Кровь

Я искупила единственную вину, которую испытывала в связи с этим событием: вину за то, что пережила его и ничего с ним не сделала. Словно у меня был дар, а я растратила его впустую.

А. Эрно. Память девушки

      — В Тросте больше не идёт снег. Его вообще больше нигде нет, только высоко в горах. А на материке есть зима?       Он застыл на пару секунд, чуть дрогнула левая рука с кружкой.       — Нет. Там ещё жарче, чем здесь, — Микаса задержала на нём взгляд и когда уже подумала, что он не будет больше говорить, он продолжил. — Когда мы доехали до ближайшего города, там уже были сотни беженцев. От жары и голода многие умерли, и в городе началась эпидемия. Мы были за чертой, и сразу увозили трупы подальше, но тем, кто впервые столкнулся с таким, было непонятно, что делать. Это всё, что я помню. Я по большей части лежал в палатке. У меня началась инфекция, и я ещё что-то подхватил, всё время кашлял, сейчас уже меньше. Но помню, что было очень жарко, сейчас совсем не так уже… Может, я просто бредил в лихорадке.       Микаса отпила вина из кружки.             — Я получила от Армина большое письмо два месяца назад. Он почти ничего не написал об условиях, в которых вы находитесь. Только о том, что вы живёте в палаточном лагере. Я знала, что он не напишет всего, не хочет, чтобы я переживала, но я всё поняла, когда вас увидела. Вы сами на себя не похожи.       — Так я выглядел большую часть своей жизни.       — Что?       — Мне привычен голод, в Подземном городе мы каждый день просыпались и думали, где сегодня достать еду. В разведке хорошо кормили, к этому быстро привыкаешь, конечно. А вот соплякам тяжело. Я специально взял их, знал, что здесь они поправятся хоть немного. Налей мне тоже.       Микаса осторожно налила ему вино в кружку. Они сидели около дома, солнце заходило, и всё вокруг стало красным. Леви приехал сегодня в обед, а утром Микаса убирала дом, зная его привередливость, но он ничего не сказал, даже на налёт на кружках, который Микаса не смогла отмыть. Он только заставил Габи и Фалько вырвать траву возле дома, и те теперь лежали грязные и без сил внутри.       — Не стоило их загружать, я бы и сама это сделала.       — Не сделала за год, не сделала бы никогда. К тому же, нам негде было бы сейчас сидеть. У тебя из окон ничего не было видно из-за травы.       Она улыбнулась. Подлила себе вина, которое вытащила из погреба. Леви удивился его наличию, не помнил, чтобы Микаса много пила, но ничего не сказал. На предложение выпить на улице согласился. У Микасы немного тряслись руки, пара капель выплеснулась, и между пальцев пролегли тёмно-красные дорожки. Сегодня было суше, чем вчера, жара ощущалась легче, вино было холодным, так что Микаса чувствовала себя сносно.       — Сделали, что хотели? — она произнесла это, но сразу осеклась, вдруг не надо было спрашивать.       — М? Да-да, — Микаса заметила, что он стал каким-то рассеянным, часто переспрашивал, — пришлось перелезать через ограду, на главных воротах кладбища стоит охрана, не стал проверять, йегеристы это или нет. Так что да, я сходил, куда хотел.       — И вам принесло это облегчение? — впервые за вечер она посмотрела ему в глаза. Леви отвернулся.       — Нет, с чего ты взяла, что оно вообще было мне нужно. Просто сообщил друзьям, что больше не вернусь. Хотя я думаю, больше они меня не слышат.       Луч, который падал на его лицо, мазнул последний раз и скрылся в траве. Леви лег полу на бок, полу на спину, пытаясь пристроить ногу. Микаса обхватила колени.       — Я много думала над тем, что чувствовала Имир, — помолчав немного, она снова заговорила, — Ну, у меня было много времени поразмышлять об этом, — она усмехнулась. — Когда я впервые увидела Эрена в личине титана, тогда я ещё не знала, что это и есть Эрен, я подумала, что он — сама ярость человеческая. Но сейчас я думаю, что Атакующий титан — не просто человеческая ярость. Это ярость и горечь Имир, которые она не могла испытывать сама. И эта часть как бы отделилась от неё и стала этим титаном. И прошла такой долгий путь, чтобы наконец-то воссоединиться с ней вновь. Так должно было быть. Она ведь пришла ко мне, и уже не была девочкой, я надеюсь, что став снова собой, она освободилась. Поэтому в самый последний момент я не колебалась. Мне так больно, что это должна была сделать я, так зла, что мне нужно было делать этот выбор, но в то же время я так рада, что могу чувствовать всё это. Что могу п-продолжать горевать по Эрену…       Она не закончила, ком в горле мешал ей, и она заплакала. Леви ничего не ответил, только смотрел на неё и гладил здоровой рукой по макушке. Солнце пригрело ей волосы, и ему показалось сначала, что у неё жар.       — Ты часто туда ходишь? К дереву.       — Почти каждый день, — она подняла голову и вытерла глаза рукавом сорочки.       — Может, он и хотел как лучше. Но теперь мы всё равно умрем. От голода, засухи, эпидемий. И больше нет прародителя, который защитил бы нас.       Микаса сглотнула всхлип. Ей захотелось ударить его, как он может говорить такое сейчас, но вместо этого отпила ещё вина из кружки и вытянула ноги. Она стала смотреть на небо, медленно считая облака, пока не почувствовала, что снова может говорить.       — Знаете, я подумала, вы изменились, но вы всё так же невыносимы.       — Слушай, я не ненавижу ни Эрена, ни кого-либо ещё, но думаю после полугода в палатке, которую называли “госпиталь”, после всей этой грязи и постоянного чувства голода у меня есть право немного пожаловаться. Чёртов сопляк, нога чешется снова побить его.       — Она у вас чешется, потому что никак не заживёт, — он услышал смех в её словах, хотя только что видел, как она сжимала зубы, лёжа на спине. Совсем не изменилась. — Знаете, он вас очень уважал. Часто говорил о вас, когда мы оставались втроём с Армином. Говорил, что благодаря вам, у нас в штабе нет тараканов.       — Это он сказал после того, как ездил в столицу? — Леви лежал на боку, спиной к ней, поэтому ему пришлось крутануться, чтобы снова увидеть её.       — Да, он сказал, что был в шоке, когда на обеде увидел, как таракан ползает по столу, а другие солдаты даже не пытались его раздавить.       — Какая мерзость, ну мне хотя бы ясно теперь, почему он так тщательно и без лишних слов убирался. Жан вот понял это только сейчас, хотя я сомневаюсь, что он не видел тараканов в королевской столовой.       Микаса встрепенулась, они совсем не разговаривали о тех, кто остался на материке. Она немного придвинулась к нему.       — Жан… с ним всё в порядке? А остальные? Вы должны сказать Конни, что с его мамой всё хорошо, я видела её. И Армин… чем он занимается?       — Эй, эй, успокойся, они в порядке. Армин сейчас только и занят тем, что думает, как восстановить растоптанные земли. Бывшие жители Ребелио пытались высадить деревья, но они не прижились, и Армин пытается понять, почему. Жан и Райнер водят грузовик, Оньянкопон им помогает. Только я особо ничем не занят был. Разносил еду с дылдой.       — С Еленой? — он кивнул. — А Энни с Пик? Армин писал, что они ему помогают.       — Да. Но Энни со своим отцом в основном помогали больным и занимались вывозкой их трупов.       Леви замолчал, и Микаса подумала, что ему больше не хочется разговаривать. Они лежали теперь в вечернем мраке, почти касаясь друг друга ногами. Микаса переодически отхлёбывала уже прямо с бутылки.       Она была пьяна, Леви видел это по её застывшим глазным яблокам, зрачкам в дымке воспоминаний. И ещё он заметил, что такое состояние гораздо привычней ей, чем то, что завладевало ей днем. Микаса двигалась легко, когда пошла доставать вторую бутылку вина, вряд ли она взяла его для кого-то вроде него, оно предназначалось для её бессонницы и воспоминаний. Сам он почти не пил, только слушал её голос, медленно отлепляясь от настоящего. Не заметил, как она прильнула к его губам, неловко обхватив лицо. Не поцелуй, а какой-то укус.       — Ты что, с ума сошла? — Леви схватил её за впалые щёки, губы блестели от её слюны. Микаса удивлённо смотрела ему в глаза, полные страха, поразилась его дрожащим пальцам у себя на лице.       — А вы думали, тут можно остаться в здравом уме?       