Кто в ком живёт

Жила-была весёлая девочка, которая хотела быть собой и радоваться жизни. Но каждый раз, когда она делала что-то слишком громко или смело, ей говорили: «Девочкам так не положено». Тогда она стала завидовать мальчикам — им позволяли шуметь, пачкать штаны и не извиняться за это. Будь она мальчиком, никто бы не мешал смеяться. Казалось, взрослые прощают мальчикам всё, а от девочек ждут послушания, чистоты и умения готовить. «Он же мальчик — что с него взять! А ты девочка — будь хорошей, иначе не полюбят» — звучало со всех сторон. Девочкам полагалось носить бантики и сидеть с ладошками на коленях. Только злые девочки умели притворяться хорошими: стоило взрослым отвернуться — и маска спадала. Весёлая девочка не умела быть злой и не умела притворяться. Она была слишком наивной и искренней и злые девочки пользовались — заставляли дежурить за них в классе, даже если была не её очередь. Сначала весёлая девочка грезила о старшем брате, который защитит и всё исправит. Но потом поняла: лучше самой стать мальчиком и никого не ждать. Отыграться на злых девочках: доказать, какие они никчёмные, какими бы нарядами и косметикой ни кичились. И наконец-то позволить себе делать всё, что ей запрещалось. Кроме злых девочек были ещё и глупые — их она мечтала научить уму-разуму. Глупые девочки бегали за мальчишками, если те отбирали помаду или портфель, ещё и били их зачем-то. Весёлая девочка не понимала: зачем тратить силы? Ведь чем быстрее ты гонишься — тем быстрее он убегает. Тогда весёлая девочка придумала мальчика, сшила из чужих мнений и слов и вырезала себе его лицо. Так она могла побеждать злых девочек одну за другой: говорить им ласковые слова, чтобы они влюблялись, а потом обзывать и унижать. Глупых девочек она тоже ловила — переучивала, чтобы не были такими глупыми. Они ведь не были злыми, но своей глупостью раздражали страшно. Мальчику они верили охотнее — прятали глаза и старались стать умнее, лишь бы он не смеялся. Когда злые и глупые девочки кончились, весёлая девочка, ставшая мальчиком, вдруг поняла, как сильно хочет, чтобы её хвалили и обожали. Она ведь старалась: наказала злых, перевоспитала глупых — но никто не сказал «спасибо». Тогда она вышла на сцену, чтобы снискать любовь чужих людей. Там можно было громко кричать всё, что захочется, хамить, придуриваться, издеваться над злыми, перевоспитывать глупых. Там у неё наконец-то появилась свобода — ведь мальчику прощают всё. Даже самое страшное. И вот однажды, когда мальчик прочно въелся в кожу, и от девочки не осталось ничего, кроме тени в памяти, когда «она» превратилась в «он», он встретил особенную девочку. Сначала не понял, что чувствует зависть — ведь когда-то сам был девочкой. А девочка была такой, какой он не смог остаться: лёгкой, нежной, настоящей. Ему хотелось быть рядом, но он не мог её рассмотреть — слишком ярко сияла. Он хотел заслонить свет рукой, но чем ближе подходил, тем ярче она светилась. Он испугался, что ослепнет, и сбежал. Но по ночам слышал, как девочка зовёт его по имени и плачет. И он вернулся. Сел напротив и сказал: «Ты слишком хороша для меня, потому что ярко светишься». Девочка ответила, что это просто дыра, в которую она позволяет проникать лучам солнца. «Это ещё хуже, потому что моя дыра чёрная, полная сажи», — ответил он. Но девочка заверила, что чёрная сажа — не приговор. Всё можно выгрести, вымыть и согреть теплом. Но он уже знал — его не отмыть. И когда понял, что девочку не переубедить, он решил ранить их обоих. Себя — чтобы расплатиться за грубость и ошибки. Её — чтобы больше не тянулась к таким, как он. Только не учёл одного, что девочка станет из-за него таким же опасным мальчиком.

