Плато

Я слушала, что говорят другие, и рассказывала, что произошло со мной за этот день в мире, в котором я снова и снова принимала решение не умирать.

А. Майлз “Инферно. Роман поэта”

      “Совсем плохой”. Повозка качалась из стороны в сторону, а до этого он слышал мерное постукивание поезда. Воздух наполнен чем-то густым, он не мог вдохнуть полной грудью, ему казалось, что в ноздрях засохла кровь, и они слиплись. Кто-то тихо переговаривался на фоне. “Мы скоро будем в городе?” Лёгкое прикосновение чьей-то руки к щеке. “Жан?” — “Горячий, надо скорей”. — “Нет, не торопитесь, а то его совсем растрясёт”. Два голоса знакомых — это Жан и Армин, а третий, бархатистый, очень низкий, был ему незнаком. Повозку тряхнуло на камне, и от боли он зажмурился, а потом немного открыл глаза. “Эй, вы пришли в себя?” Это Жан. Держит его за плечи. Справа Конни поднёс ему флягу с водой. Обхватил сухими губами,сделал пару глотков и опять провалился в какую-то пелену.       Город, открытая местность, всё одно. Леонхарт стоит в проёме палатки в контрапосте. Совсем они с дочерью не похожи. Мужчина смотрел куда-то поверх него, а потом обернулся и стал разговаривать с кем-то ещё. Жгучая, резкая боль пронзила колено, он не мог понять, есть ли нога вообще, или ему кажется, но вроде шевелятся пальцы. И опять не получается вдохнуть, теперь уже грудь что-то стягивает, и болит. Кто-то подошёл к нему со шприцом в руке. Он закрыл глаза, а когда снова их открыл, увидел в тёмной палатке чей-то силуэт.       “Что ты тут делаешь, Фингер?” — “О, я уже думала ты не очнёшься, капитан. Сижу с тобой, смотрю, чтобы ты не откинулся”. — “Где я?” — “В Стронхолде. Городишко недалеко от крепости Сальта. Пить хочешь?” — “Да”.       Голова так болела, что с трудом поворачивалась на мокрой подушке. Пик приподняла его, и он припал губами к фляге. Вода была горячая и невкусная, но он жадно пил её, и она растекалась по его телу.       — Жан, капитан очнулся.       Он помогал поставить навес над полевой кухней, когда Пик подошла к нему и сообщила, что капитан Леви пришёл в себя. Жан бросил верёвку, кивнул двум парням, растягивающим брезент, и побежал к палатке, где лежал Леви. Внутри он увидел Армина, который сидел на коленях и прикладывал ко лбу капитана мокрую тряпку.       — Помните что-нибудь, капитан? — не постеснялся, взял его за руку, так он был рад его возвращению из небытия.       — Как в повозке тряслись. Как меня мыли. И… Леонхарта?       — Да, отец Энни ухаживал за вами первую неделю.       — Неделю? Сколько времени прошло?       — Два месяца или что-то около того, — Армин схватил его за плечи, пытаясь уложить обратно на матрас, потому что Леви подскочил от неожиданности.       Когда Конни вывел его на улицу, чтобы он мог нормально сходить в туалет, солнце ослепило ему глаз. Плотная ткань палатки скрывала не только солнечные лучи, но и шум, который стоял в лагере. Повсюду сновали люди, дети путались под ногами, и все были такие разные, что Леви остановился, повиснув на Конни, пытаясь их всех разглядеть. В конце лагеря он заметил несколько вагонов, которые превратились в “квартиры” для больших семей. Между ними были протянуты верёвки, на которых сушились бинты и бельё. “Вы в порядке, капитан?” Он кивнул и они пошли дальше.