Голос хрипел. Она прижалась к нему, опустила голову на его плечо. Леви аккуратно положил руки ей на спину, которую сразу обсыпало мелкой дрожью. Ну, поплачь, несчастная соплячка, только не отпускай моих плечей, иначе я совсем развалюсь.       — Я думаю, тебе пора спать.       Микаса подняла лицо, слёзы мазутом блестели на её щеках. Кивнула.       — А вы побудете со мной? Я здесь лягу, чтобы Габи не будить.       — Хорошо. Ложись, я буду сидеть вот тут.       Она опустилась на плед и вытянула ноги. Гладкая кожа бедра показалась из-под сорочки, синеватая в свете ночи. Леви прислушался к её дыханию — она почти сразу уснула. Стал гладить её по волосам и подумал, что она ещё совсем юная, такая неуклюжая в своих чувствах. Кого она хотела поцеловать? Просто рефлекс, наверное, много раз в одиночестве припадала к подушке губами. Я всё не так понял, надо было дать тебе волю. Мне бы хотелось, чтобы кто-то вроде тебя съел мой хребет, и мой тяжёлый череп раскололся бы о твёрдую землю.       Он закрыл глаза и на какое-то время уснул. Проснувшись, понял, что на улице ещё ночь. Леви стал лучше различать её в темноте. Близилось время утра, поэтому вся она была покрыта голубоватым светом, прорезавшимся через вязкую ночь. Её пальцы подрагивали, дёргались вены у неё на шее и бедре, Леви хотел зажать их пальцами, чтобы они не мешали ей спать. Он просидел так, облокотившись о стену, пока совсем не рассвело.       — Ого, омлет, а мы точно можем его есть? — Фалько уже начал резать горячее блюдо, но вдруг осекся.       — Да, у Блаусов пока есть курицы, пользуйтесь возможностью и набирайте жирок.       — Ты нас зажаришь, да, когда мы вернёмся? — Габи подмигнула Леви, и сразу принялась заглатывать еду. — Кфтати, а где Микаса, она не фпала в комнате?       — Она спит на улице, так хотела спать, что не дошла до комнаты. Прекрати так есть, будешь мучиться животом. Ты ведь полчаса назад сказала, что у тебя болит. Фалько, тебя тоже касается.       — Ладно вам, в первый день вы ели точно так же.       Микаса стояла в проёме двери, расстрёпанная, но, кажется, выспавшаяся. Леви жестом позвал её сесть и почувствовал перегар. В тот раз, в лагере беженцев, от неё пахло точно также, он хорошо запомнил этот запах, потому что нёс её на спине в поместье Адзумабито. Она села за стол.       — Пахнешь просто отвратительно. Сейчас пожарю яйца и тебе.       Микаса покраснела и сжала руки на коленях.       — В-вы сами-то ели?       Он ничего не ответил, и она потупилась ещё сильнее. Дети с интересом наблюдали, как Микаса, которую они видели почти всегда только в снаряжении, сидела в одной сорочке, с красными ушами и волосами, торчащими во все стороны. Она смиренно ждала, пока Леви пожарит ей омлет, и с аппетитом стала есть, когда он поставил его ей под нос.       — В чём дело? Живот болит?       — Да, немного, — Габи встала из-за стола и ушла в ванную, Фалько встревоженно проводил её взглядом. У этого простодушного дурачка всё отпечатывается на лице, когда ты уже научишься держать себя в руках?       Доедали молча. Микаса рубила вилкой омлет, она неприятно скрежетала по тарелке, и Леви всё время морщился, но молчал.       — Микаса, пожалуйста, подойди.       Габи стояла в дверях, сжимая подол рубашки. Она была так напугана, что Фалько уже хотел подорваться из-за стола, но Микаса жестом посадила его на место. Леви почти не поменял выражения лица, только слегка опустил глаза.       Габи вышла из ванной минут через десять и, шаркая ногами, ушла в комнату.       — Ну что там?       — Всё в порядке. Просто у неё начались регулы. Живот болит, она пока полежит в комнате.       — Ясно.       — Вода нагрелась, вы можете помыться.       — Спасибо. Фалько, мне нужна твоя помощь.       — А? Д-да, конечно.       Они молчали всё время, что Леви раздевался и Фалько помогал ему опуститься в ванну. Леви натёрся куском мыла и прикрыл глаза, опустив туловище.       — Что случилось, почему Габи была так напугана? И о чем сказала Микаса?       — Ты не знаешь? У девочек в её возрасте начинает идти кровь из… Не могу вспомнить ничего, кроме ругательных слов. Между ног, короче.       — И зачем? — Фалько, взявший было мыло, обронил его в ванну.       — Это значит, что она может иметь детей. Если женщина спала с мужчиной, и кровь перестала идти, значит, она забеременела.       Фалько молча натёр мыло мочалкой и помог ему помыть ноги.       — Знаете, может, господин Зик был прав, и было бы лучше лишить нас возможности размножаться. Тогда бы Габи сейчас не мучилась. Она ведь сама ещё ребёнок, почему должна платить за то, что когда-нибудь сможет иметь детей?!       — Я не знаю, что тебе ответить. И не то, чтобы был рад жить на этом свете. Это действительно приносит боль. Но никто не может решать за Габи, появятся ли на свет её дети или нет. Вырвать ли кого из этого беспамятства или проявить сострадание и просто отдаться этому моменту наслаждения — выбор, конечно, за ней. Какая тирада получилась. Я прямо священник.       — Микаса тоже так мучается?       — Да откуда ж я знаю.       — Я думал, вы близки.       — Не настолько. К тому же, она Аккерман, у них всё не как у людей.       Уже когда они оба лежали в кровати, Фалько спросил:       — Я не понимаю, почему взрослые так стыдятся и смеются над этим. Ведь это должно приносить радость, но как будто, чтобы получить этот “момент наслаждения”, нужно сначала хорошо пострадать.       — Не бери в голову, Фалько. Просто когда мы сношаемся, мы уязвимы, как никогда. Лучше всего принизить эту уязвимость чем-то смешным или грубым, неважно, главное, что как будто оно уже и не имеет такой важности.       — Я бы хотел, чтобы мы дальше с Габи общались, как есть.       — Как вы решите, так и будет.       — Вы сегодня такой разговорчивый, — Леви услышал улыбку в его словах.       — Я всегда такой.       — Я рад этому.       Леви задул свечу, которая тускло освещала комнату и погружала его лицо в тягучую тень. Он слышал, как Фалько засопел под носом, обняв его руку. Да, ты и Габи, действительно, ещё слишком юны, но стоит ли так бояться такой ерунды. Подумаешь, куснула меня за губу. Завтра и не вспомнит. Просто истосковалась тут одна, оно и понятно, чего я ожидал. Хватается за свой шарф, а его в тот момент и не было на шее, как символично.       Он не заметил, как уснул под собственные хмыканья.       На следующий день приехал Николо с продуктами для Микасы. Я обычно сама езжу, но с вашим приездом всё так поменялось. Оправдывается, как будто я тут пришёл проверку устраивать. Покажи мне ещё, как кровать заправила.       — Г-н Артур очень скучает по тебе. И по вам, капитан Леви. Он сказал, именно вы готовили для Саши перед тем, как это стал делать я…       — Ну было такое. Дело не в еде ведь. Саша была моей подчинённой, а я забочусь, чтобы они ни в чём не нуждались. По мере возможностей, конечно.       — Вы были на её могиле? Я заметил там свежие цветы.       Микаса всё это время стояла в дверях и слушала. Она вся сжалась при упоминании подруги, а когда услышала последнюю фразу, схватилась за шарф.       — Да. Я всех навестил, спасибо, что отвёз меня.       — Вы не должны меня благодарить. Ну, я к чему веду-то, — он подтянулся после минутной слабости, — я знаю, что вам тяжело даются поездки, но Габи и Фалько могут поехать со мной и побыть с Каей и остальными подольше. И им надо хорошо кушать, Фалько совсем кожи да кости. Как и вы.       — Пусть едут, но через четыре дня отправляется наш корабль, они должны быть здесь через три, иначе останутся тут насовсем.       — Я понял. Не волнуйтесь, я прослежу за всем и верну вам их. Залезайте.       Габи и Фалько уже стояли в нетерпении рядом с повозкой. Габи крепко обняла Леви и залезла, и вот уже повозка удаляется, и детей уже не разглядеть.       — Ну что ж, тогда вы точно должны отдохнуть, — Микаса чуть улыбнулась, самую малость, как будто случайно дёрнулись уголки губ.       Леви ничего не ответил.       Всё время до вечера они провели в тишине. Жара начинала спадать только к закату, поэтому всё, что им оставалось делать — сидеть или лежать внутри дома. Только вечером Микаса начинала таскать воду на завтра, готовить еду. Сейчас она была на кухне и что-то вышивала у окна.       — Не думал, что ты любишь заниматься чем-то подобным.       — Я и не люблю, — она сделала ещё пару стежков и только после этого подняла голову. — Просто у меня много свободного времени, и я решила вспомнить, чему меня учила мама.       — Что там у тебя?       — Да так, ерунда, — она поднялась и протянула ему пяльцы. На ткани перемешались недоделанные цветы, кусочек конской морды. Леви вернул ей вышивание.       — Я уйду в комнату. Хочу немного поспать.       — Болит нога?       — Да.       — Может, я могу чем-то вам помочь?       Он остановился в дверях.       — Да нет, чем ты поможешь.       Она осталась стоять на кухне. Опять чувствовала, что её забота никому не нужна, но и правда, что она могла сделать. Капитану Леви, наверное, и так плохо от того, что он даже помыться сам не может, но мог бы и сказать, конечно, что у него на душе.       — Капитан Леви, — она вдруг бросила пяльцы на стол и вбежала в комнату, — а как же вы будете мыться, если Фалько уехал?       Он уже лежал на кровати, услышав её, открыл здоровый глаз.       — Да уж как-нибудь… справлюсь.       Он проснулся, когда солнце уже почти зашло, и ещё не открывая глаз, понял, что в комнате не один. Микаса тихо сидела на кровати, продолжая вышивать, и казалось, была полностью сосредоточена на этом занятии, но стоило Леви открыть глаза, сразу посмотрела на него.       — Ты что тут делаешь? — голос спросонья хриплый.       — Вы так беспокойно спите. Постоянно головой крутите, это из-за боли?       — Нет.       Он сел на кровати, держа ладонь на лице. Нога не болела, но он знал, что если сейчас поднимется, она опять заноет, так что снова опустился на подушки. Микаса продолжила вышивать.       — Прекрати портить зрение. Хочешь как Ханджи носить очки и тыкаться без них, как слепой котёнок?       Микаса послушно отложила пяльцы. Что-то дрогнуло у него в голосе при упоминании Ханджи, а что, он так и не понял. Ах да, верно, у Ханджи ведь нет могилы, то есть как будто и не попрощался, получается. Х-ханджи. Это я уже вслух сказал. А почему голос-то такой сиплый?       Хотелось бы заплакать, но ничего не выходит. Что может выйти из стекляшки, которую врач ему вставил, чтобы лицо не перекосило? И опять это забытие, погрузился в него и снова не заметил её приближения. Её руки на плечах, дыхание у лица. Сейчас она целовала его нормально, хоть и неумело. То сжимала, то расслабляла руки у него на рубашке.       Наверное, нужно было заполнить чем-то голову. Я просто не мог справиться с потоком, который внезапно возник на месте пустоты. Я думал только о том, как помочь Эрвину, как осуществить его мечту, потом я думал, как выполнить обещание, которое дал ему, потом я был в бреду лихорадки, в госпитале, а потом я оказался здесь. И я не успел заметить, как всё, о чем я мог думать — была ты и твои слова. Какие глупости. Я приехал сюда, чтобы попрощаться, а вместо этого лишаю невинности женщину, которая влюблена в мертвеца, чей облик наверняка стоял у неё перед глазами, когда она содрогнулась в момент наслаждения. Я же помню её девчонкой, схватившей меня на крыше за запястье мёртвой хваткой, так почему же я вообще представил её обнажённой, когда увидел её выступающие под рубашкой соски. Как я вообще мог позволить этому случиться? Нет, ты не дура, это я — придурок, который попался тебе под руку в самый уязвимый твой момент. Может, ты рассыпалась, и чтобы ощутить полноту и ясность существования, ты решила, что можно просто в прямом смысле наполнить себя кем-то, и что я — подходящая кандидатура. Надо было дать тебе затрещину тогда, заставить ненавидеть меня, что угодно, только не это дерьмо.       И теперь, лёжа с тобой на кровати, я пытаюсь отвернуться.       Не ищи моего взгляда, Микаса, стань маленькой точкой на горизонте, лёгким прикосновением, недосягаемой и холодной. Не трогай моей руки, не обдавай шрамы своим дыханием, опусти голову и отвернись, как тысячи раз до этого. Будь снова девочкой, чтобы я не мог о тебе думать, ненавидь меня, как при первой встрече, не гладь мне волосы, когда я сплю, пожалуйста, не будь добра ко мне.