Сказка о мальчике, который встретил самого себя

***

Надо было просто сказать: спасибо, не нужно. Развернуться и уйти. Чем она спровоцировала работницу, что та вдруг стала говорить свысока — Женя не поняла. Ощущение, что сморозила какую-то чушь со своими уточняющими вопросами, въелось сразу. Почему все другие понимают и так, а ей обязательно нужно ещё переспросить? Она одна дурочка? Может, работница решила, что её подгоняют, когда Женя попросила показать коллаж? Может, напряглась, потому что ещё не закончила? Вроде ничего плохого не спросила: ну надо же знать, сколько обойдётся — вдруг она решит, что не хочет тратить деньги? Ну и что теперь — проговаривай, не проговаривай, всё уже произошло. Как такую поставить на место, но не выйти за рамки приличий? А ещё эти заскоки — дёрганье на шум, растущее напряжение в толпе, мгновенная растерянность. Говорят, на СДВГ похоже, да только у каждого второго — аналогично. Не оправдывать же себя, в самом деле, диагнозом, которого никто не поставил? Может, Женя не дала конкретного ответа? Какой там был вопрос-то? Пролетел мимо мозга по касательной — дети заорали, чувство незащищённости накрыло с головой, и всё: забыла где стоит, с кем говорит. И голова тут же разболелась — как назло. А решение надо принять быстро. Подгоняет сама себя… И — пустота пустот. Тишина и перекати-поле скачет по жёлтой пустыне. Просто: спасибо. не нужно. Ну что сложного-то? Не ребёнок ведь! Перекати-поле по жёлтой пустыне. Если бы сказала «спасибо, не нужно», никогда бы не узнала, что за неё кто-то заступится. Вот так запросто: «Так посчитайте!» И не грубо — спокойно, прямо. Она завидует этому умению — не растеряться, какие бы помои на голову не лили. Же- -ка Когда она последний раз была Жекой? Лет в двадцать? С тех пор больше десятка миновало. Такая лёгкая, порхающая, вдохновляющая интерпретация имени. Женя улыбается и краснеет, прикрывая лицо рукой. Бли-и-ин! Надо же было ляпнуть в ответ: Ти-мо-ша. Капец стыдоба! Что за наивность? А ещё разоткровенничалась, как малолетка! Вот зачем постороннему пацану знать, чего ты боишься и от чего тебя трясёт? Же- -ка Дома лёгкое и воздушное сменится на припечатывающее и угнетающее: же-на. Там не сбежать от рутины, не укрыться от опеки свекрови, не ощутить, что никому ничего не должна. Не вырваться из «нельзя». Сколько бы с мужем ни говорили о переезде, всё упирается: нельзя уехать и оставить маму. Как птица в клетке. Выпускают полетать на поводке, а она уже так зачахла, что и летать не хочется, даже на длину этого поводка. Полететь бы вперёд, нарушить всё и вся — и пусть в конце разбиться, но почувствовать свободу хоть на несколько сладких мгновений. Же- -ка Ладно, про переезд забыли — раз уж так вышло, и свекровь не бросишь — муж умер, одна осталась, поэтому и за сына так цепляется. Женя не желает ей зла. Но как отстоять своё, чтобы цвести, а не погребаться глубже в беспросветности бытовухи? И не быть обвинённой, что её желания — бабская блажь? Как кричать громче, чтобы услышали, но не вылетать за рамки приличий? Даже фраза: «Мне нужно о себе позаботиться, чтобы позаботиться о тебе» — звучит для мужа, как эгоизм. Львица должна поесть сама, а потом кормить детёнышей, чтобы были силы охотиться и защищать, разве нет? У неё — обязанности. У него — заслуги. А стабильное эмоциональное состояние — роскошь? Для кого-то роскошь. Кто-то смирится — доживёт до золотой свадьбы. Женя смириться не может. Но кто у неё есть, чтобы бунтовать? Только муж, который одобряет и карает. Одобрения не дождёшься, а кару Женя сама себе выдаст. Она умеет — голосом матери. Выросла среди племянников — детей сестры-алкоголички. От которых надо было отбиваться, чтобы не сели на шею. Жили вместе — потому что мама где не надо была доброй: всё прощала и привечала. Сестра — в загул, а племянники на бабушке и на тётке, да только тётка на тот момент — сама еще тринадцатилетняя девчонка. А где надо было по-доброму, мать орала: «В садик отведи. Кто, если не ты? Я на работе! Жрать приготовь!» И Женя кричала в ответ: «Ненавижу детей! Всю жизнь мне испортили!» да кто ж её слышал? Через немогу. Нет такого слова. Есть слово: надо. Кому надо? Тебе, мам? Мне? Никому это не надо, если родной матери не надо было. Да разве ж умела она так говорить в тринадцать лет? Это сейчас запоздало учится. На муже. И невольно приплетает контекст: «Нянек нет. Поел — помой. Ты бы ещё попросил, чтобы я за тобой в унитазе говно смывала». И выходит коса на камень, потому что свекровь — ублажающая. Стол накрыт, вещи поглажены, пол вымыт. Нет, Женя делает всё, что по силам, но на фоне такой свекрови — всё мало. Муж рубит: «Твои обязанности». Женя отвечает: «Делаю, потому что люблю». Она это слово слышать не может — обязанности. Наслушалась с племянниками — там, где её обязанностями и не пахло. Поэтому нашла для себя оговорку: «Я забочусь о тебе по доброй воле, так же, как и ты обо мне. Это не обязанности. Поэтому, если что-то не сделано, не надо меня попрекать, возьми и сделай сам». Она скрепляет сердце, потому что каждый упрёк оставляет раны, ладно бы ничего не делала, а она старается. И порой думает такие вещи, что волосы дыбом встают, потому что муж провоцирует: «Если бы я не был таким великодушным — тебя бы никто не вытерпел». Женя обычно теряется, потому что выштрудирована матерью: «Ты здесь никто и звать тебя никак. Хочешь жить по-другому — живи отдельно. Пока живёшь со мной — делай, что говорят». Теряется, но в голову слова приходят: Я тебе могу ответить то же самое! — есть у неё голосок, только тихий и никак не пробьёт призрачную стену страха, чтобы зазвучать в голос. Но чем чаще она смалчивает, тем грубее формируется: Ты дождёшься — она от тебя свалит. