменить. Не мог. Просто уже был кто-то другой, кто решил её насущные проблемы, а она лишь ждала звёздного часа, развлекаясь с Приором, как кошка с мышкой. Он не знал, считала ли она его своим трофеем. Скорее всего, да. Однако долго не мог её отпустить, поражаясь, как сильно ошибся. Неужели она ничего к нему не питала? Ни симпатии, ни влюблённости?       И всё же её жажда величия пересилила те немногие светлые чувства которые плескались между ними в прошлом.       Маленький, осторожный глоток. Напиваться он не собирался, только язык обжечь. Чтобы переключиться на какие-то другие ощущения кроме досады. В ушах еще стоял хруст с которым ломается шея. Под кожей зудело пресловутое «если». Если бы Анна умела играть по правилам, если бы не искала спонсора, вместо возлюбленного, если бы не затеяла организовать свою жестокую игру против псиоников — жизнь ее не оборвалась бы с таким неприятным привкусом. Если бы. Если бы. Стала бы она когда-нибудь мадемуазель Мартен? Если бы. Воспитывали бы они свою общую дочь? По-настоящему. Если бы. Анна-Софи не знала ни горя, ни нужды. Но хватило бы ей вечного второго места — всегда рядом с Приором, но ровно на шаг позади?       «А Лу?»       Жалкий романтик — так он думал о себе. Ему отчего-то казалось, что им с Лу было написано судьбой пересечься.       «Как унизительно Приору полагаться на судьбу, а не на собственную силу и расчёт», — мысль билась о его сознание с такой силой, что, казалось, грозилась проломить черепную коробку.       А если и правда? Если им действительно было предначертано встретиться? Влюбился бы он в неё, если бы был женат на Анне? Трудно сказать. Он и сам не знал, как ответить, чтобы не слукавить будучи порядочным мужчиной. И всё же жизнь распорядилась иначе.       Он долго искал момент, в котором совершил ошибку. Истина была почти оскорбительной. Всегда осторожный и осмотрительный... в глубине его вполне человеческой души хотелось верить: если он проявит добрые намерения, даст понять, что простил прошлое и готов начать заново — она одумается и изберёт иной путь для разговора.       Мартен знал её повадки слишком хорошо. Ревнивая. Жестокая. Когда-то это даже нравилось ему. Когда-то он наслаждался тем, как ловко она расправлялась с конкурентками — с теми, кто осмеливался просто заговорить с ним. Уговаривала их, знакомила с другими кавалерами, куда доступнее Мартена, порой почти внаглую отталкивала. Она делала это на виду у общества, но при этом строго следовала его правилу: никаких публичных близких контактов, ничего больше простого «здравствуйте». Может если бы он больше не ставил ей условий и не пытался стоять в позиции свысока, она перестанет вести себя как стерва и позволит ему получить ответ на животрепещущий вопрос? Даже после всех ее манипуляций, он считал, что вернувшись в Нью-Пари она извлекла уроки из жизни и сможет попытаться заново. Пусть и ведя себя как заноза, но всё же. У нее всегда была та внутренняя сила которая позволила бы ей однажды стать великой.       Как же он ошибался. Он не предвидел, что величие бывает разным. Что оно может быть коротким, как последний вздох, и ядовитым, как гниль под маской красоты.       Мужчина остановился напротив зеркала в кабинете и посмотрел себе в глаза. Воздух вокруг стал густым, свет задрожал. И он увидел в отражении Анну-Софи Леблан. Мёртвая. И всё равно издевалась над ним.       Причина их притяжения была до идиотизма проста: они были зеркалами. Но не отражениями — искажениями. Анна воплощала в себе всё самое тёмное, что таилось в Иво Мартене, только вывернутое наизнанку, доведённое до абсурда. Всю жизнь он пытался укротить свою гордыню, заковать в цепи властность, подавить жажду. Его амбиции, нежелание склонять голову, умение не чувствовать, а действовать — всё это привело его в кресло Приора.       Иво Зола.       Так его звали.       И всё же он верил, что где-то существует баланс. Между нужным и должным. Между долгом и…       Слабостью.       Он осмелился надеяться, что изгнание, материнство — что-то изменит. Что в ней проснётся то, что он так отчаянно хотел видеть.       Пять лет.       Пять лет он запрещал себе спрашивать о ней. Не видел. Не интересовался.       