3. Я полностью разрушаюсь (когда ты плачешь)

«Прошли дни», — думает Экко. Если его расчёты верны, если судить по полуразбитым часам на стене и его старым ржавым карманным часам, то прошло около четырёх дней. Четыре долгих, невыносимых дня без каких-либо признаков прогресса.   Беспокойство Экко начинает серьёзно давать о себе знать, он боится того, что может происходить за этими стенами, пока он застрял здесь и не может помочь; Джинкс, с другой стороны, стала самой раздражающей из всех, кого он когда-либо знал. И это о чем-то говорило.   На самом деле, у него до сих пор остались синяки, как и у неё. Он не собирался вступать в драку, но было трудно сдержаться, когда она зарычала и набросилась на него сзади после того, как он попытался уйти от драки, в которой, как он знал, ни один из них не мог победить.   Ещё немного времени, и он забеспокоится, что она действительно может воспользоваться одним из кухонных ножей, чтобы заглушить голоса в своей голове. «Жаль, — думает он. — С такой скоростью они могут убить друг друга ещё до того, как выберутся отсюда». А он-то думал, что они продвигаются вперёд. Что она могла бы быть не такой уж плохой, если бы они не сражались друг с другом, что она всё ещё могла бы быть там. Дурак.   Поэтому, когда он подходит, чтобы плеснуть водой в лицо и утолить жажду, но струя начинает брызгать, Экко теряет терпение. — Серьёзно, нахуй всё это дерьмо, — ругается он, ударяя кулаком по краю раковины, прежде чем успевает подумать, — и блять, это было больно.   Джинкс фыркает, глядя на его гримасу, и продолжает громко и настойчиво стучать в дверь. Невыносимая. - О да. Молодец, красавчик. Покажи этой раковине, кто здесь главный, — насмехается она над ним, наклонив голову и широко раскрыв глаза от возбуждения. — Если ты хотел третий раунд, мог бы просто попросить.   Экко напрягается, резко вдыхая, прежде чем повернуться к ней лицом. — Заткнись, — фыркает он, сжимая кулаки.   Она вскакивает, оставляя дрель на полу, и идёт к нему. — А то что? — насмехается она, и уголки её губ приподнимаются в ухмылке, когда в её глазах мелькает знакомое безумное желание насилия. — Ты собираешься ударить меня в следующий раз? — усмехается она, наклоняя голову. — Эй, знаешь что? Почему бы тебе на этот раз не ударить меня по левым рёбрам? Сделай их красивыми и фиолетовыми, чтобы обе стороны сочетались, — подначивает она, глядя на него с вызовом.   Та, с которой он не хочет проблем. Та, с которой он устал быть втянутым. Он хочет, чтобы она уже сдалась, хотя бы пока они застряли здесь вместе на неопределённый срок.   Экко зажмуривается, пытаясь сосредоточиться на своём дыхании — пытаясь найти в себе силы отстраниться. Но она начинает смеяться — маниакальным, издевательским смехом, который царапает его мозг, раздражает кожу и заставляет его хотеть прижать её к стене и поцеловать, чтобы она наконец-то замолчала. Подожди, откуда это взялось?   Она делает ещё один шаг к нему — нет, она ползёт к нему, — и Экко напрягается, весь его организм начеку. Теперь она близко, он чувствует её дыхание на своей шее, когда она наклоняется, и три её пальца хватают его за подбородок, опасно царапая кожу, когда она слегка наклоняет его голову.   — В чём дело, Поджигатель? Уже сгораешь? — Она шепчет, касаясь губами мочки его уха, и у Экко перехватывает дыхание. Она замечает это, и её низкий смешок согревает его кожу. Он почти надеется, что она думает, будто это страх; не похоть.   Внезапно она слегка отклоняется назад и смотрит на него налитыми кровью, мерцающими глазами, которые, кажется, пульсируют, когда наконец по-настоящему встречаются с его взглядом. Она притягивает его лицо к своему, и они оказываются близко — слишком близко. Её нос касается его носа, он почти может пересчитать крошечные веснушки на нём, её длинные тёмные ресницы. И— — Где та огненная энергия, которая была у тебя раньше, когда ты швырнул меня на пол, а? — выдыхает она, прищуриваясь, словно пытается раскрыть какой-то заговор, в котором, она уверена, он участвует.   Её слова растворяются в тёплом воздухе, который ласкает его губы, и он изо всех сил старается не закрыть глаза, не наклониться и не сократить это жалкое, мучительное расстояние, которое он упорно поддерживал, как фанатик, охраняющий последнее пламя лунарцев от порывов ветра, на протяжении многих лет. Но Экко силён, и он знает — уверен, что это была бы ошибка, от которой он никогда не смог бы оправиться, которую никогда не смог бы исправить. Его сердце — сломанные часы, которые не идут, но их приходится заводить каждый раз, когда она неожиданно дёргает за рычаг.   Джинкс наблюдает за ним, и через несколько секунд на её лице появляется широкая улыбка. Красивая. Разрушительная.   Она тихо напевает, в основном себе под нос, думает он, а потом слегка отстраняется. — Кто-то… — многозначительная пауза; её руки скользят по его груди, хватаясь за шарф, когда она тянет; на её лице появляется насмешливая ухмылка, а язык скользит по пурпурным, опухшим губам. — Испугался? Жанна. Если бы она только знала.   Глаза Экко закрываются, и он судорожно вдыхает. — Джинкс, — предупреждает он, и его сердце бешено колотится в груди от чего-то похожего на гнев, но не совсем. — Я сказал закрой. Свой. Рот.   Она отстраняется, на мгновение надув губы, как будто обожглась. Её взгляд медленно скользит по его лицу, оценивая, прикидывая. И тогда он видит это; сдвиг. Развлечение — забудь об этом; возбуждение мелькает в ее глазах, уголки губ поджимаются между острыми белыми зубами, когда она целеустремленно толкается к нему, чуть не заставляя его споткнуться, когда ее грудь прижимается к его груди. - А ты заставь меня.   И, пожалуйста, помоги ему сейчас, потому что он просто может. Но вместо этого он упирается руками ей в плечи, чтобы снова увеличить расстояние между ними, и отступает, раздражённо проводя рукой по волосам и напряжённо вздыхая.   — Хватит, Джинкс, — повторяет он, устало, но по-прежнему пристально глядя на неё. - Мы весь день вцеплялись друг другу в глотки. Ссоры не помогут нам выбраться отсюда. Мы просто тратим время впустую. Меня это бесит, — стонет он, разочарованно отступая на шаг назад и прислоняясь плечом к стене, скрестив руки на груди.   