2. Не стесняйся искры

— Так, я устала, — объявляет Джинкс, откидываясь на пятки и пожимая плечами. — Я едва вижу, что делаю, и, клянусь Жанной, если этот проклятый свет ещё раз мигнёт, я разнесу его вдребезги, — стонет она, хмуро глядя поверх своих плеч в потолок и поджав губы.   Экко ухмыляется ей, забавляясь. - Я думаю, нам стоит просто взять перерыв, - предлагает он, откидываясь на локти. - Или попытаться починить что-нибудь еще. Например, ту лампочку. В любом случае, это не должно быть слишком сложно, - размышляет он, кивая головой в сторону лампы, свисающей с потолка.   Джинкс уклончиво пожимает плечами, но все равно садится. Да, она раздраженно фыркает и вытирает пот со лба. - Похоже, мы все равно пробудем здесь какое-то время. Можно было бы сделать поуютнее, - соглашается она, осматривая комнату впервые с тех пор, как их заперли там. Экко следует за её взглядом. Комната выглядит заброшенной, но не обветшалой. В углу стоит письменный стол, на котором разбросаны заметки, книги и остатки экспериментов, а с другой стороны — тонкий матрас с аккуратно сложенными посередине простынями. Когда свет не мигает, он видит пыль, скопившуюся на столешнице справа от двери. Рядом с ней стоит раковина, а над ней — единственный шкаф. Рядом с ним — приоткрытая дверь, ведущая в ванную. Этот чулан раньше был чьим то домом, — думает Экко. И это снова заставляет его кровь закипать. Очевидно, что тот, кто жил здесь, не был пилтошкой и ушёл довольно давно. Он не особо удивлён. В конце концов, Пилтовер отнял этот тайник у контрабандистов. То, что они какое-то время укрывали растущего заунского учёного, не было таким уж большим преувеличением. Что ж, он, по крайней мере, надеется, что с ними все в порядке.   Его мысли прерываются напряжённым ворчанием и звуком ботинок, снова и снова ударяющихся об пол. — Чёрт возьми, — фыркает Джинкс, топая ногой для пущей убедительности, когда она перестаёт прыгать, побеждённая. — Думаю, я слишком низкая, — ворчит она, покусывая нижнюю губу и размышляя. Через несколько секунд её глаза загораются, и Экко понимает, что она полна решимости. — Экко, подcади меня, — приказывает она, кивая на лампу над собой. Ох. Так вот чего она добивалась. — Не уверен, что ты была бы высокой, даже если бы сидела у меня на плече, истребительница, — дразнит он, прислонившись к стене с самодовольной ухмылкой и скрестив руки на груди. Она резко поворачивает к нему голову, широко раскрыв глаза от возмущения. — Как ты меня только что назвал? — возмущённо выпаливает она, вызывающе наклонив голову. — Хм, — фыркает он, самодовольно ухмыляясь и отталкиваясь от стены. — Ты меня слышала. Она почти что открывает рот от изумления, кипя от злости. — Ты, мелкий… — шипит она, и слова замирают у неё на языке, когда она сжимает челюсти и кулаки. Раздражительная. Она все еще капризный ребенок. В конце концов, не так уж и страшно без бомб, думает он. Он лениво приближается к ней, посмеиваясь. - Ты слишком чертовски проста, — замечает он, качая головой от удивления, прежде чем согнуть колени и кивнуть через плечо. - Давай. Надейся, маленький ужас. Она отступает назад, топая ногой. — Не-а, — отказывается она, фыркнув и отвернувшись. — Не буду. - Как тебе угодно, - пожимает он плечами, выпрямляясь. Что ж, если она хочет усложнить ему жизнь, он не станет умолять. В любом случае, всё, что его волнует, — это возвращение к Поджигателям, прежде чем всё неизбежно полетит к чертям.   Экко раздражённо фыркает, наклоняя голову в её сторону и оценивая свои возможности. Он предполагает, что им придётся починить эту штуку, если они хотят понять, что делают. Но она не должна знать, что он согласен. На самом деле он знает, что единственный способ заставить её сотрудничать — притвориться, что он не согласен. Слишком просто.   — Какая разница, не я же схожу с ума из-за лампы. Я буду в порядке, — шутит он, наслаждаясь тем, как она хмуро смотрит на него, сдвинув брови и надув губы. Она такая хорошая, думает он. А-а, чего? — Как скажешь, — ворчит она, взмахивая руками и отталкивая его с большей силой, чем нужно, небрежно закинув ноги ему на плечи. — Ты сам-то не очень высокий, — бормочет она. Он не может сдержать смешок. Чёрт возьми, её по-прежнему легко вывести из себя. Что ж, думает он, может, стоит извлечь из этого всё, что можно. Как только её ноги оказываются у него на плечах, а его руки сжимают её колени, он резко выпрямляется, и она вскрикивает, цепляясь за его волосы, как кошка, выпускающая когти. Он хихикает, весело качая головой, а она сердито шлёпает его по макушке.   Однако его веселье длится недолго, потому что она начинает двигаться, наклоняться вперёд, беззастенчиво упираясь тазом в его затылок, бёдрами прижимаясь к его щекам, угрожая раздавить его голову до неузнаваемости, пока её голый живот тянется вверх, потираясь о его затылок, пока она пытается дотянуться до лампы. И тут Экко думает, что, возможно, он умер и попал в рай.   Подождите, что? Да, нет, мы говорим о Джинкс.   Джинкс; протеже Силко, убийца его друзей, та самая девушка, которая всего несколько часов назад избивала его до полусмерти. И вдруг — вот оно, то самое знакомое чувство гнева, вытесняющее все следы этих идиотских подростковых гормонов, в которые он позволил себе погрузиться. Он подсознательно крепче сжимает её бедро, так сильно, что оставляет синяки, и она вздрагивает, глядя на него сверху вниз, прежде чем вернуться к своей задаче. Хорошо, да, возвращаемся в нужное русло. С последним напряжённым вздохом рука Джинкс наконец-то нащупывает мерцающую лампочку. Она вскрикивает, когда лампочка обжигает ей руку, и отпрыгивает назад, отчего они оба падают с громким грохотом, а лампочка разбивается на полу. Боже, как он мог забыть об этом? Они даже не выключили выключатель. Любительская работа.   Экко кряхтит, когда садится обратно, чувствуя острую боль в спине и ягодицах. Джинкс лежит под ним, сжавшись от боли, и… чего-то ещё? Чего-то, что очень похоже на чувство вины.   Экко не успевает остановить слова, прежде чем они вылетают у него изо рта. — Эй, ты в порядке? — спрашивает он с беспокойством в голосе, протягивая ей руку.   Она резко открывает глаза и напрягается. — Да, а почему нет? — почти огрызается она, поднимаясь самостоятельно, пока Экко неловко держит руку в воздухе, задержав её в воздухе на секунду дольше, чем нужно. — Чтобы сбить меня с ног, потребуется нечто большее, чем небольшое падение, — усмехается она, вытирая руки о бёдра.   Экко фыркает и тоже собирается встать. Сейчас она стоит к нему спиной, размышляя. — Конечно, я всё испортила, — слышит он её бормотание себе под нос.   Его сердце сжимается, но он ничего не говорит. Она всё равно ему не поверит. Он не уверен, что должен утешать её после всего, что она сделала, — после всего, что она сделает, когда они выберутся отсюда. Тем не менее, он не может отрицать обвинения в «комплексе спасителя», которые она и многие другие выдвигали в его адрес; не может отрицать желание действовать, которое пульсирует у него под кожей. Ему нужно что-то сделать. Что угодно. Поэтому он довольствуется чем-то другим, менее виноватым; если она хочет верить, что портит всё, к чему прикасается, — прекрасно, но он может показать ей, что она тоже может всё исправить.   — Эй, — он откашливается, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более непринуждённо и уверенно. — Почему бы тебе не посмотреть в столе. Может, мы всё равно найдём другой источник света.   Она пожимает плечами, бормоча себе под нос что-то, чего он не совсем понимает. А затем она медленно направляется к нему, не глядя на него. Экко не возражает. Он подходит к двери, прислоняется к ней спиной и садится на пол, скрестив руки на груди и с любопытством наблюдая за её движениями.   Она полна решимости, он видит это. Он почти забыл, какой изобретательной и сосредоточенной она может быть в такие моменты. Да, — думает он. У этого стола нет шансов. Это даст ей решение.

***

— Это смертельная ловушка, — замечает Экко, глядя на изобретение Джинкс.   Пара лабораторных щипцов, воткнутых в гнезда для проводов питания лампочки, закреплена на металлическом стержне с помощью толстой ленты. Белый свет потрескивает, превращаясь в мерцающую дугу между щипцами, пока она маниакально хихикает.   — Я сделала фонарик, придурок, — отвечает она, щёлкнув его по лбу. — И он очень крутой.   Экко стонет и потирает виски. - Ты буквально электризуешь воздух.   — И? - Она язвительно поворачивает голову, приподнимая бровь, прежде чем ее внимание возвращается к опасности поражения электрическим током, которую она крутит в руках. - Ты буквально жалуешься, вместо того чтобы помочь, - она щелкает языком, довольная собой, ее глаза расширяются от возбуждения каждый раз, когда вспыхивают огни; на его вкус, слишком близко к ее лицу. Но эй, какого черта, какое ему до этого дело? Джинкс отрывает взгляд от «фонарика», и на её лице читается гордость. - Кроме того, — она радостно улыбается ему. — теперь я практически ходячий генератор!   Экко усмехается, заразившись её энтузиазмом, когда подходит к её изобретению. - Как скажешь, фейерверк, — отмахивается он, весело качая головой. - Я попробую найти другие, более безопасные источники света, — заявляет он, кивая в сторону стола. - В отличие от тебя, я действительно хочу выбраться отсюда.   Она закатывает глаза, но кивает, подтягивая ремень и пристраивая стержень у бедра, стараясь, чтобы он немного наклонился, чтобы не обжигал кожу, прежде чем вернуть ремень на место. Экко внутренне съеживается, прежде чем оглядеться в поисках чего-нибудь, чем можно заменить эту чертову лампочку. Удивительно, что она дожила до этого времени сама.   И только когда он ныряет лицом в шкаф, нащупывая консервную банку, он слышит это — что-то похожее на брызги краски, ударяющейся о стены. Что?   Он резко оборачивается, держа в руке консервную банку, когда видит это. Джинкс нашла старые флаконы, наполненные фосфоресцирующими химикатами, и бросает их содержимое на стены, маниакально хихикая, пока светящаяся сине-зелёная жидкость постепенно покрывает стены беспорядочными пятнами. — Смотри, Экко, — кричит она, прихорашиваясь в жутком, почти радиоактивном свете, отражающемся от стен. — Теперь мы видим даже лучше, — радуется она, широко улыбаясь и энергично кивая сама себе. Забавно. Раньше Паудер тоже так делала.   Экко ущипывает себя за переносицу и вздыхает. - Ты должна перестать бросать вещи, — фыркает он, обеспокоенный потенциальными последствиями вдыхания этого… вещества.   — Почему? Это сработало, — язвительно замечает она, раздражённо наклоняя голову. - Ты всё ещё щуришься, чтобы разглядеть все это дерьмо? Нет? Вот именно.   Он фыркает, сдаваясь. - Ты можешь хотя бы сейчас выключить свою светящуюся палочку?   — Агрх, — ворчит она, подходя к столу и хватаясь за пластиковую ручку, чтобы снять щипцы с розетки. — Как скажешь, зануда, — она закатывает глаза, но подчиняется; невероятно длинные синие косы раскачиваются, когда она принимается за работу, задевая её голые икры.   Ммх.  

***

Он уже несколько часов возится за столом, пытаясь сделать нормальную лампу. Разложенные на столе заметки постоянно отвлекают его, и ему не раз приходится напоминать себе, что нужно сосредоточиться на задаче. "Тот, кто жил там, был гением" , — думает он. Жаль, что на этих записках не было подписи. Ему бы хотелось попытаться найти их; такой гениальный ум мог бы принести пользу.   Только когда у него громко урчит в животе, Джинкс поднимает голову с матраса, на котором растянулась, и фыркает, побуждая его обернуться   — О, коротышка проголодался, — дразнит она, поднимаясь; её тело грациозно, как у кошки, выскальзывает из-под матраса. Тьфу. Сосредоточься, Экко.   — Думаешь, мы сможем открыть эти консервы? — предлагает она, бросая взгляд на шкаф.   — Это будет не самое худшее, что у нас было, — пожимает он плечами, вставая, чтобы присоединиться к ней у стола.   