Если бы интересовался — задался бы вопросами раньше.       Если бы задался — может быть, ничего не коснулось бы Лу. Выслушав допрос проводимый Марком Жонсьером Иво ощущал себя так будто бы больше никогда не найдет в себе сил верить в людей. Он просил Лу не слушать не потому что что-то из озвученного могло сломать ее, просто ему не хотелось чтобы она задавалась вопросами будто с ней что-то было не то, будто бы у Леблан была хоть единая причина вымещать на ней свое зло. Мартен вышел из кабинета с тяжелым сердцем. Спрашивать о её делах с Элом он не собирался, он наслушался достаточно и кажется уже запомнил каждую деталь дела. В документах уже стоял приговор: виселица. Оставалось только поставить росчерк. Анна-Софи сидела на краю стального стула, скрестив руки на груди, как будто это могло защитить её от холода помещения — или от человека, что вошёл. Его шаги были медленными, размеренными, словно он боялся, что слишком резкое движение заставит его схватить Анну за горло и не отпускать, пока ее ногти не перестанут царапать его запястья. Его пальцы слегка подрагивали — не от волнения, а от сдерживаемой ярости, от желания заставить ее рыдать кровавыми слезами, совсем не такими как у телекинетиков, чтобы ее лицо окрасила кровь, чтобы даже палач не узнал ее на виселице. Но он не сделал этого. Потому что она не заслуживала даже его гнева. Он сел напротив нее, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Его взгляд был тяжелым, как гильотина перед падением. — Значит, сам опустился до грязной работы, — усмехнулась она. — Разве Жонсьер плохо справился? Он не ответил. Словно волк, вышедший из тени, наблюдал. Спинка стула скрипнула в тишине, но он не обратил внимания. Его движения были сдержанными, но в каждом из них пряталась угроза. Тишина тянулась секунд десять, но казалась вечностью. — У тебя нет права комментировать действия меня или моих подчиненных. Я пришел поговорить, хотя ты и этого не заслужила, — сказал он наконец, тихо, почти задумчиво, но в голосе чувствовался лёд. — Ну так говори, Иво. Приор сжал челюсти до хруста. Желваки заходили, будто он сдерживал в себе что-то хищное. Хотел огрызнуться, что у нее и именем его звать больше нет прав, хотел поставить ее на место ещё до того, как она откроет рот, но удержался. Зачем давать ей ещё хоть крошку власти? Анна не в себе — это видно. Мартен понимал, что разговаривать с ней сейчас — всё равно что разговаривать с наркоманом в ломке. И всё же... раз уж зашёл, отступать не будет. Внутри кипело. Он ощущал, как поднимается пена злобы, и на мгновение стало обидно, что не умеет материться как Лу. Изрыгнул бы поток ругательств — и, возможно, стало бы легче. А так — приходится выдыхать яд. — Почему ты спала с Эллом, я понимаю — власть и деньги. Зачем хотела Шарлотту Сарду подвинуть — тоже ясно. Большая фигура на доске, миновав её можно быстро запрыгнуть в дамки. Я даже могу понять, почему ты не нашла в себе хоть каплю достоинства, чтобы разорвать со мной отношения прежде, чем влезть в чужую постель — в конце концов, в верности ты мне действительно не клялась. Даже твою истерию по поводу Лу я могу объяснить — ты никогда не умела проигрывать. Но скажи мне... — он наклонился чуть вперёд, опёрся локтями о стол, буравя её взглядом так, что в комнате похолодело. — Что было в твоей голове, когда ты решила шантажировать меня собственной дочерью? Хоть её-то ты любила? Анна захлопала ресницами, явно не ожидая, что вопросом, который он ей задаст, будет именно этот. Она бы поняла, если бы он начал о Лу, или о том, как Эллу удалось выяснить, какой дом он арендовал для своей женушки. Почему его интересовала его дочь? Это сбило её, как подзатыльник. Пришлось задуматься над ответом — мозг, словно облепленный тиной, бессильно бился о череп в попытке найти хоть одно оправдание. Могла ли она сказать хоть что-то, что смягчит этот взгляд? Хотя бы на секунду. Но она знала: не сможет. Ему не нужно было залезать в её сознание, чтобы понять — она сейчас готова сказать что угодно, лишь бы получить от него хоть тень прощения. Это и было самой её жалкой чертой. Он знал. Брезговал. — Конечно любила, она же моя дочь. Я её