Она прищуривается, а её губы растягиваются в такой широкой ухмылке, что она могла бы разрезать сталь. — Что? — усмехается она, напрягаясь всем телом, словно сдерживая рвущиеся наружу слова. — Думаешь, ты выше всего этого? Милый старичок Экко слишком хорош для большой плохой Джинкс, да?   Он встречается с ней взглядом, удерживая его как можно тверже, пока его сердце колотится и болит. - Нет, - выдыхает он. - Нет, - повторяет он, тряся головой, чтобы прояснить мысли. — Но мы могли бы лучше использовать наше время. Нам следует всерьёз задуматься о том, что мы не выйдем в ближайшее время. С таким же успехом мы могли бы устроиться поудобнее, починить кое-что или… — он замолкает, фыркнув. — И послушай меня: перестань бездумно сверлить дверь, которая встроена, и поговори об этом со мной.   Джинкс колеблется, её хмурый взгляд слегка смягчается, прежде чем она выпрямляется, скрещивает руки на груди и задирает подбородок, глядя на него.   Она хмыкает, не веря ему. — Что именно ты хочешь починить? — Её тон резкий, почти насмешливый, и пальцы Экко дёргаются. — Если только у тебя нет волшебного гаечного ключа или чего-то подобного, я не понимаю, что ты хочешь, чтобы мы сделали, — шутит она, закатывая глаза.     — Послушай, — говорит он, отталкиваясь от стены. — Эта дверь в ближайшее время не развалится, так что мы можем сосредоточиться на том, что можем сделать прямо сейчас, — пытается он, испытывая облегчение, когда видит, как она в замешательстве морщит нос.   Экко проходит мимо неё, оглядывая комнату, а она оборачивается, заинтригованная. — Думаю, мы можем найти инструменты, чтобы починить эту раковину, — предлагает Экко, кивая в сторону стола.   Джинкс усмехается, скрещивая руки на груди. - Ищи их сам, я не твоя рабыня, - отвечает она резко и раздраженно.   Экко отшатывается, презрительно прищуриваясь, потому что «Жанна, что с ней сегодня не так?» — Эй, злись на дверь, а не на меня, — упрекает он, поднимая руки в знак капитуляции.   Она закатывает глаза и быстро переступает с ноги на ногу. — Как скажешь.   Он вздыхает, потирая переносицу большим и указательным пальцами, а затем тремя широкими шагами направляется к столу. Он оглядывается по сторонам, и в конце концов его взгляд падает на сломанный «фонарик» Джинкс, лабораторные щипцы и скотч, которые привлекают его внимание. «Сойдёт», — решает он.   Он возвращается к раковине, обхватывает щипцами трубы, затягивая и поворачивая их. И прислушивается к любому изменению давления — к чему угодно, кроме её непрекращающихся шагов; к чему угодно, что отвлекло бы его взгляд от её напряжённой фигуры, её ушибленных рёбер — от того, как она сжимает кулаки, даже когда не пытается бороться с ним. Он понимает. Он тоже хочет уйти. Он нужен Поджигателям. Он нужен Зауну. Но какое ей дело?   Он не думает, что там так уж плохо. Конечно, он предпочёл бы не торчать здесь со своим заклятым врагом, и да, отсутствие личного пространства начинало его немного раздражать, и еда была не очень, но, эй, они же не голодали, верно? Чёрт, в последнее время она на самом деле не пытается его убить; конечно, она напала на него раньше, но это было не так уж плохо — для них это полная смена обстановки.   Так что да, Экко не может не задаваться вопросом, в чём же спешка — по крайней мере, для неё. Почему она постоянно ёрзала, то злилась, то остывала, снова и снова. Иногда Экко почти позволяет себе поверить, что в ней есть нечто большее, чем хаос и резня; эта смертоносная, завораживающая непредсказуемость, которая так болезненно присуща ей. Пока она не сделала… что-то в этом роде — пока она не напомнила ему, почему он не может позволить себе думать иначе; почему ему не должно быть до этого дела.   Ещё один поворот щипцов, кусочек скотча, и Экко чувствует это раньше, чем видит: давление ослабевает, вода снова течёт ровно. Здесь на самом деле не так уж плохо,— думает он.   Так почему же она так сильно хочет уйти? Почему она так отчаянно хочет вернуться туда? К нему? ... Для нее действительно было бы кошмаром остаться? Просто... еще немного .  

***

Шесть дней, думает Экко. Шесть дней, а они не стали ближе к возвращению домой.   Более того, он на самом деле думает, что Джинкс сходит с ума — или, может быть, она больше не может так хорошо это скрывать. В конце концов, Экко почти не знает её. Он не знает, действительно ли ей становится хуже или она всегда такая, когда не занята убийством его друзей. Тьфу. Вот оно; та же старая знакомая горечь у него во рту.   Экко качает головой, заставляя себя снова сосредоточиться на двери. И все же в комнате тихо —так тихо, что сейчас это кажется жутким. Это не может быть хорошо, думает он.   Её выходка четыре дня назад запомнилась ему больше, чем ему хотелось бы признать, да, но это было по-другому. Прямо сейчас Джинкс серьёзно сходила с ума так, как он и представить себе не мог, что ему доведётся увидеть это своими глазами.   Экко потерял счёт тому, сколько раз она бросалась на стены, сколько раз запиралась в ванной и ужасно старалась заглушить свои крики и прерывистые рыдания. Он едва поспевает за резкими перепадами её настроения: то она насмехается, то злится, то пугающе затихает, уставившись в стену, словно её душа нашла выход из этой комнаты.   Когда она не запирается на несколько часов, пока ему не приходится стучать в дверь, чтобы его мочевой пузырь не взорвался, Экко знает, что должен быть начеку. Это утомительно. Он хочет, чтобы она просто сказала ему, что случилось, вместо этого странного танца, в который она постоянно его вовлекает.   Потому что Жанна; она продолжает ссориться с ним из-за чего угодно, и сегодня он действительно думает, что теряет терпение, но он должен быть лучше, он постоянно напоминает себе об этом. Это не тот человек, которым он хочет быть.   Конечно, он уже сражался с ней раньше. И, вероятно, ему придётся сделать это снова. Но он не хочет, чтобы это стало для него привычным делом. Экко будет сражаться, только если это абсолютно необходимо. И, ну, у неё нет оружия, они не противостоят друг другу в важной миссии, и ему некого защищать от неё. Так что нет, Экко не будет с ней драться. Даже если Жанна знает, что иногда она серьезно испытывает его. К тому времени, как это происходит снова, Экко уже готов к этому. Она перестала расхаживать туда-сюда. Она ничего не бросает, не выкрикивает насмешки, просто чтобы посмотреть, отреагирует ли он. Нет, она просто…задерживается. Она стоит к нему спиной, наклонив голову, и роется в столе — перебирает старые чертежи, ржавые инструменты и канцелярские принадлежности, чтобы убрать их подальше.   Её руки наконец нащупывают отвёртку, и она сжимает её, вертит в пальцах, словно всерьёз подумывает ударить ею по столу — или по себе. Он бы не узнал. Уже нет.   И она не хочет смотреть на него. Не удостаивает его ни единым взглядом, кажется, целую вечность. Экко чувствует себя так, будто тонет.   Он настороженно наблюдает. Что-то в том, как подпрыгивает её колено, как время от времени сбивается дыхание, — это что-то загнанное в угол, ожидающее удобного момента, чтобы нанести удар. Экко беспокоится. Действительно беспокоится.   Он задерживает дыхание, не смея отвести взгляд от неё, сидящей за столом, когда она наконец срывается.   — Это, чёрт возьми, бесполезно, — бормочет она едва слышно. Её слова вырываются сквозь стиснутые зубы, она затаила дыхание и крепче сжимает отвёртку. — Вся эта грёбаная штука...   И затем она обрывает себя. Двигается. Быстро.   Прежде чем он успевает сделать вдох и собраться с силами, она уже в другом конце комнаты и с рычанием швыряет отвёртку в стену. Он с грохотом падает на пол, но она уже тянется за следующим — разбросанными инструментами, обрезками; даже гильзы и гайки, которые она вытаскивает из волос, разрывая их на части, портя косы, морщась и плача, когда волосы распадаются на спутанную массу полузаплетённых прядей.   Она распутывается. И он должен остановить ее. Должен оттащить ее назад.   Экко бросается к ней, бросив свои инструменты у двери. - Джинкс, — кричит он ровным голосом, но она не слушает.   Она замыкается в себе, опускает руки и стонет, бормоча короткие ответы на слова, которые он не слышит.   Экко делает шаг ближе и кладёт руку ей на плечо. Она вскакивает, рычит и отшатывается от него, хватая гаечный ключ, чтобы ударить его.   Экко не уступает, делая шаг ближе. — Джинкс, прекрати, — командует он твёрдым, но на этот раз более мягким голосом.   — Почему? — рычит она, поворачиваясь к нему с прерывистым дыханием и широко раскрытыми глазами. — Почему я, блять, должна слушать, что ты говоришь?   Её голос гремит, отражаясь от стен этого маленького, жалкого местечка. Экко сжимает челюсти, внутренне морщась.   Он старается говорить как можно более спокойно. — Если мы его потеряем, то не выберемся отсюда.   — Заткнись! — кричит она, надвигаясь на него, с горящими глазами и дрожащими пальцами, сжимающими гаечный ключ. Она останавливается прямо перед ним, громко и тяжело дыша, и наклоняет голову, пронзая его взглядом, прожигающим насквозь. Ее голос срывается. - Ты всегда так делаешь.   Экко моргает, отступает назад. - Как делаю, Джинкс?   — Ведешь себя так, будто это все можно исправить! - Она жестикулирует, указывая на них, закатывает глаза, и из её горла вырывается безумный смех. - Как будто чем дольше мы здесь остаёмся, тем меньше что-то меняется. Как будто это не повлечёт за собой никаких последствий для тебя. Как будто всё как-то наладится.   Экко раздраженно резко выдыхает. Он знает, что, когда они выберутся отсюда, всё будет не так радужно. Но почему ей это важно? Кроме того, это сработает . Поджигатели не рассыплются только потому, что его здесь нет. Он уверен в этом. Он должен в это верить.   Он снова делает шаг вперёд, осторожно протягивая руку за гаечным ключом. Она тут же отшатывается, мрачно глядя на него.   Экко вздыхает. - Всё может получиться. Получится. Если ты действительно…   — Если я что? — огрызается она, снова перебивая его. — Буду думать, как ты? Делать то, что ты бы сделал? Ты этого хочешь, Экко?   Экко сжимает кулаки по бокам, делает вдох и на мгновение закрывает глаза, стараясь сохранять самообладание.   Когда он снова открывает их, то полон решимости. - Всё, чего я хочу, — это чтобы ты не усложняла и без того непростую ситуацию, — говорит он, тут же сожалея о своих словах. Похоже, его терпение действительно лопнуло, да?   Джинкс это не нравится.   Она издает задыхающийся смешок, качая головой. — Ах вот что.   Экко хмурится. - Что?   Она слегка откидывает голову назад, смотрит на него так, будто он действительно дурак, а потом безудержно смеётся, хватаясь за живот и сгибаясь пополам. Этот звук действует ему на нервы, и Экко готов огрызнуться на неё и потребовать объяснить, что именно здесь смешного.   А потом она вскакивает и бросается на него. - Ты, — рычит она, прижимая его к стене и приставляя гаечный ключ к его груди. — Ты ведёшь себя так, будто ты выше всего этого, будто ты знаешь, что для меня лучше. Будто ты, чёрт возьми, хоть что-то обо мне знаешь, — выплёвывает она, тяжело дыша.   Сердце Экко бешено колотится в груди, и он знает — он уверен, что она это чувствует. Он закрывает глаза, делает вдох, а затем снова смотрит на неё. — Я не это имел в виду, — отвечает он, надеясь, что его голос звучит убедительно, даже уверенно. Может быть, даже твёрдо.   Джинкс все равно.   Она усмехается, качая головой. - Тебе и не нужно было.   — Я лишь хочу сказать, что ты сходишь с ума из-за этого. Мир не рухнет, если мы потратим ещё немного времени на раздумья, — говорит он мягким, усталым, но твёрдым голосом.   Она прищуривается, плотно сжав губы. — О, конечно, — усмехается она, её голос звучит резко и грубо. — Потому что маленькая старая Джинкс — это проблема, да?   Экко раздраженно проводит рукой по лицу. Как он умудряется все время говорить не то? Существовала ли вообще такая вещь, как ‘правильные’ слова?   Он выдыхает, наклоняет голову: - Всё, что я хочу сказать, — это то, что могло быть намного хуже, понимаешь? У нас есть еда, вода, чёрт возьми, даже ванная и матрас. Конечно, это не будет длиться вечно, и, конечно, я хочу выбраться отсюда, но ты усложняешь себе задачу и…   Она перебивает его, не дав закончить фразу, и хмурится; она в ярости. — Думаешь, мне тоже нравится торчать здесь с тобой?   У Экко перехватывает дыхание, и ему приходится сглотнуть, чтобы взять себя в руки. — Ты ведёшь себя так, будто это моя вина, — возражает он, не понимая, откуда это взялось.   — Потому что так оно и есть, - возражает она, делая шаг назад и скрещивая руки на груди, когда отводит взгляд. - Если бы ты просто оставил меня там, я могла бы что-нибудь придумать. Я была бы дома сейчас, и он...   Он не может позволить ей обвинить его в этом. Не может позволить ей бросить ему в лицо, что он не ценит её жизнь.   Но, в общем, разве она не права? Почему он вообще должен ценить ее жизнь после всего, что она сделала?   Экко чувствует, как его гнев, вся накопленная им горечь вырываются наружу — он бьётся и кричит, как дикий ребёнок.   — Может быть, если бы ты не делала свои проклятые бомбы такими чертовски разрушительными, нас бы здесь тоже не было, - огрызается он, сжимая кулаки по бокам. - Так что, если ты хочешь поиграть в "что, если", будь моим гребаным гостем, Джинкс, но это не поможет нам выбраться отсюда быстрее, - добавляет он и с этими словами проходит мимо нее, поворачиваясь к ней спиной.   Ей это совсем не нравится.   Он тут же чувствует, как её ногти царапают его плечо, когда она разворачивает его. Её лицо краснеет, глаза блестят, а грудь яростно вздымается.   — Ты, блять, не смеешь, - выплевывает она, ее губы дрожат. - Ты не оставишь все это просто так, - настаивает она твердым тоном, хотя ее голос снова на грани срыва.   И Экко хотел бы сказать, что ему плохо. Что он сочувствует ей прямо сейчас. Но нет. Всё, о чём он может думать, — это невероятная дерзость, с которой это заявление слетело с её губ.   — Тебе ли говорить, — усмехается он, скрещивая руки на груди и глядя на неё сверху вниз с жестоким самодовольством.   — Что, черт возьми, это должно значить? — Она грычит, стиснув зубы.   — Это ты отталкиваешь людей, — говорит он тише, но по-прежнему твердо. — Не я.   Выражение её лица меняется, и он готов поклясться, что видит в её глазах боль. Всего на секунду.   Затем это возвращается, все острые углы и напускная смелость. - О, да? Она смеется, и это задевает его кожу, его нервы; вплоть до костей. - Кого это волнует? Люди в любом случае, всегда, блять, уходят. Не похоже, что кто-то остался бы.   — Я остался, — огрызается он, реагируя мгновенно — инстинктивно, как будто он сдерживался годами. Так и есть.   — Нет, не остался, — рычит она, толкая его так сильно, что он ударяется спиной о стену.   Его руки тут же взлетают вверх, хватают её за запястья, он разворачивает их и прижимает её к стене. На мгновение Экко закрывает глаза, опираясь на стену и крепко обнимая её за голову.   А потом он чувствует это — гнев; он закипает, бурлит, грозя выплеснуться из каждой поры его тела. Он сжимает кулак и, прежде чем успевает остановиться, ударяет им в стену —сильно.   У Джинкс перехватывает дыхание, и она прижимается к нему на секунду. Он открывает глаза, чувствуя сожаление и вину. Его рука расслабляется, и он медленно, осторожно подносит её к её щеке. Она вздрагивает — всего на секунду, но он замечает это и решает вместо этого сделать шаг назад.   — Я пытался, — наконец говорит он дрожащим, усталым и прерывистым голосом.   Она нервно смеётся, смущённая тем, что он напугал её, и тем, что он это заметил. — Это должно что-то значить? - Она фыркает, выдыхая воздух через надутые губы, и снова скрещивает руки на груди.   Глаза Экко стекленеют, и он чувствует, как сердце вырывается из груди от того, что она не испытывает раскаяния. — Он бросил тебя, Джинкс. Я, чёрт возьми, не бросал тебя, и даже если бы захотел, я бы не смог. Потому что к тому времени, как я пришёл за тобой, он позаботился о том, чтобы не осталось ничего, что можно было бы вернуть.   Она задыхается, протискиваясь мимо него, топает ногами, разводит руки, широко раскрывает глаза и теряет самообладание. — Он ничего такого не делал, - она тут же бросается на его защиту. - Силкo спас меня. Он, блять, любит меня.   И теперь Экко тоже теряет самообладание, тоже. - Он превратил тебя в чёртово оружие, Джинкс, — кричит он.   У нее перехватывает дыхание, и она пошатывается, он видит это. На мгновение в комнате слышно только их тяжелое дыхание, и он не знает, что делать.   Затем она смеется, резко и глухо, и внезапно толкает его — сильно.   Не настолько сильно, чтобы сбить его с ног, но достаточно, чтобы напугать и заставить отступить, подавить вздох.   Экко вдыхает, выдыхает; пытается. Он не будет драться с ней.   Она снова толкает его. И снова, и снова, пока её кулаки не врезаются ему в грудь, а он с громким стуком не ударяется спиной о стену. Боже, у него хоть позвоночник останется, когда он выйдет отсюда?   Он хватает её за запястья, прежде чем она успевает ударить его снова. — Джинкс, хватит, — выдавливает он из себя.   Она замирает, у неё перехватывает дыхание, а затем она падает вперёд, рыдая в его рубашку. — Почему ты просто не можешь сдаться? - Она вопит, и у Экко сводит живот.   Она снова пытается оттолкнуть его, но на этот раз слабо — её движения вялые, рассеянные; Экко по-прежнему крепко держит её за запястья. Поэтому она снова прижимается к нему.   Наконец он отпускает её руки и обнимает, положив ладонь на затылок и нежно поглаживая волосы.   Она бормочет что-то ему в грудь, слёзы увлажняют его рубашку, и он приподнимает её лицо — его взгляд ищет, оценивает.   Джинкс прикусывает губу, зажмуривается и резко вдыхает. Она распахивает глаза, и её голос дрожит. - Почему ты так на меня смотришь?спрашивает она, дрожа всем телом в его объятиях.   — Как? - Он настаивает, сбитый с толку.   Она усмехается, качая головой. - Как будто что-то ещё осталось? Как будто ты.. — как будто мы могли бы просто сидеть у костра и всё исправить. Исправить это, — продолжает она, размашисто указывая вокруг. Он уже не уверен, что всё это связано только с дверью, но ничего не говорит.   Она отступает назад, её движения ленивы, как будто она отягощена своим телом. — Ты не понял этого, не так ли? - Она произносит.   Экко хмурится. - Чего не понял?   Она снова смеётся, не резко, не насмешливо — просто устало. - Он будет так зол, Экко.   Экко замирает, его дыхание прерывается, когда он спрашивает: - Силко?   Джинкс выдыхает, уголки её губ дёргаются. — Да, Силко, — огрызается она. — А ты, чёрт возьми, как думаешь, кто?   Грудь подтягивает Экко, и он пытается сделать шаг вперед. Но не может. Ноги жне на ходу.   — Я уверен, что он мог бы понять, что это был несчастный случай, — пытается он вместо этого, но звучит неубедительно даже для самого себя. — Ты не решила бросить его на произвол судьбы или что-то в этом роде.   Но Джинкс уже ходит туда-сюда, едва слушая его. — Шесть дней, — бормочет она, с трудом сглатывая. — Меня не было шесть дней, и если я скажу ему, что была с… — она вздрагивает, втягивая воздух. — Экко, если он узнает, что лидера Поджигателей тоже не было так долго, он сопоставит факты, — объясняет она, пытаясь встретиться с ним взглядом. — Что, черт возьми, по-твоему, он скажет, если узнает, что я целыми днями бездельничала с его врагом. Целыми днями, Экко.   У Экко сжимается сердце от её паники, и он снова оказывается рядом с ней, прежде чем успевает об этом подумать. Его рука тянется, чтобы смахнуть слезинку, скатившуюся по её щеке. - Джинкс, ты не хотела…   Ее дыхание сбивается. — Экко, я сама это выбрала, — выпаливает она, впиваясь в него сверкающими глазами. - Я решила сражаться с тобой.   Э-э, что?   Экко отступает назад, чувствуя, что его ударили под дых, в лицо; он полностью уничтожен и растерян. — Джинкс, о чём ты говоришь? - Он настаивает, на его лице написано замешательство. - Силко отправил тебя на эту миссию. Ты ни в чём не виновата.   И теперь Джинкс смеётся, задыхаясь. - Он отправил, — подтверждает она, качая головой от смеха. - Да, отправил. Но это должно было быть как "пришла-ушла". Я знала, где находится хекстек, — признаётся она, не в силах посмотреть ему в глаза, когда спускается вниз, и её смех переходит в тяжёлое дыхание.   — Что? - Он почти... визжит.   С какой стати ей делать такие вещи? Значит, ей доставляло удовольствие убивать его людей? Было ли это тем, ради чего все это затевалось? Боже, как он мог—   Прежде чем он успевает остановить себя, Экко спрашивает: - Зачем?   Джинкс сглатывает, её глаза снова наполняются слезами, а лицо краснеет, когда она заставляет себя встретиться с ним взглядом. — Я… — начинает она, но замолкает и закрывает глаза.   Нет. Нет, она не сможет выйти из этого положения. Она убила двух его друзей, возможно, развязала войну и даже не сказала почему?   Экко в мгновение ока прижимает её к стене. Его грудь быстро вздымается и опускается, сердце бешено колотится, а гнев закипает. — Джинкс, какого чёрта ты это сделала? Мои друзья могли быть живы. Мы могли бы выбраться отсюда. Заун мог бы…   Она перебивает его, глядя ему в глаза, и говорит мягким и влажным голосом. — Я хотела увидеть тебя.   Весь его мир останавливается — наклоняется вперед, когда все рушится.   Она—   Она боролась с ним, потому что хотела его увидеть?   Она. Хотела. Увидеть его.   Он ищет что-то в её лице. Что угодно. Он не знает, зачем.   И вот оно. Он видит, как груз её признания ложится ей на грудь, на плечи, на всё тело.   Она выбрала это. Выбрала его.   Экко едва может дышать. Он видит именно тот момент, когда осознание этого ломает ее.   Она прерывисто выдыхает, и теперь всё её тело дрожит. - Я… я не должна была… я не хотела… — запинается она, её глаза расширяются, стекленеют, а рот приоткрывается. И теперь она не может дышать.   Экко, не раздумывая, подхватывает её на руки в тот самый момент, когда она вот-вот упадёт. Он опускает их обоих на пол и гладит её по спине.   Она, блять, не может дышать.   — Джинкс, эй, — воркует он, и этот звук так не похож на него, что он вздрагивает. — Эй, ты должна дышать за меня, хорошо?   Она смотрит на него в панике, её взгляд безумен, а тело отказывается подчиняться. — Я— И она сильно кашляет, с каждой секундой становясь всё бледнее, и хрипит, пытаясь вдохнуть.   — Джинкс, — он повышает голос, наклоняя её лицо к своему. — Смотри на меня, — приказывает он, прежде чем добавить: — Вдох, — и громко вдыхает. — Выдох, — и на этот раз он выдыхает.   — Давай, зайчик, — говорит он, удивляя их обоих, но не задерживаясь на этих словах. — Ты справишься, — подбадривает он, повторяя свой ритм дыхания.   Экко наблюдает за тем, как она старается, и дышит вместе с ней. Пару секунд спустя она уже в совершенстве копирует его манеру поведения.   Экко улыбается ей, берёт её руки в свои и сжимает их. — Вот так, — снова воркует он, прижимаясь лбом к её лбу. — Я знал, что ты справишься.   Она прерывисто выдыхает, её тёплое дыхание касается его губ, и сердце Экко сжимается.   Она пытается говорить, но голос её всё ещё дрожит. - Я…   Он знает, что она пытается сказать. Он больше не хочет слышать её извинений, хотя они вертятся у неё на языке.   Экко большим пальцем гладит её по щеке и тихо успокаивает. — Эй, только не сейчас, — шепчет он так тихо, что слышат только они двое. — Тебе нужно поспать, — предлагает он, отстраняясь и проводя руками по её рукам.   Секунду она просто смотрит на него. Как будто пытается собрать его по кусочкам — понять, чего он от неё хочет; не обманывает ли он её или что-то в этом роде.   Экко видит, как в ней угасает решимость. А потом она кивает, всего один раз.   Он подхватывает её на руки, прежде чем кто-либо из них успевает об этом подумать, и она напрягается, на секунду затаив дыхание, и поднимает взгляд на его лицо, ища ответа.   Когда она не находит в его лице того, что искала, а Экко не отпускает её, она опускает голову ему на грудь. Он медленно подводит их к матрасу и осторожно опускает её на него, а она смотрит на него полуприкрытыми глазами.   "Спроси меня", - думает он. Попроси меня лечь с тобой. Обнимать тебя, когда ты засыпаешь.   Но она этого не делает, и Экко отступает, его лицо ничего не выражает.   — Я посмотрю, что можно сделать с этой дверью, хорошо? — говорит он, его голос прерывается, а она не отрывает взгляда от его лица. — Обещаю, я постараюсь вести себя тихо.   Джинкс приоткрывает губы, в её глазах мелькает что-то, чего он не может понять. А потом она кивает.   Экко медлит, наблюдая, как она поворачивается лицом к стене, сворачивается калачиком и закрывает глаза. Прежде чем он успевает осознать, что делает, он накидывает на неё одеяло.   Он уходит прежде, чем она успевает отреагировать.

***

В комнате царит гнетущая тишина, пока Экко пытается приоткрыть дверь чуть шире, чем им удавалось за последние шесть дней. Тишина почти зловещая, думает он. В Зауне никогда не бывает так спокойно — или с ней, особенно.   Химикаты, которые она распылила на стены в их первый день здесь, светятся голубоватым оттенком, мягко пульсируя на стенах, словно боясь оторваться от них. Их тусклый свет поначалу беспокоил Экко, но теперь он кажется знакомым — словно всегда там и был.   На его смуглой коже он сияет изумрудом и отвлекает Экко, пока тот возится с дверными петлями. Так вот как должно было бы выглядеть ее логово?   Экко качает головой, избавляясь от этой мысли так же быстро, как она пришла, и пытается сосредоточиться на работе.   Механизмы двери заржавели, заклинило, и все эти модные, передовые технологии, которые предыдущий владелец использовал, чтобы спрятать это место и противостоять даже самым жестоким нападениям миротворцев, явно сыграли против него много лет спустя.   Отлично, — думает Экко. Он может потерпеть немного скуки.   Экко выдыхает, разминая плечи, вздыхает с облегчением, когда они встают на место, и крепче сжимает инструмент. Он заставляет себя сосредоточиться, каждое его движение чётко и целенаправленно, и его разум сужается до этого — скрежета металла, медленного изменения давления, боли в мышцах от недостатка еды и сна.   Ему просто нужно—   Звук за спиной заставляет его остановиться.   Сначала это едва заметно, заглушаемое слабым звоном его инструментов. Но когда Экко замирает, напряженно прислушиваясь, —   Раздаётся приглушённое хныканье. Затем ещё одно и ещё.   Экко роняет свой инструмент и, нахмурившись, оборачивается.   Джинкс.   Она всё ещё свернулась калачиком, но её плечи напряжены; она слегка дёргается, и одеяло, которым он её накрыл, сползает. Её волосы разметались по подушке, всё ещё растрёпанные и спутанные после того, как она хваталась за них и дёргала. Теперь она всхлипывает чаще. Ее дыхание сбивается.   Затем - мягкое, сырое—   Всхлип. Болезненный всхлип. Джинкс плачет во сне.   Желудок Экко сжимается.   Не раздумывая, он подходит к ней, наклоняется, рука зависает над её плечом — нерешительно. Последнее, чего он хочет, это неправильно разбудить ее и—   Она снова всхлипывает, и решение принимается за него.   Рука Экко ложится ей на плечо; легкая, нежная. — Джинкс, — бормочет он мягким, но твёрдым голосом, борясь с комом в горле.   Она не отвечает, только скулит, тихо и с болью. Судя по тому, что он видит, её лицо напряжено, брови нахмурены, а всё тело сотрясается от болезненно сдерживаемой дрожи.   Экко хмурится, его голос звучит осторожно, но уверенно, когда он слегка трясёт её. - Эй. Просыпайся.   Она резко просыпается, задыхаясь, её глаза широко раскрыты и не фокусируются, она с силой отталкивает его от себя. Кажется, она не понимает, где находится — кто он такой, — пока её взгляд не становится острым, а тело не напрягается, как натянутая проволока, жёсткая и колючая.   Экко поднимает руки в знак капитуляции, на его губах появляется мягкая улыбка. — Эй, — шепчет он медоточивым, успокаивающим голосом. — Это всего лишь я.   Джинкс тяжело сглатывает, её дыхание всё ещё неровное, но когда она моргает, то, кажется, перестаёт обращать на него внимание.   Экко не двигается, просто наблюдает, как её безумный взгляд мечется по комнате в поисках угрозы или намёка — может быть. А потом он снова приземляется на него.   Джинкс замирает, резко вдыхая. Ей нужно время. Конечно, нужно. И это всё, что Экко может ей дать сейчас. Всё, чего она на самом деле хочет от него, — и он это делает, потому что это лучше, чем дать ей ещё одну причину снова сбежать от него.   Экко ждёт, считая до четырёх, а затем напряжение в её теле постепенно спадает, дыхание замедляется, она опускает взгляд на одеяло и теребит его пальцами.   Он ничего не говорит, даже когда она отворачивается, бормоча что-то себе под нос, и её тело обмякает, как мёртвый груз.   Экко хочется отвести взгляд. На самом деле, он должен.     Какое-то время слышно только тихое гудение труб и слабый скрип пола, когда он откидывается на спину и садится, скрестив ноги, рядом с матрасом.   Джинкс оборачивается, её голос звучит резко. — Что, чёрт возьми, ты делаешь?   Экко не вздрагивает, лишь наклоняет голову, и уголки его губ приподнимаются в улыбке. — Расслабься, — усмехается он. — Просто сижу. У меня начали затекать ноги.   Джинкс глупо моргает, глядя на него, затем хмурит брови. Экко забавляется, почти не скрывая этого, и она закатывает глаза в ответ.   Она переворачивается на спину и смотрит в потолок. — Ты странный, — выдыхает она.   Экко фыркает. - А ты как будто нет?   Она фыркает, ничего не говоря, и между ними повисает тишина. Экко нужно что-то сказать — хоть что-нибудь.   Его взгляд отрывается от её нежного, грустного лица, и Экко осматривает комнату, замечая трещины в стенах и потолке, пыль, оседающую на каждой поверхности, разбросанные повсюду записи и инструменты.   — Думаешь, здесь кто-нибудь когда-нибудь жил? - Спрашивает он.   Это глупо, он знает. Конечно, кто-то да жил. Но это лучше, чем позволить тишине разорвать их пополам.   Джинкс пожимает плечами, напевая: - Возможно.   Экко продолжает, не желая, чтобы это прекратилось. — Кто-то же должен был хранить все эти вещи, верно? — размышляет он, кивая на разбросанные вещи, банки с едой, стоящие на столе, на всё, что он привык считать… своим?   Подожди, нет. О чем он только думал?   Экко качает головой и вздыхает. - Такое ощущение, что кто-то пытался там жить, проводил эксперименты, отслеживал свои исследования, а потом… просто однажды ушёл и больше не вернулся.   Джинкс снова напевает, не произнося ни слова. Но он может сказать, что она слушает.   Экко наклоняет голову, раздумывая. — Знаешь, я читал эти записи. Похоже, это был гениальный человек с идеями, которые могли бы изменить мир, если бы Пилтовер не заставил его запереться там. Он никогда не подписывался полностью, только буквой «В». Держу пари, он был заунитом, как мы с тобой, — разглагольствует он, а она слушает. Все еще.   Экко продолжает: - Интересно, куда они делись. Думаешь, их поймали и им пришлось бежать? Или они забаррикадировались в какой-нибудь шикарной пилтоверской тюрьме, где их заставляют проводить для них эксперименты? — спрашивает он, пытаясь добиться от неё чего-то большего, чем простое жужжание. В отчаянии.   — Может, он просто сгнил здесь, — размышляет она вслух в темноте.   Экко фыркает в ответ. — Это твой способ попросить меня заглянуть под кровать, как в старые добрые времена? — он пытается пошутить, но в животе у него всё сжимается в ожидании.   Джинкс не удостаивает его ничем, кроме закатывания глаз.   — Может, он сошёл с ума, — выдыхает она, глядя вдаль. — Проводил здесь годы, сходил с ума, и никто не мог его успокоить. Думал, что стены смыкаются. Сбежал, и только Жанна знает куда.   Экко бросает на нее понимающий косой взгляд. Но он не знает, что на это ответить, — не уверен, что не ляпнет что-нибудь слишком резкое, что-нибудь не то.   Поэтому он фыркает: - Может, им просто стало скучно. Решили, что Пилтовер и Заун не стоят усилий, собрали вещи и уехали в более подходящее место.   Джинкс усмехается. - Скучно.   Он закатывает глаза и ухмыляется. — Не всё должно быть настолько трагичным.   Она снова хмыкает — чёрт возьми — но не спорит.   Впервые за несколько дней она выглядит почти… спокойной. Не совсем — даже близко не так. Но она выглядит лучше, чем когда-либо. Его сердце сжимается.   Экко позволяет тишине воцариться между ними с меньшим напряжением, позволяет ей длиться достаточно долго, чтобы, когда он наконец снова заговорит, его голос был непривычно мягким.   — Тебе лучше вернуться в постель, — предлагает он, не сводя глаз с её лица, наблюдая за тем, как мягко и плавно поднимается и опускается её кожа, когда она дышит и расслабляется.   Джинкс не отвечает, не двигается.   Внезапно Экко тоже чувствует усталость.   — Не возражаешь, если я присоединюсь ненадолго? — спрашивает он, сам удивляясь своей просьбе.   Джинкс поворачивает голову, слегка приподнимая брови и слегка приоткрывая губы в молчаливом вопросе. Она смотрит на него несколько секунд, ища взглядом — он не знает, что именно.   А затем она напевает, снова поднимая глаза к потолку.   Она не спорит, когда он забирается на матрас, ныряет под одеяло и ложится на спину. Но её дыхание слегка сбивается. Для кого-то другого это было бы незаметно. Но не для него. Никогда с ним.   Ни слова. Даже взгляда. Лишь едва заметное изменение её позы, как будто она освобождает место, не задумываясь об этом. Уже одно это говорит ему о том, как она устала.   Её странный, сладко-пьянящий аромат стал слабее, замечает Экко. И это беспокоит его.   Если бы он только мог приблизиться, уткнуться носом в её шею, в волосы; может быть, он смог бы найти её снова. Если бы он только мог крепко обнять её, быть уверенным, что она не убежит от его прикосновений, как дикая кошка, — может быть, он бы так и сделал.   Он едва успевает почувствовать вину за свои мысли, когда она поворачивает к нему голову. Черт, она знает?   Он всерьёз задумывается о том, возможно ли чтение мыслей, и тревога сжимает его желудок, как тугой комок, пока она не выдыхает долгий усталый вздох и её губы не растягиваются в лёгкой улыбке.   — Ты все еще храпишь?   Он коротко и обиженно смеётся. — Что? Нет.   — М-м-м, хорошо, — бормочет она, лениво моргая и пытаясь прогнать сон. Затем, уже мягче: - Я бы убила тебя, если бы ты храпел — и её глаза наконец закрываются.   Экко в этом не сомневается.