***

      Микаса стояла на палубе парохода, пытаясь сосредоточиться на волнах, которые разрезали их судно. Людей на корабле почти не было, в основном только ящики с провизией для материка, но это был официальный рейс по маршруту Парадиз — Причал. Так незамысловато называли посёлок, который образовался рядом с местом, куда приходили судна. Она расправила в руке смятый билет и вздохнула. Микаса всё ещё не понимала, правильно ли поступает, покидая остров через несколько месяцев после того, как Армин и остальные вернулись. Что будет с Эреном, пока она будет на материке? Она прижала билет ко лбу, мысленно прося, чтобы никто из йегеристов не заметил, как друзья посещают его могилу. Армин умный, он наверняка всё понимает и будет осторожен. За три года она не привлекала особо внимания, хоть и несколько раз видела чьи-то фигуры рядом с домом. Но, видимо, пока она рвала траву вокруг крыльца, она мало кого интересовала, а новые командующие армией находились слишком далеко от Сигансины и всё же подчинялись Хистории. Но теперь, когда она стояла на палубе и вдыхала солёный воздух, ей стало страшно. Она стала думать о капитане Леви и о том, что скажет ему при встрече. Например, что на следующем корабле к нему приедет врач из Хидзуру. Микаса рассказала Киёми о письме Оньянкопона, в котором он говорил, что отвёз Леви в туберкулёзный санаторий в горах. Ей это не понравилось, почему, Микаса не поняла, но она распорядилась, что отправит их доктора, как только он освободится.       Странно было ощущать его руки на своей шее. Пальцы немного холодные, поднялись к челюсти. Зачем было его целовать? Если подумать, в этом нет ничего такого, но между ног стало жарко, как в тот раз, когда услышала возню кухарки с фермером у королевского приюта. Я его сама поцеловала, такой беззащитный он был. Так хотелось быть близко с кем-то, так близко, насколько это возможно.       Микаса ждала чего-то, немного даже со страхом. Он оторвался от её лица, мазнув языком по губе. Она всё ещё сидела на краю кровати, немного откинувшись назад, позволяя расстегнуть пуговицы на рубашке и обхватить губами соски. Леви мягко толкнул её, и она опустила туловище на кровать, а он наоборот сел на пол. Она открыла глаза, над ними нависал тёмный потолок, балки покрылись паутиной. Микаса чувствовала, как приятно тянет живот, когда по правому соску прошлись обрубки пальцев, а потом вся сжалась, когда он ввел в неё пальцы левой руки. Как всё странно это получается, как-то без слов, опять мы не говорим, одного взгляда было достаточно, и всё же. Капитан Леви?       — Мне прекратить? — голос чужой, испуганный.       — Н-нет, — она выдохнула, — просто мне так странно.       Она почувствовала, как он лёг на неё, заправил за ухо мешающуюся прядь. Микаса притянула его лицо к себе и закрыла глаза. Она почувствовала, как что-то твёрдое и горячее упёрлось ей между ног, а потом вдруг стало больно, и она зажмурилась. “Прости”. Зачем он извиняется? Сам стоит коленями на полу. Она положила руки на грудь. Вот она лежит на краю кровати, свесив ноги, капитан навис над ней, его член наполовину внутри. Боль почти прошла, стало просто немного неприятно, когда он снова задвигался. Она провела рукой по его ключице. Никогда она ещё не видела его таким, и не думала об этом, пока он не оказался в её доме. Она обхватила его за плечи, позволяя ему двигаться свободнее, и кончила от того, что он ласкал её свободной рукой.       Утром она проснулась одна. Микаса нашла Леви на кухне, он пытался почистить картошку. “Наверное, лучше мне”. Он завис на секунду с ножом в одной руке, мелкой картофелиной — в другой. “Я справлюсь. Поешь, там варёные яйца на столе”.       День провели, как будто и не было ничего. Обедать вышли на крыльцо, Микаса вынесла ему подушку под спину, и он устроился рядом с ней.       — А Эрен приходил попрощаться с вами?       Он не сразу ответил, прикрыл глаза, облокотившись о стену.       — Да.       — И что он вам сказал? — он молчал, и Микаса стала злиться, что он не хочет говорить об этом. Но спустя время Леви всё же открыл глаза и заговорил:       — Я не властен над вашей памятью, так что попрощаюсь сейчас, за секунду, как Микаса отсечёт мне голову. Вот, что он сказал. А я оказался на стене в Сигансине.       — И всё?       — Нет, не всё. Но больше ничего не скажу.       — Вы его и там побили, да?       — Ну, почти.       Они замолчали и стали есть вареную картошку. Она была суховата, поэтому пришлось запивать её вином.       — Сходите со мной к Эрену?       — Схожу, конечно, сказал же давно уже.