и не впутывала, и тебе приближаться запретила. Ты джентльмен, Иво Мартен, сам бы не сунулся. Зато твоя собака ещё как, да? Он отвесил ей пощёчину. Не раздумывая. Без колебаний и сантиментов. Его рука метнулась вперёд резко, как кнут, и ударил он не сильно, совсем не как Гюллеру когда-то, — но достаточно чтобы унизить. Шлепок отдался эхом в стенах, словно выстрел. Холодная, металлическая комната на секунду замерла. Он даже не изменился в лице. Только пальцы дрожали. — Анна-Софи. Жалкая, изнутри прогнившая гниль. — Голос его теперь был тише, но каждая фраза звучала, как приговор. Он встал. Стул с резким звуком отъехал назад. Он навис над ней, почти вплотную, так что она невольно отпрянула, подалась назад, как загнанное животное. — Не смей. Даже не думай оскорблять Лу. Я могу придумать наказание для тебя хуже, чем виселица. Тебе не понравится. Он говорил, глядя ей в глаза. И в этих глазах не было жалости. Только пустота и ненависть. Он ненавидел её за всё. За дочь. За Лу. За то, что она — его прошлое, которое всё ещё тянет к себе. Слишком долго тянет. Анна отвела взгляд. Он победил. Потребовалось время, чтобы снова собраться с духом и заговорить: — Ну, вот этого Приора я узнаю. А то совсем размяк, — выплюнула она, пытаясь уколоть, как могла. — Всё просто: Иво Мартен — ты законченный эгоцентрик. Непременно тянешь одеяло на себя. Мне не нужна была пси-эмпатия, чтобы знать, что когда дело коснётся твоего ребёнка, ты будешь готов на всё, чтобы это оказалось правдой. Я оказалась права — мозг у тебя выключился в ту же секунду. Ты потерял массу времени и сил, пытаясь уложить это в своей голове. Замечтался. Он стоял, не двигаясь. Ни один мускул на лице не шелохнулся. Только глаза потемнели — будто там разлился деготь. — Лучше расскажи, до чего ты довёл свою сук... пругу. Хотя не надо. Давай-ка я угадаю: псионичка с характером — я знаю, тебя это заводит. Первые пару лет вы трахаетесь как кролики, порхаете от любви и всё такое. А потом — бах, экзистенциальный кризис. Вы оба, упс, внезапно обнаруживаете, что всю жизнь на гормональных всплесках не проживёшь. Нужно чем-то дополнить своё существование. Но чем? Говорят, рождение детей помогает. Но она-то стерильна. А ты вот-вот перейдешь порог сорокалетия. Нас, чистых, воспитывают примерно одинаково — ты не забыл? Мы знаем, как важно сохранить род. Когда я узнала, что месье Приор перебирается в пригород, я поняла: теория о недолговечности вашего брака абсолютно точна. Пока вы там копались в своих попытках зачатия, псионики Нью-Пари добровольно участвовали в нашем с Эллом маленьком эксперименте. Как легко оказалось отвлечь Приора от его рабочих дел. Внеси это в отчёт, пожалуйста. Иво молчал. Он не моргнул. Но под кожей, будто под натянутой струной, ходили судороги. Да, трудно было не согласиться хотя бы с половиной из сказанного. Возможно — с большей частью. Но если она думала, что этот монолог сотрёт его решимость, — она ошибалась. Про эгоцентрика Леблан попала в точку, и она это видела по взгляду. Иво знал — знала и она. Но это было не торжество победителя, а последняя крупица удовлетворения, прежде чем всё станет пеплом. Приор медленно выдохнул, разжал кулаки, которые до сих пор оставались напряжёнными, и снова сел откидываясь на спинку стула. Его лицо, только что искажённое яростью, теперь стало холодным, выплавленным из стали. Губы сжаты в тонкую линию, глаза — ледяные щели. Он надел привычную маску палача. Лишь расчет и презрение. Ему хотелось бы... — Ты права, — сказал он тихо. Почти безэмоционально. — Нас действительно воспитывали похоже. Но вот в чём разница, Анна-Софи. — Он сделал паузу, и в этой паузе слышался гул обречённости. — Меня научили защищать то, что мне дорого. А тебя — собственную шкуру. Он медленно наклонился вперёд, положив руки на стол, будто готовился к финальному удару. — Ты всегда думала, что власть, связи, интриги — это твоя броня. Что если ты будешь достаточно хитра, достаточно жестока, ты никогда не станешь одинока и унижена. Но посмотри на себя сейчас. — Он презрительно провёл рукой в воздухе, указывал на обстановку вокруг. — Ты здесь. Вся твоя бравада рассыпалась. И ничего, если ты предала