Она достаёт две банки и две ложки и, не глядя на него, протягивает ему его порцию, а затем возвращается на матрас и садится на него боком, спиной к полу.   Экко молча присоединяется к ней, стараясь держаться на расстоянии, пока они начинают есть. Еды немного, она немного сыровата и слишком солёная, но это успокаивает его больной желудок, и этого ему достаточно.   — Значит, теперь мы сверлим всякую ерунду? — Она прерывает молчание, кивнув в сторону его проекта, лежащего на столе, — консервной банки, в которой он проделал отверстия, чтобы использовать её в качестве импровизированного корпуса для лампочки. Экко с трудом сдерживает нежный, полный отвращения взгляд. Такой же отвратительный, как когда мы были детьми.   — Лучше, чем поджарить комнату и нас самих, — он хмуро смотрит на неё, затем на «фонарик», который она воткнула в чашку, и повсюду разлетаются шипящие искры.   Она быстро сглатывает, а затем театрально ахает, притворяясь обиженной. - Должна тебе сказать, что я не жарю ничего, Экко, — отрицает она, поднося ложку к его лицу. — Я бы лучше взорвала это, — добавляет она, самодовольно вздернув подбородок.   Он смеётся; от души. И вскоре она присоединяется к нему. Вот только это причиняет боль её повреждённым рёбрам, и она давится собственной слюной, краснеет, широко раскрывает глаза и кашляет.   Эрко хлопает её по спине и качает головой, когда она приходит в себя. — Осторожно, Джинкс, ты так и лопнуть можешь от смеха, — усмехается он. — Заткнись, — огрызается она, закатывая глаза, а затем толкает его плечом и возвращается к еде с лёгкой улыбкой.   По его руке пробегают мурашки, он сосредотачивается на том месте, где их плечи соприкасаются, и по его телу разливается тепло, обжигающее до кончиков ушей.   Когда она снова встает, он сразу же скучает по ее запаху, ее теплу, звукам, которые она издает во время еды. От нее исходит сладкий, цветочный, жгучий аромат, который, кажется, пульсирует сам по себе, придавая ее коже такое слабое, манящее сияние, которого он никогда раньше не замечал.   Опьяняющий аромат, который она оставляет, манит его, побуждая встать и последовать за ней к столу, как моряка на зов сирены. Она приятно пахнет. Слишком приятно, думает он. И он мог бы погрузиться и утонуть в этом ощущении. В ней. Ему кажется, что он мог бы получить кайф, просто уткнувшись в неё носом. Прикоснувшись к ней. Блять.

***

— Это похоже на прогнивший фонарь, — размышляет Джинкс, глядя на импровизированную «лампочку», которую Экко только что прикрепил к фонарю. Банка из-под консервов, в которой он проделал отверстия, теперь прикреплена к свече зажигания, которую он извлёк из разбитой лампочки, заменив полусгоревшие медные провода, из-за которых старая лампочка мигала, на более прочные и менее повреждённые.   — Это функционально, большое тебе спасибо, — усмехается он, скрещивая руки на груди, а она прищуривается и морщит нос, как в детстве. — Оставь своё разочарование при себе.   — Может, теперь перейдём к настоящей проблеме? - Она меняет тему, как будто это не было для неё первостепенной задачей, закатывает глаза и указывает на дверь. - Я бы хотела уйти отсюда, пока у меня не начала расти паутина, — невозмутимо говорит она.   — Не драматизируй, — выдыхает он, проводя рукой по лицу. — Прошёл всего день. Мы разберёмся с этим в кратчайшие сроки, — уверенно говорит он. — Но сейчас я действительно устал. Думаю, я прилягу на несколько часов, — объявляет он, направляясь к матрасу. — Тебе тоже стоит подумать об этом, знаешь ли.   — И спать рядом с тобой? - Она протестует, изображая отвращение, хотя он видит, как уголки её губ дёргаются в улыбке. — Нет, мне и так нормально, — протягивает она, раздражающе дерзко откидывая чёлку и наклоняя голову набок. Однако улыбка исчезает, и вскоре она грустно улыбается и добавляет: — Кроме того, не думаю, что твоим маленьким Поджигателям это понравится.   И она права, думает он. Он ненавидит её за то, что ей пришлось напомнить ему об этом. Зачем ему было нужно, чтобы она напоминала ему?