***

      — Я привёз тебе тёплые вещи. Это практически единственное место на материке, где лежит снег.       — Да? Неужели.       Леви не проявлял почти никакого участия к его рассказам о санатории. Он и согласился-то как будто просто, чтобы от него отстали. И дело было не в словах врача о здоровье Леви, которые он бросил перед тем, как уйти. Леви переменился с тех пор, как вернулся с острова. Оньянкопон вздохнул. Он положил руку Леви на плечо:       — Леви. Скажи, что случилось? Ты изменился с той поездки на остров. Не отнекивайся снова, — Оньянкопон следовал за отворачивающимся лицом Леви, — прошу, не молчи.       Тот сидел, не двигаясь, как показалось Оньянкопону, целую вечность, глядя куда-то сквозь него острыми глазами. Потом опустил руку в карман и протянул Оньянкопону письмо.       “Ну прощай”. Леви передал Фалько их скромные пожитки и опёрся на костыли. Дети уже обняли Микасу и сели в повозку, Николо тоже был готов отъезжать. Уже пора было отвернуться и присоединиться к Габи и Фалько, но он продолжал смотреть на неё. Микаса не выдержала первая и обняла его, и он даже ухитрился слегка обхватить её талию. Он чувствовал, как все пялятся на них, но Микаса только крепче обхватила его спину.       — Я скоро вернусь, только скажу родителям, что еду с вами.       — Исключено. Вы с Габи остаётесь здесь. Ваши родители и так не одобряют, что вы тут торчите у меня. Особенно сейчас.       — Но вы же там будете совсем один!       — Там будут и другие больные. К тому же Оньянкопон снял дом в деревне под горой, так что у него будет возможность часто ездить ко мне.       — Но…       — Никаких возражений.       Фалько выдохнул, опустив плечи. Стоило им освоиться и привыкнуть друг к другу, как господину Аккерману придётся их покинуть. Он не хотел верить словам врача, что Леви осталось недолго, даже после переезда в горы. Ему казалось, что если они с Габи будут рядом с ним, всё будет хорошо, как и год, и два назад, когда они вместе работали в палаточном лагере, а потом на посадке деревьев. Но Леви был непреклонен, он даже поставил им ультиматум: либо он едет, а они остаются, либо он вообще никуда не едет, и пришлось согласиться.       — Разрешаю вам иногда меня навещать.       Они помогли ему сесть в машину и вяло махали на прощание уезжающему по пыльной дороге Фиату.       Микаса приехала в санаторий, когда Леви был там уже несколько недель. Она с интересом рассматривала дорогу к нему, но тут Оньянкопон остановил машину. “Лучше сейчас надеть свитер, скоро резко похолодает”. Он улыбнулся с переднего сидения, и Микаса расстегнула саквояж, в который Габи заботливо положила ей тёплые вещи. Она натянула свитер и улыбнулась ему в ответ. Уже и забыла, как колется шерсть, и от зуда на шее стало приятно. Она почти полностью погрузила лицо в воротник, намотала сверху свой шарф и продолжила смотреть в окно, когда машина снова тронулась.       Леви она не сразу узнала. “Ты всё-таки приехала”. Он встал с коляски, чтобы поприветствовать их, и Микаса поняла, что не так: его как-то странно постригли. Слишком коротко, из-за чего волосы торчали во все стороны, хоть и вихор на чёлке сохранился. Судя по всему, постригли его здесь, в больнице, и недавно, потому что Оньянкопон тоже слегка опешил.       — Не говорите ни слова.       Микаса провела по нему взглядом с ног до головы: он еле держался и был такой же худой, как и при встрече на острове, хотя за три года с продуктами на материке стало лучше. И весь какой-то синий, взгляд расфокусирован. Подбородок предательски задрожал, и Микаса подбежала к нему, чтобы уткнуться ему в пальто и заплакать.       Оньянкопон ввёл её в курс дела. Микаса сидела ссутулившись в ещё не прогревшемся доме. “Значит, врач сказал, что капитан Леви умрёт? — она погладила пальцем ободок чашки. — Почему ничего не сказали мне?”