меня или своих соратников. Я пережил. Но ты предала Марину. Мартен отбивает пальцами по столу — не сильно, но резко, неожиданно, и Анна вздрогнула. — Не сейчас. Потом. Когда она вырастет и поймёт. Её ждёт чудовищное осознание. А ты даже не сможешь объяснить, ради чего всё это было. — Не вмешивай её. Это касается только тебя, меня и Лу-у-у, — с ядом протянула Леблан, намеренно растягивая имя Лу, как будто оно было для неё плевком. Он даже не вздрогнул. Только глаза сузились, и правая бровь едва заметно дёрнулась. Он смотрел на неё с таким холодным презрением, что воздух в комнате словно вымерз. В холодном панцире Приора Инквизиции не было трещин. Ни в словах, ни в лице, ни в дыхании. Только ледяная тишина. Он видел — Анна дрожит. Не показывает, но дрожит. Боится не наказания, не суда. Боится — его. Молчания, взгляда, отсутствия жалости. — У меня есть вопрос, — прошипела она, пытаясь пробиться сквозь холод. Иво кивнул — еле заметно, почти пренебрежительно. Позволил. — Почему ты прятал меня, а отношения с псионичкой даже не попытался скрыть хоть на день? Анна повернула голову вбок, всматриваясь, выискивая хоть проблеск смущения, вины, страсти. Напрасно. — Всё просто: Анна-Софи Леблан — ты законченный эгоцентрик. — Он произнёс это чётко, отрывисто, выстрелил. — Ты искала не моей любви, а положения рядом со мной. Ей же хватило только меня. Поэтому я и подарил ей всё остальное. Лицо Леблан исказилось. Сначала — вспышкой ярости, потом — шоком. А потом, на секунду, её лицо стало пустым, как будто все её личины разом сползли, и осталось только внутреннее ничто. — Ты... — начала она, но голос предал. — Ты просто не понимаешь, как всё устроено, — попыталась прошептать, но сама поняла, насколько слабо это прозвучало. — Нет, Анна-Софи. Это ты не понимаешь, — он наклонился ближе. Его голос стал мягким, почти нежным — но страшным, как шаги в темноте. — Ты не стоишь даже одной тысячной части Лу. Ни по человечности. Ни по достоинству. Ни по силе. Тебе никогда не стать даже рядом. Ты жалкая, жадная, жестокая. Ты убийца. Даже если не твоими руками — ты всё равно худший человек из всех, кого я знал. Он на секунду замолчал, будто давал этим словам осесть в её сознании. Затем добавил почти со вкусом: — Мне не жаль тебя. Я лишь сожалею, что когда-то полагал, будто способен любить тебя. — Он выпрямился. — На твоей казни я не буду грустить или скорбеть. Ты этого попросту не стоишь. Анна зажмурилась. Слова жгли. Как кислота. Она будто бы потеряла контроль над дыханием. Всё тело напряглось, будто её пронзили током. — И теперь, — он продолжил, — ты осталась одна. Никто. Даже твой отец. Никто не встал на твою сторону. Ты истощила всех. Для меня ты уже мертва. Смерть — это просто форма, которая догонит тебя позже. Тишина. Сдавленный звук. Одна слеза скатилась по её щеке и упала на холодный металл стола. Затем — вторая. Потом она всхлипнула. Анна-Софи Леблан, всегда холодная, всегда гордая, всегда сильная в своих играх — плакала. — Иво... — её голос был тонким, словно голос ребёнка, потерянного в темноте. Она всплеснула руками, в последний раз надеясь зацепиться за что-то, что выглядело как внимание. Всё её нутро вопило: посмотри на меня, пожалей, хоть что-нибудь скажи! Но он не сказал. Взгляд Иво — холодный, непреклонный, мёртвый. Его ненависть была почти священной. Он не мог простить, не хотел. Не должен был. Да, её связи с Эллом Керо были отвратительны, заслуживали самого унизительного конца, но... В груди Мартена горело другое. Не государственное. Личное. Жгучее. Горькое. Лу. Лу станет свидетелем этой сцене не подозревая, что в эти секунды единственное что сдерживает Мартена от того, чтобы не схватить Леблан за шею и не придушить, это её имя повторяемое как молитва. Он ненавидел то, что чувствует. Ненавидел за то, что когда-то был влюблен. И те слова, которые он сказал — они ещё долго будут преследовать его. Потому что он лгал. Потому что на казни он дрожал как осиновый лист.       