***

Когда Экко просыпается, она вздрагивает.   — Боже, прости, — Джинкс морщится, смущённо глядя на него, прежде чем вернуться к работе.   Она сидит за столом и, судя по всему, возится с самодельной системой блоков, чтобы открыть дверь. Впечатляет, — думает он. Но, конечно, он этого не говорит.   Она выглядит измученной, замечает он. Наверное, поэтому она только что опрокинула половину предметов на столе.   — Ладно, — Экко откашливается, встаёт с матраса и подходит к Джинкс. — Хватит с тебя, — говорит он, слегка отталкивая её руки, чтобы она выпустила своё новое изобретение. — Тебе нужно отдохнуть.   Она резко оборачивается и хмурится. — Я не обязана тебя слушать, — огрызается она, крепче сжимая в руках систему блоков.   Он поднимает руки в знак капитуляции, на его лице застывает самодовольная ухмылка. — Как хочешь, — цокает он языком, наслаждаясь яростью, вспыхнувшей в её глазах. — Но когда ты упадёшь и расшибёшься в лепёшку, не приходи ко мне плакаться, — вздыхает он, пожимая плечами, прежде чем уйти, переключив внимание на дверь, которую они всё ещё не починили.   — Ты мне не отец, — фыркает она, закатывая глаза и возвращая внимание к системе блоков, которую пытается собрать.   И это по какой-то причине выводит Экко из себя. Заставляет его думать о Силко. От этого у него стынет кровь в жилах.   — Знаешь что? — выкрикивает он, поворачиваясь к Джинкс с раздражённым, сердитым видом. — Ты права. Я не твой драгоценный папочка Силко. Кстати, где он, блять, сейчас, а? Вот это папаша, — усмехается он, скрещивая руки на груди и раздражённо закатывая глаза.   — Эй, — она резко оборачивается, её глаза остекленели от ярости. — Не смей произносить его грёбаное имя, слышишь меня? Она кипит от злости, плечи напряжены, взгляд сужен, лицо натянуто, как слишком сильно сжатая пружина.   И тут он понимает, что он поймал ее. Он хочет сдаться. Хочет, чтобы это произошло, чтобы она напомнила ему, почему он так сильно её ненавидит — должен ненавидеть её даже сейчас; ещё сильнее.   — Или что, а? — насмехается он, приподняв брови в самодовольной, раздражающей манере. — Ты снова дашь мне пощёчину, как в старые добрые времена? — фыркает он, и на его лице появляется довольная, жестокая ухмылка.   Она отшатывается, как будто её обожгло. И он видит это, слышит это; как в её голове крутятся шестерёнки, как воспоминания снова обрушиваются на неё. Хорошо, — думает он. Пусть она почувствует хоть часть того стыда, того потрясения, которые он испытал тогда. Только так будет справедливо. На самом деле, это о проклятом времени. Её взгляд затуманивается, она отводит его в сторону, хмурится, злится, следит за чем-то, чего он не видит. Она почти рычит, прежде чем развернуться, съёживается, опускает голову; и Экко сбит с толку, не может не чувствовать, как это задевает его за живое, даже если он был уверен, что хочет причинить ей боль прямо сейчас.   Но это не то, чего он хотел. Нет. Он хотел увидеть её в ярости. Хотел, чтобы она кричала на него, била его, дралась с ним — разбивала его мальчишеское сердце снова и снова, пока оно не забыло, как кровоточить от её имени.   Но это. Это не то. И почему-то это хуже. Потому что если она не причиняет боль ему, то, очевидно, причиняет себе. И Экко вынужден признать, что не хочет этого; не хочет на самом деле. Не тогда, когда она бормочет гневные, отчаянные проклятия в ответ на насмешки, которых он не слышит, — голоса, которые он игнорировал, а она слышала до сих пор.   Конечно, он всегда знал, что у неё были проблемы. Они появились у неё ещё в детстве, и он был почти уверен, что они никуда не денутся. Но это. На этот раз все было по-другому. И это снова опустошило его.   — Джинкс? Ничего.   — Джинкс? - Экко повторяет, на этот раз чуть громче. У неё перехватывает дыхание; пальцы подрагивают, застыв там, где они только что копались, тянули, царапали. Она поворачивает голову — медленно, нерешительно, как будто это был не совсем её выбор, как будто это стоило ей больше, чем он мог себе представить.   Экко осторожно делает шаг вперед. - Эй...   Она вздрагивает так сильно, что чуть не опрокидывает стул, и прижимает руки к ушам. — Заткнись, — выплёвывает она — не на него, а сквозь него. На воздух. Кто бы ни забрал её в тот момент, отправив в чёрную дыру, из которой он больше всего на свете хотел её вытащить, даже если для этого пришлось бы тоже затянуть его в неё.   — Просто заткнись, — рычит она, так сильно стиснув зубы, что он боится, как бы они не сломались. — Я не… Он не… — она задыхается, её дыхание становится поверхностным, прерывистым, взгляд слишком быстро мечется между ним и теми призраками, которые схватили её и пытаются утащить прочь.   Нет. Только не с ним. Только не снова.   Экко задумывается; напряженно. Когда они были маленькими, все было не так плохо, конечно. Но он помнит, как Вандер успокаивал ее. Ей нужно было на чем-то сосредоточиться. Все, что угодно, только не эти жалкие голоса.   Эта идея вспыхивает в нем, как лампочка. Конечно, черт возьми.   Экко не двигается слишком быстро. Не прикасается к ней. Пока нет. Вместо этого он лезет в карман, касаясь пальцами холодного металла, и достаёт часы. Они удобно лежат в его ладони, такие знакомые — как мышечная память, как дом. Он открывает их с тихим щелчком. Стекло немного треснуло, механизм заржавел, но сойдёт.   — Джинкс. — Его голос низкий, ровный, он звучит в напряжённой тишине. — Послушай.   У неё перехватывает дыхание, но она не смотрит на него. Она слегка наклоняет голову, словно прислушивается к чему-то ещё, к чему-то, чего там нет.   Экко сглатывает. Часы в его руке тикают ровно. Мягко и ритмично. Крошечная, непоколебимая константа. Тик. Так. Тик. Так.   Экко опускается на колени рядом с ней, благоговейно, терпеливо. — Ты слышишь это? Он протягивает руку между ними — мост, связующую нить, путь к спасению, если она захочет.   Джинкс не отвечает. Не моргает. Грудь вздымается, пальцы дрожат, как будто она хочет за что-то ухватиться, но не может понять, за что именно.   — Тик, - бормочет он теперь тише. Как будто он делится каким-то секретом. Совсем как тогда, когда они были маленькими.   Она с трудом сглатывает, и её горло напрягается. Дрожь в её руках замедляется, становясь едва заметной — только для него. Это и благословение, и проклятие, что он до сих пор так хорошо знает каждую её черточку. — Ну же, — настаивает он чуть громче, чем шепотом. — Ты же знаешь эту песню. Она зажмуривает глаза, её дыхание учащается; она пытается.   Пауза затягивается. Слишком долго. Слишком тихо. А потом — едва слышно, с присвистом, сквозь стиснутые зубы: - Так.   Экко медленно выдыхает. Воздух меняется — не совсем безопасно, не совсем спокойно, но понемногу поднимается над ними. Он наблюдает, как напряжение постепенно покидает её плечи, дыхание выравнивается, а взгляд устремляется на часы перед ней, словно это спасательный круг, который она только что обнаружила.   Он позволяет себе слегка улыбнуться, его голос низкий, но осторожный. — Я знал, что в тебе это ещё осталось.   Джинкс часто моргает, словно стряхивая что-то с себя. Затем она хмурится и хлопает по часам двумя пальцами, отчего они звякают о цепочку. — Знаешь, эта штука чертовски раздражает.   Экко откидывается на пятки, пристально глядя на неё, изучая, взвешивая. — Да? — переспрашивает он, резко захлопывая книгу. — Что ж, это сработало.   Она резко выдыхает через нос, отводя взгляд в сторону. Всё ещё напряжена. Как будто всё ещё не может прийти в себя. — Чёрт. Удачное предположение.   Экко смеётся, открыто и тепло, но он пока не позволяет себе расслабиться. Не полностью. Не тогда, когда она всё ещё слишком быстро отводит взгляд, всё ещё двигается так, будто ей нужно убежать от того, что только что произошло. Поэтому он упрекает её в этом. Не хочет, чтобы она снова ускользнула от него.   — Ты всегда становишься такой, когда он приходит?   Джинкс резко и настороженно взглянула на него. — Что?   — Силко. — Он произносит это имя без эмоций, наблюдая за её реакцией, — и вот она, её напряжённые плечи, её попытка скрыть это за насмешкой.   — Ты серьезно все еще говоришь об этом? — говорит она, откидываясь на спинку стула и вытягивая ноги, как будто ей ни до чего нет дела. — Что у тебя с ним вообще за дела? Вы, по сути, боретесь за одно и то же, знаешь ли.   Челюсть Экко напрягается, во рту появляется горький привкус. — Если бы это было правдой, мы бы вообще не оказались в этой передряге.   Джинкс закатывает глаза. — О, прошу тебя. Дай мне передохнуть.   — Если бы ты действительно в это верила, — настаивает он, чуть повысив голос, — то зачем бы он послал тебя за этим оружием Хекстека? Тебе не кажется, что в руках наркобарона оно было бы немного опасным?   