Тело

      — Вам не стоит расхаживать тут и заражать моих больных.       Полевой врач сидел за столом и отстукивал ритм автоматической ручкой — единственным проявлением роскоши, которое он мог себе позволить. Синяки под глазами, почти прозрачный от частых стирок воротник рубашки, они с Леви были похожи сейчас. Оба устали.       — Я не могу ничем вам помочь. Марлийская медицина лучшая в мире, но даже она ещё не способна понять, как вылечить туберкулёз. Я дал вам обезболивающее для ноги, пожалуйста, уходите.       — К чёрту вашу медицину, если марлийцы не в курсе, что воду нужно кипятить перед тем, как пить.       Врач тяжело вздохнул. Слова Леви он принимал на личный счёт, ведь когда в город нахлынули беженцы, он слишком поздно спохватился, чтобы бегать по домам и рассказывать о важности кипячения воды в такое время.       Леви нависал над его столом. Что он хотел получить от него? Очередной сеанс кровопускания или хотя бы обещание, что со временем ему станет лучше? И все же зачем-то стоял перед этим столом, навалившись на левый костыль. Он покрутил в руках бутылёк, который выдал ему мужчина, и, медленно развернувшись, вышел из палатки. Солнце слепило ему глаза, но руки были заняты, чтобы прикрыть лицо. Фалько сидел рядом в ожидании.       — Ну что? Вам дали лекарство?       Он был уже совсем взрослый, раздался в плечах и был выше Леви.       — Нет. Всё как обычно, — он кинул ему пузырёк с порошком, мол, неси. Остановился, чтобы стереть пот с шеи.       — Я ходил на почту, пока вы разговаривали. Вам прислала письмо… Микаса.       — Что?       Он взял в руки желтоватый конверт. На нём действительно стоял штамп Парадиза и его имя, написанное почерком Микасы, таким знакомым ещё с тех времён. Он убрал письмо в карман, и они с Фалько направились домой. Они шли медленно по мощеной дороге, костыли то и дело застревали между камней.       — Я же говорил, что нужно было вам сесть в кресло.       — А я уже отвечал, что не хочу трястись по этим булыжникам.       Фалько пожал плечами. Последние месяцы настроение у Леви часто менялось, и он просто делал, что ему говорят, чтобы не попасть под горячую руку. Он списывал это на болезнь, поэтому не удивлялся то неожиданному жизнелюбию Аккермана, то такой же внезапной меланхолии, которая наступала почти сразу после. Иногда Фалько стоял на своём, но это занимало столько сил, что делал он это редко. Только у Габи хватало энергии спорить с ним, Жан иногда просто делал, что нужно, потому что знал, что на самом деле капитан ничего не сделает, и грубость как проявление заботы была для Леви привычна.       Леви не заметил, как они с Фалько уже вернулись домой. Он не стал сразу раскрывать конверт, а оставил его в кармане брюк. За два года ничего не изменилось. Точно, у него есть дом. В отличие от тысячи остальных, кто всё ещё целыми семьями спит на земле в палатке. Первое, что он сделал, когда зашли в дом — сел в кресло.       Он медленно прикрыл горячие глаза. Кожа на щеках была немного прозрачной, из-за чего румянец на них казался ярче. Фалько принёс ему разведённый в воде порошок. Настроение такое, что впору писать дневники. Он засунул руку в карман и нащупал хрустящий конверт. Что она написала ему? Они как будто дали негласный обет, тогда при прощании, что это будет их последней встречей, последними словами, сказанными друг другу. Ну, он, по крайней мере, такое обещание себе дал. Зачем она нарушила его своим письмом, жила же себе почти два года, нам достаточно было общаться через Армина, просто знать, что ты жива, что тебе не угрожает опасность. Зачем написала теперь, когда все твои друзья снова на Парадизе, рядом с тобой? Достал конверт и ногтем прорезал край.       Если вы думаете, что я про вас забыла — это неправда. Я часто думаю о том вечере и как уснула с вами в одной кровати. Я злилась, что вы не написали ни строчки, но решила перебороть свою гордость и написала сама. Я очень скучаю и хочу увидеть вас ещё. Жан сказал, у вас чахотка. Я его и Армина наругала за то, что бросили вас. Я сяду на корабль в следующем месяце. Приеду ненадолго. Надолго не могу отлучаться.