. Оньянкопон действительно не знал, почему. Даже после того, как прочёл её письмо, не стал писать ей, потому что и сам не мог поверить, что человек, с которым он провёл долгие годы и которого запомнил, как строгого и сильного капитана, умирает от чахотки.       — Киёми прислала для капитана врача. Он должен скоро приплыть, на следующем пароходе. Встретишь его со мной?       — Да. Конечно. — Оньянкопон встал из-за стола и сел рядом с ней. — Послушай, всё будет хорошо. Из этого санатория многие возвращаются обратно. Здесь чистый и хороший воздух, это обязательно поможет.       Микаса помолчала, а потом вдруг спросила:       — Почему он такой… как будто под наркотиками?       — Это из-за морфина. Ему уже кололи его, когда он мучился болями в ноге, но тогда он смог заставить себя перестать делать инъекции. А сейчас ему опять вкалывают, чтобы кашель унять.       — Капитан Леви, это доктор Фуюцуки. Он приехал, чтобы осмотреть вас.       Он поднял безучастный взгляд на высокого мужчину в костюме и кивнул. Они сидели в натопленном доме, в комнате на первом этаже. Леви снял рубашку, чтобы Фуюцуки смог послушать его. Холодная головка стетоскопа прикасалась к горячим груде и спине, и он каждый раз вздрагивал.       — В общем, как я и думал, болезнь запущенная. Я посмотрел снимки, которые вам сделали в этой больнице. Вам лучше остаться здесь, в этом доме, чем там, наверху, — Леви пытался уловить его акцент, но Фуюцуки, как и Киёми, говорил на чистом элдийском, — вы контактируете с больными, это только усугубляет болезнь. На Хидзуру мы наоборот стараемся изолировать пациентов друг от друга. И морфин надо перестать колоть, — он повернулся к Микасе и Оньянкопону, — мне надо, чтобы он кашлял, чтобы наблюдать за динамикой. Но первое время будет, конечно, плохо. Вы должны мыть руки после каждого контакта с… господином Аккерманом. А вы, — он повернулся обратно к Леви, — должны будете носить марлевую повязку на лице, и менять её каждые несколько часов. Удивлён, как госпожа Микаса ещё не заболела, — он замолчал, может, ждал реакции, но все сидели молча, — я не смогу вас вылечить, но сделаю лекарство, которое поможет унять болезнь на какое-то время. Вам нужно будет постоянно его пить, чтобы бактерия не размножалась в вас. Ну и чтобы вы были не опасны для других.       — Спасибо вам, — уже в коридоре Микаса помогла ему надеть пальто, — вы можете все указания передавать мне, я буду здесь.       — Хорошо. Господин Оньянкопон сказал, что будет привозить меня сюда из города раз в неделю. Лекарство я с ним передам через пару дней, напишу инструкцию, как им пользоваться, — Фуюцуки немного брезгливо встряхнул пальто, как будто не мыл до этого руки добрые пять минут, и поклонившись, вышел из дома.       Без морфина у Леви поднялась высокая температура. Микаса сидела у него на кровати, прикладывая к его горячему лбу мокрое полотенце. Габи и Фалько она попросила привести сюда, чтобы помогали убираться и топить большой дом. Хотя на самом деле, они просто очень просились.       — Зачем вы всё это делаете? — Леви смотрел на Микасу из-под приопущенных век, но тут первёл взгляд на Оньянкопона, который сидел на табуретке рядом с кроватью.       — Переживаем за тебя, разве не очевидно? — Оньянкопон говорил хриплым и усталым голосом. Он мало спал последние дни, потому что уход за Леви, у которого кроме жара началась ещё и ломка от отсутствия морфина, требовала от него много сил, а Микаса не могла делать всё. Леви закрыл глаза. В голове всё перепуталось, он не соображал толком, где находится, и почему Микаса здесь. Только кивнул на слова Оньянкопона и провалился в лихорадочный сон.