Она фыркает в ответ на намёк, но не ведётся на уловку. Джинкс барабанит пальцами по столу, склонив голову набок. — О, я не знаю — может, потому что Пилтовер скупает всё хорошее, и он решил, что мы должны получить свою долю? — возражает она, прищурившись.   Экко смотрит на неё. — Справедливая доля, — невозмутимо говорит он. Без эмоций. Безрадостно. Она фыркает: - Что? — Ты прекрасно знаешь, что, — парирует он. — Зачем Силко нужно новое оружие для Пильти, если всё, что у него есть, — это «Заун, существующий сам по себе»?   Выражение ее лица меняется - всего на секунду. Экко видит это.  И он не отводит взгляда.   Проходит мгновение, и она вздыхает. — Ты ведь понимаешь, что эта штука может вывести из строя их оборудование, верно? Думай что хочешь о Силко, но это в интересах всех, и ты это знаешь, — резко бросает она, как будто вонзила нож в его сердце много лет назад.   Экко делает резкий вдох, пошатываясь. - Оу. Джинкс наклоняет голову, лениво ухмыляясь, и быстро, небрежно стреляет в меня из пальца. — Да, оу, — самодовольно отзывается она.   И действительно, Экко не может позволить ей получить это. Не-а. Это ни за что не выйдет.   Он выпрямляется, складывает руки на груди и смотрит на неё сверху вниз. — Я всё равно не думаю, что ему и его головорезам стоит приближаться к этому месту, но как скажешь. Она закатывает глаза и откидывает голову назад, обнажая мягкую бледную шею. Жанна.   — И что бы с этим сделали твои Поджигатели? — спрашивает она с сарказмом в голосе. — Отключи его, пока у них не появилась возможность использовать это против нас, — буднично отвечает он, пожимая плечами. — В любом случае, никому не следует приближаться к этим штукам. Слишком опасно, — добавляет он.   Она только мычит в ответ, поднимая руку и рассматривая свои ногти. Экко тоже так делает. Она обкусывает ногти до крови, и засохшая кровь облепляет потрескавшийся пастельный лак для ногтей, словно извращённая метафора запятнанных воспоминаний о его первой любви. Что-то сжимает его сердце, невероятно душит.   Она неловко ёрзает под его взглядом, и он знает, что должен отвести глаза. Он очень хочет — пытается, но не может. Его взгляд скользит выше, по её гипсовой повязке, которая, как он замечает, висит чуть свободнее, чем обычно. Вероятно, из-за того, что она так сильно дёргалась.   И тогда он видит их: крошечные розовые шрамы, которые исчезают под одеждой. Это не должно быть удивительным: ни для неё, ни для них. Но это как-то странно. Это беспокоит его, и он пытается выразить это словами. Обычно она с гордостью носит свои боевые шрамы, как угрозу, которая говорит: «Я выйду из этого. Я уже делала это раньше. Но ты — нет.» Она следит за его взглядом, и её другая рука тут же тянется к фиксатору, поднимая его и резко затягивая ремни. Экко отводит взгляд — делает шаг в сторону.   — Знаешь, — уклоняется он от ответа, и его взгляд смягчается, когда он снова смотрит на неё. — Тебе стоит отдохнуть от этого, — предлагает он, кивая на систему шкивов, которую она оставила на столе. — Поужинаешь со мной? — предлагает он, выжидающе глядя на неё, пока она обдумывает эту идею.   Через некоторое время она наконец выдыхает и смотрит на него. — Я не очень голодна, но можно, — она пожимает плечами, встаёт и плюхается на матрас, ожидая, что он присоединится к ней с консервами.   Экко ухмыляется, когда возвращается, садится напротив неё и кладёт ей на колени банку и ложку. Он знает, что она не допьёт это. Он даже не уверен, что она вообще что-то сделает, кроме как покрутит в нём ложку. И всё же он предлагает ей это, надеясь, что она передумает.   Но когда она садится чуть ближе, хотя он не уверен, что она это осознаёт, к его носу снова доносится слабый запах — резкий и сладкий, смешанный с порохом и смазкой. С того самого первого дня, когда он его заметил, запах немного ослаб, но всё ещё держится, упорно цепляясь за неё. И это по-прежнему так же завораживающе, даже знакомо, но неправильно; как будто это не должно быть в таком месте. В таком месте, как Заун. В оставшемся между ними пространстве он борется с желанием приблизиться.   Он слегка наклоняется вперёд, хмурясь, слишком любопытствуя, и у неё на секунду перехватывает дыхание, когда она чувствует, что он полностью занимает её пространство. — Ладно, поговорим начистоту — что, черт возьми, ты носишь? Джинкс вздрагивает и моргает, глядя на него. Затем её губы кривятся. — Вау. Ты по- разному меня называл, но «вонючка» — это что-то новенькое, — невозмутимо говорит она, притворяясь обиженной.   