Микаса

      Ему хотелось разорвать письмо и сделать вид, что его и не существовало вовсе. Зачем ей приезжать? На экскурсию в их маленький город, окружённый стенами из палаток? Леви разжал пальцы с письмом, на нем остались мокрые следы. Опять в пот бросило, кровь прилила к голове, и он задышал чаще.       Проведя по воротнику ладонью, вспомнил тот день. Тоже тогда проснулся в поту, аж простыня мокрая была. Тело весь день было несвоим, но после сна всё как будто встало на место. Микаса сидела на краю кровати и вышивала. Ему казалось, он забыл, хотел забыть, но вот помнит всё до мельчайших деталей. Как горячо и влажно было внутри неё, больно от неудобной для ноги позы, но так ей было комфортнее. Сначала пальцы, чтобы привыкла, а потом вся сжалась, когда я попытался войти.       — Расслабься, иначе я не смогу.       Кивнула послушно. Но мышцы действительно расступились, получилось войти почти полностью. Не помню её выражения лица, только вздох, то ли от боли, то ли от неожиданности, и как вцепилась мне в плечи, пока я толкался.       — Ты в порядке?       Он не услышал, как в комнату вошёл Оньянкопон.       — Да. Просто задумался, — убрал письмо обратно в карман.       — Что врач сказал?       — Ничего. Подтвердил назначение местного доктора. Я просто ходил за обезболивающим.       — Ясно. Ты дрожишь, — Оньянкопон накинул ему на плечи лёгкий плед. Иногда его подмораживало, даже в такую жару.       — Я не замёрз.       Оньянкопон смотрел на него сверху вниз. На его синие, прозрачные пальцы, на лицо, похудевшее и даже немного по-девичьи тонкое и гладкое. Раньше он выглядел по-другому.       — Иногда мне кажется, что время над тобой не властно.       — Просто я умер тогда. На крыше в Сигансине.       — Что?       Он не стал отвечать, зашёлся в сильном кашле. Оньянкопон наблюдал за ним и, когда Леви прокашлялся, положил ему руки на спину.       — Тебе стало хуже, да?       — Нет, просто иногда бывают приступы.       — Это и значит, что стало хуже. Ты принимал лекарства, которые сказал врач?       Секундная задержка, злой, исподлобья, взгляд.       — Послушай, я всё делаю, что он сказал, а ты, чёрт возьми, не подходи ко мне так близко, иначе тоже будешь харкаться на всех кровью.       Оньянкопон крепче сжал его худое плечо. Он смотрел Леви в глаза, а потом взял его за горячую руку.       — Я пришлю завтра врача.       Фалько подрезал кустики диких роз, когда врач осматривал Леви внутри. Он слышал низкий голос врача, короткие и сиплые ответы Аккермана.       — Ему там будет лучше. Здесь ещё оседает пепел, это ухудшает его состояние. Там он хотя бы проживёт какое-то время, — мужчина говорил с Оньянкопоном на крыльце. — Я написал вам адрес у телефона, дальше уже сами решайте.       Врач надел шляпу и сел на велосипед. Навалившись на руль, он медленно уехал по неровной дороге.       — Ну что? — Фалько подошёл к Оньянкопону, продолжая держать секатор в руках.       — Ничего хорошего. Если Леви останется здесь, то умрёт через пару месяцев. Он предложил отвести его в санаторий, в горах к югу отсюда.       — И он согласился?       Мужчина неопределённо покачал головой.

***

      Микаса мерила комнату широкими шагами. Рядом с кроватью стоял потрёпанный чемодан, который она взяла у Армина. Она написала капитану письмо, но вообще-то ещё не решила, стоит ли ей ехать или нет. Жан сидел на кровати и не мог понять, почему Микаса вообще так отреагировала на отсутствие Леви на их корабле. Было очевидно, что капитан не приплывёт, и не собирался даже, он же передвигается на коляске. Но Микаса стояла на пристани вместе с сашиным отцом, и Жан видел, как она изменилась в лице, на секунду может. Она ничего не сказала. Только через несколько дней, когда они были в королевском дворце, она спросила, почему капитан Леви остался на материке.       — Ты же знаешь, он решил остаться в Марли. И ты ведь сама видела, что ему трудно ходить. И у него чахотка, так что...       — Чахотка? — Микаса сидела за столом, опустив голову, но тут подняла глаза на Армина, который молчал всё время, пока разговаривал Жан.       — Да... Он ведь болел воспалением лёгких, когда лежал в госпитале. То есть тогда мы так думали, но сейчас врач сказал, что у него туберкулёз.       — Вы его бросили, — Микаса говорила тихо, беззлобно.       — Неправда. Он сам отказался ехать.       — Энни, не надо, — Армин замахал руками, но Энни надавила ему на плечо и впечатала обратно в кресло.       — Нет, я скажу. Армин нашёл ему лучшего врача в округе, а он всё бегал от него, ну фигурально, конечно, скорее, катался, пока его не заставили сделать рентген. К тому же, с ним живут Оньянкопон, Габи и Фалько. Не переживай, у него есть, кому трепать нервы. Он сам нас всех прогонял.       — Что такое рентген? — Микаса внимательно слушала и удивилась незнакомому слову.       — А. Это такая штука, которой можно просветить человека и увидеть, что у него внутри, — Конни наконец принял участие в разговоре. Он чувствовал себя неловко, ведь в глубине души был согласен с Микасой, но не мог не согласиться и с Энни, потому что, когда капитану становилось хуже, именно они с Жаном сидели у его постели и следили, чтобы он пил лекарство. И Леви прогонял именно их.       — Капитан Леви просто не хотел, чтобы вы чувствовали вину перед ним.       Жан очнулся от воспоминаний. Был вечер, в доме у Микасы было сыро после долгожданных дождей. Он видел, как переливался свет на её чёрных волосах, пока она ходила по комнате, и как шелестела её рубашка, видимо, только что постиранная.       — Я не виню вас, — она наконец села, — я знаю, что капитан Леви иногда просто невыносим. Мы даже попрепирались с ним немного, когда он был тут. И всё же... Я чувствую, что по-настоящему понять меня может только он. Мы с ним ходили к Эрену, мы ничего не говорили, но я знаю, что он меня понял. Поэтому я ждала, что он будет вместе с вами, хотя и знала, что это невозможно.       — Прости, Жан, — она снова заговорила, солнце уже совсем село, — я не могу жить с тобой. Ни с тобой, ни с кем-либо ещё.       Он сомкнул руки между колен и опустил голову.       — Через две недели отходит пассажирский корабль на материк. Ты можешь на него сесть.