Иво прошёлся по кабинету. Перед глазами у него стояли глаза Лу в тот вечер, когда она почти, на краешке игольного ушка, принялась расшатывать Леблан — на приёме у Сарду, выплёвывая шуткой не самую лицеприятную информацию об оппонентке. Если бы Мартен вступился — Лу ждали бы не дни, а месяцы обсуждений его личной жизни. А он-то был уверен, что Анна-Софи скормит гарпиям из общества всё, что посчитает нужным, а он даже опровергнуть толком не сможет, не навредив Лу.       Вот почему он так упорно отказывался вмешиваться в происходящее. Он знал, что всё сказанное будет направлено не против него, а против любимой. Пока он выглядит незаинтересованным в конфликте — легко предположить, что Анна-Софи просто мечтает о нём, а потому так ревностно нападает на его жену. Любой, кто знал её характер, легко купился бы на это — настырная Анна просто прокладывает себе путь в постель Приора. А в ответ на это Лу кусается. Но стоит ему лишь бровью повести — и последствия будут необратимы.       И всё же чувство вины пожирало его изнутри. Надо было рассказать Лу обо всём сразу, не по частям. Он как никто другой знал: она не хрупкий пластиковый стаканчик.       Нужно было прекратить эти бесконечные размышления. Обычно ему легко удавалось собрать себя с мыслями и делать то, что должен. Но Иво Мартен впервые за долгие годы чувствовал себя муравьём под ботинком. Утренняя тишина обостряла мысли. Всё, чего он так боялся, сбылось. А всё, чего хотел избежать, он сам же и допустил. Иво вернулся к тем мыслям, с которых начал: он должен был рассказать Лу всё с самого начала. Не тогда, когда жена уже запуталась в тревогах, когда глотала панику, глядя на Анну-Софи, но ещё раньше — в первые дни, как только Леблан вновь появилась на радарах. Если бы не поняла Лу — закалённая, остроумная, со стержнем — никто другой бы не понял. Она могла. И всё же он боялся.       Боялся потерять её.       Лу остро реагировала на тему детей — он заметил это с тех самых первых недель после переезда за город, с того момента, когда она внезапно начала воспринимать это как самоцель. С той ночи, когда она запуталась в простынях и, решив, что он спит, горько, беззвучно плакала в подушку.       Мартен видел, как её ломала неуверенность в себе, как каждое напоминание о фертильности впивалось в неё занозой. И в этом контексте… что он мог сказать? Что когда-то, в другой жизни, возможно, стал отцом — и сам не знает наверняка? Так же, как она, вероятно, никогда не станет матерью?       Он не знал, как не ранить её.       Не знал, как не обесценить всё, через что она проходила.       И потому решил — как идиот, — что лучше оградить. От грязи. Сомнений. Старой связи, которую он давно похоронил, но которая теперь всплыла с меткой шантажа. А потом стало поздно. Слова, не сказанные вовремя, становятся грузом. Они не исчезают — они копятся. И уже неважно, с какой целью ты молчал. Важно, к чему это привело.       Сердце Иво надломилось два дня назад, когда она пришла к нему после того, как весь день провела в грудничковом отделении больницы. Лу долго бродила по гостиной и рассказывала про младенцев: как укачивала их, кормила, помогала вводить лекарства, как их маленькие носики сопели у неё на руках. Какой красивой она была в тот момент. Он видел, как на её щеках распускаются пышные цветы, как очаровательно лозы нежности оплетают её лоб и ладони. Лу потребовался всего один день, чтобы так горячо прикипеть к этим детям. Сколько любви и заботы она подарила бы своему собственному ребёнку?       Мартен убедился в том, что знал уже давно. И в конце рассказа она, наконец, призналась в этом вслух. Он понял: она приняла решение. И он был готов принять любое.       Он думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно они оба были уверены, что их путь — это свобода, лёгкие шаги, что родительство — не про них. Но судьба, как всегда, вмешалась и смешала карты. И теперь Лу, которая всегда бежала от любых оков, вдруг обнаружила в себе нежность, готовность отдать себя другому. Сначала — Иво, она вверила ему своё сердце. А затем нашла в себе желание разделить эти чувства с крохотным существом.       «Как же ей должно быть трудно», — думал Иво, с безразличием смотря в окно.       