***

Когда сон ускользает от Экко, это своего рода бодрствование, медленное, с тяжёлыми конечностями и полусонное — словно груз, мучительно медленно поднимающийся со дна его души. Одеяло наполовину сползло с него, а воздух в комнате был густым — застойным, влажным, с затхлым запахом пота и пыли, из-за чего было трудно дышать. Глаза Экко распахнулись в темноте, дважды моргнули и снова закрылись.   Матрас под его костями тонкий и жёсткий, как напоминание о жизни, которую он не знал, но верит в неё, как ученик теней. Разве не таким вырос каждый заунит?   Экко чувствует, как погружается в сон, тепло другого тела рядом окутывает его сильнее, чем одеяло. А ещё есть слабый, ровный ритм её дыхания, убаюкивающий, успокаивающий.   Затем — мягкие пряди, щекочущие его шею, щёки, часть руки. Экко сосредотачивается на спутанных и непослушных косичках, их знакомый, успокаивающий запах — пота, пыли и сладкого порошка — пороха.   Запах, возможно, исчез с её кожи из-за времени, пота и проточной воды, но не с волос. На лице Экко появляется сонная улыбка, и тепло разливается по его телу от кончиков пальцев ног до живота, окутывая сердце, как старое детское одеяло.   Полубессознательный, но не одинокий, Экко ворочается, вялый и стонущий. Когда он переворачивается на бок, то чувствует это: тупое, колющее ощущение, впивающееся в бедро, — браслет. Но не просто браслет, понимает Экко, поворачивая его между двумя пальцами с каждой стороны.   Это набор проволок, сплетённых в косичку, с маленькими гайками и деревянными бусинами, окрашенными в синий, зелёный и розовый цвета. И он старый, маленький, к тому же немного заржавел; но Экко помнит — браслет дружбы, который Паудер сделала в подарок. Тот, на изготовление которого он потратил несколько часов, когда им было по восемь лет.   Экко ещё немного покручивает его, касаясь пальцами облупившейся краски, резных песочных часов и обезьяньих голов, прежде чем перевести взгляд на неё. Его собственная головоломка. Единственное, чего он, кажется, никогда не сможет по-настоящему понять или отпустить, наблюдая, как её лёгкий, ровный храп наполняет комнату и его сердце, словно требуя хвалебной речи, древнего бормотания «Сказок о первом вздохе».   Он бы посадил сад воспоминаний только ради того, чтобы видеть её в тихие моменты, прежде чем она обрушит их мир на себя, — ухаживал бы за пудровыми затяжками и кровоточащими сердцами, если бы они не были так тесно связаны с девушкой, которой она всё ещё была; девушкой, чьё имя причиняло боль не только его эгоистичной душе.   Поэтому Экко не делает этого; он решает, что одной фрески достаточно, и тихонько кладёт браслет обратно в её карман. Это никогда не входило в его обязанности по спасению.  

***

Несколько часов спустя Экко снова возится с проклятой дверью, а Джинкс растянулась на полу, пыхтя и периодически хихикая, когда Экко раздражённо ворчит.   Он бы не возражал, если бы она не выглядела такой красивой, лёжа под мягким сиянием химикатов, отражающимся от стен. Её волосы снова заплетены в аккуратные косы, а простая, гибкая чёлка лежит на щеке, и она время от времени тихонько дует на неё.   Как ей это удалось, Экко едва ли знает. Он помнит, как её длинные волосы разметались по плечам, когда она сидела за столом и часами распутывала с помощью отвёртки узлы в волосах, морщась и кряхтя, а Экко наблюдал за ней, обеспокоенный и забавляющийся.   Его восхищает, как ей удалось вырастить их такими длинными, сохранить такими яркими и густыми здесь, в Зауне, но, возможно, это просто привилегия работы на Силко. От этой мысли у него по коже бегут мурашки. По крайней мере, сейчас она не с ним. Впервые он действительно знает, где она и чем занимается, вместо того мимолетного страха, который он испытывает, когда ее имя проносится в его голове.   Она не смотрит на него, даже когда говорит с ним, отпуская зловещие, мрачные шутки, которые он на самом деле хотел бы не находить такими смешными — и такими мрачно-возможными.   — Знаешь, может, нам стоит просто сделать это место нашим домом, — задумчиво произносит она ровным, отстранённым голосом. — Я возьму матрас, ты возьмёшь пол, мы можем провести черту прямо посередине. Ты мог бы несколько месяцев питаться, чтобы сохранить свои большие руки. Может, я начну разговаривать с крысами…   Экко фыркает, качая головой: - Жанна, ты невыносима.   Она наконец поворачивает голову, цокая языком, и встречается с ним взглядом, прищурившись. — И ты всё равно застрял здесь со мной, так что смирись с этим, — парирует она, снова переводя взгляд на потолок.   Экко не отвечает, не оборачивается, его взгляд по-прежнему пристальный и изучающий, когда он смотрит на неё.   Джинкс выдыхает. - Кроме того, - ворчит она себе под нос. - Ты видишь здесь что-нибудь хотя бы отдаленно забавное, чтобы скоротать время? Она лениво поднимает руку, драматично жестикулируя — и сильно хлопает по ножке стола.   — Чёрт возьми, — шипит она, потирая обожжённую руку. — Тупая задница, — ворчит она, пиная стол в отместку. А потом—   Джинкс в замешательстве хмурится, когда всё раскачивается и едва не съезжает с такой лёгкостью. — Слишком драматично? — говорит она, потирая переносицу. — Я едва тебя толкнула.   Экко, всё ещё сидящий на корточках у двери, наклоняет голову. — Э-э, Джинкс? Ты можешь… сделать это ещё раз?   Она фыркает: - Конечно, чудо-мальчик, — и соглашается, просто чтобы его развлечь.   Она толкает его снова, на этот раз сильнее, и стол скользит по полу, как по льду. Длинная, уродливая полоса накладывающихся друг на друга царапин смотрит на нее в ответ.   Они оба уставились на меня, разинув рты.   Инструменты Экко с грохотом падают на землю. — Ты шутишь, — бормочет он.   Всё лицо Джинкс дёргается, и она с трудом поднимается, пытаясь сдержать смех. — Ты… ты хочешь сказать мне, — запинается она, проводя пальцами по глубоким бороздкам на половицах, оставленным ножками стола. — Его передвигали — снова и снова — и мы просто…   Она поворачивает голову и смотрит на Экко, уголки её губ дрожат. Приводит в бешенство.   — Не надо, — тут же перебивает Экко. — Не говори этого.   Джинкс указывает на него, и на её лице появляется маниакальная, насмешливая улыбка. - Экко, мы идиоты! - Она хихикает, качая головой.   Экко стонет, проводя рукой по лицу. — Жанна, помоги мне…   Джинкс хихикает, подпрыгивая и ударяя сапогами по полу. — О боже мой, Экко, — хрипит она, краснея. — Мы экономили консервы, сходили с ума и сверлили чёртову дверь, но… — она кашляет, смех сдавливает ей трахею.   — Жанна, всё это время за этой дурацкой штуковиной был другой выход! Экко, ты понимаешь, сколько часов мы просидели прямо над решением проблемы? - Она моргает, глядя на него с недоверием и удивлением в голубых искрящихся глазах.   Экко смотрит на неё, и она смотрит на него. Они стоят так некоторое время, а потом из горла Экко вырывается сначала смешок, перерастающий в безудержный хохот. Джинкс отчаянно присоединяется к нему, и Экко всерьёз не может поверить, что это происходит в реальной жизни.   В конце концов она останавливается, снова резко падает на пол, закрывая лицо руками, а обнажённый живот быстро поднимается и опускается от прерывистого, измученного дыхания.   Синие чернила на её стороне, кажется, движутся, расходясь, как облака в небе, и у Экко пересыхает во рту. Жанна.   Джинкс вздыхает, проводя рукой по лицу. — Я ненавижу эту жизнь, — бормочет она.   И тут Экко соглашается. Хотя, как он предполагал, не по тем же причинам, что и она.  

***

Воздух в туннеле за этой маленькой дверью тёплый, сырой и мрачный — но к этому они оба привыкли. У них есть шестое чувство, позволяющее им понимать, когда нужно пригнуться, даже в темноте, чтобы не задеть низко висящие трубы или большую паутину. По мнению Экко, этим туннелем не пользовались уже много лет. Крысы были слишком удивлены, чтобы их услышать.   Он не может винить их за то, что они разбежались, когда Джинкс неслась сквозь туннель, как сумасшедшая, а он отчаянно пытался догнать её, пытаясь подавить поднимающуюся в горле желчь и разрывающие сердце чувства, которые рвались наружу из его бьющегося сердца.   Джинкс оттолкнула стол в сторону и ворвалась в дверь, пробежала по этому туннелю, словно не дышала несколько дней. Осознание пронзает Экко, как удар молнии, и он не может отрицать горький привкус меди во рту, когда следует, и следует, и гонится за её призраком — синие косы развеваются на ветру, потрёпанные ботинки цокают по полу, смех звонкий и дикий.   Воздух постепенно становится легче, менее влажным, он становится опасно сухим и удушливым, и прежде чем Экко успевает что-то понять, они уже стоят снаружи, на кладбище старой поляны, окружённой колючим кустарником, пыльной грязью и высокими обломками.   Они вернулись в Заун; должно быть, прошли по туннелю под рекой, — усмехается Экко. Пилтовер был бы унижен. Удручает то, что зауниты всегда уступали дорогу, даже если для этого приходилось пробираться сквозь щели, обрушивая их на себя и сотрясая фундаменты золотых мраморных башен.   Джинкс просто стоит, вытянув руки и глубоко дыша, как будто она тонула. Экко хочется закричать.   Но он не может — не хочет — и вместо этого моргает, глядя на звёзды, отрывая взгляд от источника своих мучений. Небо, может, и то же самое, но, кажется, оно принадлежит совершенно другому миру. В котором он не уверен, что найдёт своё место.   В конце концов, Джинкс поворачивается. Конечно, она это делает; она ненавидит тишину, это он помнит. Он готовится к шутке, колкости, может быть, к настоящей атаке теперь, когда они вышли на улицу, — к чему-то, на что она сможет свалить вину за всё, что пошло и ещё пойдёт не так в её жизни.   Это никогда не приходит.   Вместо этого она слегка улыбается, её взгляд острый и усталый. — Думаю, на этом мы расстаёмся, — она легко — слишком легко — усмехается. Как будто ничего не изменилось и ничего не имеет значения.   Экко выдыхает, защищаясь, скрещивая руки на груди. — Да, наконец-то, - вот и все, что у него выходит.   Джинкс фыркает, качая головой, а затем лениво салютует ему двумя пальцами, поднятыми к голове — кроличьи уши — и поворачивается на каблуках. Исчезла. Просто так.   Экко стоит как вкопанный, словно дерево, которое не сдвинуть с места. Он не представляет, сколько времени проходит, пока он стоит там, сжав кулаки, стиснув зубы, глядя на её удаляющуюся фигуру, а затем на пустое место, которое она оставляет после себя, исчезая в городе.   — Конечно, она сбежала первым делом, - думает Экко. Конечно, она оставила бы его там.   Но, Жанна, почему у него такое чувство, что она забрала что-то из его вещей, когда уходила?

***

Только вернувшись к костру, он понимает, что его карманные часы пропали.   На секунду Экко просто задерживает дыхание, нахмурившись. Затем он ощупывает себя, проверяет каждый карман, ремень, каждый сантиметр своего тела, но ничего не находит.   У него сводит живот, перехватывает дыхание, и Экко всерьёз хочется плакать так же сильно, как в ту ночь, когда он нашёл изуродованное тело Бензо.   Он никогда такое не теряет.   В его горле застревает всхлип, и Экко качает головой, делает глубокий резкий вдох и задумывается. Могло ли оно выскользнуть в том проклятом чулане? Может быть, туннели, или—   Ладно, хватит. Перестань паниковать и просто уходи, думает он.   И на самом деле Экко знает, что это глупо. За то время, что прошло с тех пор, как он понял, что потерял его, можно было найти миллион мест. Он также знает, что глупо оставлять костры без присмотра, даже на несколько часов. Так скоро попасть прямо в опасную зону.   Но прежде чем он успевает прийти в себя, ноги несут его обратно. И когда Экко с фонариком пробирается по этим сырым, грязным туннелям, он говорит себе, что это нормально. Когда он толкает дверь, он говорит себе, что делает это просто на всякий случай. Никто не должен знать.   Когда он заходит внутрь, нетрудно заметить, что их здесь нет. Почему-то ему кажется, что он уже знал об этом. И все же Экко медлит.   На следующую ночь, и на следующую после неё, и каждый раз, когда у него появляется свободная минутка, Экко возвращается туда.