Экко фыркает. — Нет, наоборот, — уточняет он, смущаясь, когда понимает, что только что открыто сделал ей комплимент. Что ж, можно и закончить. — Эм… я имею в виду, что от тебя очень приятно пахнет. На мгновение её глаза расширяются, словно она удивлена, что он вообще признался в этом вслух. Затем Джинкс весело хмыкает. - Сначала лапаешь, а теперь ты нюхаешь меня? - Она дразнит, толкая его в плечо. Блять. Может она перестанет так прикасаться к нему? Изобьет его снова, чтобы он действительно вспомнил, как отшатываться?   Она продолжает дразнить его, не помогая ему справиться с нахлынувшими чувствами. - Ещё немного, и я действительно начну думать, что коротышка влюблён в меня, — усмехается она, качая головой и вращая ложкой в банке, слегка царапая металл, словно острые ногти, впивающиеся в кости; в душу.   Экко качает головой — и прогоняет эти мысли. — О, да ладно, — стонет он, проводя рукой по лицу. — Всё не так. Мы просто застряли здесь на какое-то время, и это трудно не заметить, — он пожимает плечами, возвращая внимание к жалкой пародии на еду, которую он пытался протолкнуть в горло.   Джинкс смотрит на него, изучая, и её взгляд жжёт. — Шиммерные лепестки, — говорит она, и уголки её губ приподнимаются в гордой улыбке. Он замирает с куском во рту и смотрит на неё. — Что?   — Я сделала их все сама, — хвастается она, и гордость читается на её лице. — Наверное, я устала пахнуть как старый механик, — протягивает она, задумчиво надув губы. Этот комментарий вызывает у Экко смех. — Поэтому я попросила Силко дать мне немного сухих лепестков, любых, на самом деле. Немного масел, всё такое. И блестки, потому что они приятно пахнут и красиво переливаются. Потребовалось несколько попыток, чтобы подобрать правильный аромат, но я почти уверена, что теперь у меня есть рецепт, — она энергично кивает, гордясь собой.   Ему следовало бы больше беспокоиться о мерцании. Возможно, это даже объясняет, почему он чувствует себя так странно рядом с ней. Но прямо сейчас она прихорашивается, и Экко очень хочется протянуть руку и погладить её очаровательное личико. Или прижать его к себе. Или поцеловать. Подожди, что?   Он зажмуривается, откашливается и решает, что больше не голоден. Если Джинкс и возражает против смены, то не показывает этого. Экко встает с матраса и идет к столу, чтобы поставить на него недоеденную банку с едой. Джинкс тут же следует за ним. К черту ее.   — Если ты не собираешься есть, то могла бы хотя бы поспать, — бормочет он, поглядывая на неё.   Она стонет, закатывая глаза. — Отстань, нянька, — шутит она, прислоняясь к стойке и готовясь к словесной перепалке.   Экко не огрызается. Это именно то, чего она хочет.   — Мы здесь уже сколько? Два, три дня? И ты всё ещё не доверяешь мне настолько, чтобы хотя бы немного вздремнуть? — настаивает он, намеренно наклоняя голову. — Что? Боишься, что я задушу тебя во сне? — продолжает он, приподнимая бровь, словно только что показал ей, насколько нелепо она себя ведёт.   Ну, так ли это на самом деле?   В любое другое время он мог бы — смог бы — понять. По крайней мере, он бы понял, почему она так думает.   Она прищуривается, глядя на него, и усмехается: - Дело не в тебе, Экко, а затем просто разворачивается и снова плюхается за стол, не удостоив его и взглядом.   Ее слова почему-то жалят. Хотя, на самом деле, они не должны. Потому что он знает. Он знает, что это правда. Жанна помогает ему, а он годами мечтал о противоположном.   Но Экко знает. Ей больше нет до него дела; ей нет дела ни до чего, кроме как угождать своему драгоценному папочке Силко и делать свои ужасные бомбы всё хуже и хуже. И это нормально. Теперь они на противоположных сторонах. Если уж на то пошло, это он ненормальный. Её слова не должны ранить, потому что ему должно быть всё равно, что она думает, — ему не должно быть до неё дела.   Позже, лёжа на матрасе, он прокручивал это в голове, отчаянно пытаясь уснуть, найти выход из этой ситуации, и всё ещё надеялся. Надеялся, как дурак, которым он и был всегда. Однако она не присоединяется к нему. Поэтому он отворачивается от неё и позволяет миру поглотить себя на несколько часов.