Мартен не хотел становиться тем, кто скажет: «Ты должна сделать правильный выбор». Потому что любовь — это не право вето. Потому что он любил её не за то, что она соответствует его ожиданиям, а за то, что она — это она. За её смех, упрямство, за то, как Лу, стиснув зубы, идёт против всего мира, если чувствует, что это правильно.       Где-то в глубине сознания шевелился эгоистичный вопрос. Потому что ему было страшно. Потому что он боялся, что её решение уведёт её туда, где ему не будет места. Но даже эта мысль казалась недостойной. Если Лу захочет идти одна — он отпустит. Если захочет, чтобы он был рядом — он будет там, куда она укажет. Единственное, чего он действительно не вынесет, — это потерять её из-за недомолвок. Из-за страха сказать вслух то, что болит. Последние месяцы научили его этому. Больше никаких «я скажу потом». Только она. Сначала — она. А потом уже весь остальной мир.       «Всё будет так, как она захочет».       Не только потому, что они волновались о ребёнке, который и без того был почти чудом. Нет. Он не хотел, чтобы Лу проходила через сомнения и страх такого масштаба. Ни по медицинским, ни по философским причинам — она этого не заслуживала. Ни её тело, ни её сердце, ни её несказанная, сдержанная, гордая любовь не были созданы для того, чтобы их рвали болью и потерей.       Она так долго боялась, что не хочет быть матерью или попросту не сумеет ею быть. Так долго жила в этом страхе, что Иво и сам запутался, как поступить правильно. Будто и не существовало никакого «правильно» — было только то, что приняла Лу. Только ей было известно, как следует действовать. Иво покорялся этому выбору. Единственной значимой для него переменной в уравнении оставалась она — Лу. Судьба ли привела её к нему, или Кей Стоун, или простое совпадение — неважно. Ему посчастливилось встретить самую прекрасную, самую искреннюю женщину на свете. Только она имела значение.       Всё, чего он боялся, — потерять её из-за единственной ошибки.       «Эта жизнь — твоя первая», — сказал ему Жонсьер прошлым вечером.       Да, это правда. Он не бог. Он человек, совершающий ошибки. А если так — значит, он должен за них отвечать.       Что значило это дружеское: «эта жизнь — твоя первая»? Что Иво Мартен умел разбираться с манифестантами, мог раскусить викария-пси-эмпата, что, пожалуй, был неплохим тактиком и не хуже стратегом, что он был одарённым политиком и не самым скверным виолончелистом. Однако быть мужем — этим искусством он только учился овладевать. Может быть, он справлялся бы лучше, если бы родители задержались в его жизни подольше и сумели бы подарить хотя бы одно напутствие в день венчания? Или если бы у него было меньше поводов думать о работе и больше — о том, как заботиться о Лу? Возможно, ему потребуется ещё несколько десятилетий, чтобы научиться быть хорошим мужем. А может, даже спустя годы он всё равно будет порой ошибаться.       Он тёр переносицу, с мрачной мыслью о том, что, возможно, стоило послушать злопыхателей, выдыхавших в спину ехидные слова: мол, Приору Мартену только и остаётся, что жениться на работе, а не мучить бедную девчонку.       «Я её мучаю?»       Лу, скорее всего, закатила бы глаза на такой вопрос, а потом впечатала бы кулак ему в плечо — не сильно, но так, для профилактики скудоумия. Нет, не было бы лучше, отвергни он чувства, зародившиеся в уголке её улыбки. Одна только мысль о жизни без Лу приводила его в ужас.       Теперь, когда «яблоко раздора» было повержено, когда они отринули надежду и выбрали прагматизм, самое время было подумать: а что дальше?       «Как мне сделать её счастливой после всего этого? Как вернуть улыбку на её лицо? Смогу ли я когда-нибудь снова удостоиться её нежности и преданности? Заслуживаю ли я этого после всего, что не уберег?»       Иво отставил стакан и вышел в коридор, возвращаясь в спальню, ощущая, как в голове пульсирует адская боль, раздражающая и нарастающая с каждым шагом. Мысли роились, как пчёлы, жаля остро и без сожалений. Он приблизился к кровати и осторожно опустился на неё. Ощутив его присутствие, Лу инстинктивно потянулась и, не размыкая глаз, в дремоте прижалась лицом к руке мужа. Иво хотел было развернуть ладонь и погладить её, но Лу слепо уткнулась носом в ладонь, как котёнок, тихо вдыхая запах. По крайней мере, она всё ещё любила его.