***

      Микаса проснулась поздно, она поняла это по тому, как сильно солнце грело ей переносицу сквозь стекло. Она слышала, как на кухне переговариваются Габи и Фалько. И голос Леви. Микаса отлепила лицо от подушки, и вышла из комнаты.       — У вас спала температура? — Леви макнул было хлеб в глазунью, но тут в дверях появилась Микаса — в ночной рубашке и мятыми складками на лице.       — Да. Решил уже, что я в состоянии поесть сам.       Микаса подошла к столу. Габи положила ей яичницу и поставила перед ней тарелку. Микаса следила за медленными движениями капитана, зацепилась за левую руку, привычным движением захватывающую кружку с чаем.       — Ну что ты дыру прожигаешь? Ешь давай тоже, я сейчас вернусь в комнату, а то чувствую, что скоро буду кашлять.       — Я пытаюсь понять, действительно ли вы идёте на поправку. Вы всё ещё выглядите нездорово.       — Фалько, нагрей, пожалуйста, воды. Хочу побриться, — он как будто пропустил её слова мимо ушей, только почесал щетину на челюсти. Микаса опустила глаза и стала есть.       Леви медленно встал из-за стола и направился в ванную, прыгая на одной ноге. “Вам нужна помощь?” Он остановился. “Да, давай”.       Она молча окунала бритву в тазик с водой и аккуратно проводила ей по острому лицу. Леви не смотрел на неё. Когда она почти закончила, он наконец произнёс:       — Мне уже лучше. Так что тебе необязательно тут быть со мной.       Она стряхнула с бритвы пену и волосы.       — У вас только сегодня спала температура. К тому же, я не тороплюсь. Или я вам осточертела?       — Нет.       Она провела пальцами по его лицу, чтобы проверить гладкость. Он вздрогнул и повернулся к ней. Опять она непозволительно близко, и опять она потянулась к нему.       — Не надо.       — Прекрати, если бы я могла заразиться, это случилось бы ещё тогда.       Слабое объяснение, но его хватило, чтобы он перестал сопротивляться. Он чувствовал, как у неё перехватило дыхание, когда он опустил руку с её лица к ключице и ниже, в вырез рубашки. Наверное, стоило на этом остановится, но она прикоснулась к его руке пальцами, Леви засунул ей язык в рот, а руку — под пояс юбки и белья. Она слегка раздвинула ноги, и он погрузил в неё целые пальцы, большим лаская клитор. Стало так тихо, что он слышал, как шелестят занавески, или это она дышала так ему в шею. Здоровой рукой он стал придерживать её за спину, она задрожала и с тихим стоном откинулась ему на руку. Он вынул из неё пальцы в вязких выделениях и прополоскал их в тазике с бритвой.       — А ты?       — Не беспокойся об этом, — Он снимет напряжение позже, у себя в комнате, как всегда это делал после её визитов. Под кроватью лежало запачканное полотенце, которое всё никак не представлялось возможности постирать без свидетелей. Не станет же он говорит ей, что у него стояло каждый раз, как она к нему заходила, чтобы померить температуру и почитать. Может, это просто чахотка даёт ему излишний жар между ног. Ему хотелось облизать пальцы, а не полоскать их в тазике. Он читал, что чахоточные больные склонны к беспорядочным сексуальным контактам.       Вечером она пришла к нему, чтобы померить температуру. Жар действительно спал, но небольшая температура всё ещё держалась, впрочем, Леви давно привык к ней и уже не чувствовал. Леви смотрел, как Микаса смешно встряхивает градусник, чтобы сбить прошлые значения, как внимательно смотрит на шкалу в свете лампы и записывает новые значения в тетрадь, как и сказал ей Фуюцуки. Потом она шумно выдохнула и опустила голову ему на ноги.       — Эй, ты чего?       — Всё в порядке, можно я так полежу?       Он положил ей руку на волосы, и подумал, что надо побыстрее заставить её уехать. Она слишком много сил тратит, чтобы нянчиться с чахоточным калекой. Леви сел на кровати, и Микаса скатилась с него в полудрёме.       — Ты куда?       — Умыться хочу.              Когда вернулся, то увидел, что она сидит голая на его кровати, чуть завалившись назад на локтях. Он закрыл дверь и с полотенцем в руках остался стоять у входа, балансируя на одной ноге.       — Иди сюда, — Так тихо она это сказала, Леви бы и не расслышал, если бы не был так напряжён. Это уже точно не было последствием чахотки.       Он медленно подошёл к кровати, не замечая боли в ноге. Микаса подвинулась и легла так, чтобы он мог нависнуть над ней. У неё были сухие губы, и голос немного охрип, может, она уже заболела? Леви оторвался от неё, и Микаса прочитала это в его глазах.       — Не волнуйся, врач ведь разрешил тебе не носить маску.       — Это потому что я не кашляю так часто. Не думаю, что он предполагал такое развитие.       — Можешь сейчас не думать об этом? — она провела пальцами по его щеке и стала расстёгивать рубашку. Леви прикрыл глаза, чувствуя, как она касается его груди холодными подушечками пальцев, а потом опускается к пряжке ремня.       Он снова чувствует то, что пытался два года забыть. В ней узко, он не входит до конца, боясь причинить боль, но она слегка качнула бёдрами, и вот он уже в ней по самые яйца, её холодные пятки бьются об его бёдра, и он не может сдержать тихих стонов ей в ухо. Она хватает его за спину при каждом толчке, чувствует, как горячая струя растекается по животу, и выгибается, когда он пальцами помогает ей кончить.       — Можно я останусь тут на ночь? — она сидит, обхватив колени, а к запачканному полотенцу под кроватью добавляется ещё одно.       — Да. Думаю, странно будет, если я сейчас начну говорить, что заразный.       Она слегка улыбнулась и легла рядом с ним, обхватив его ногами.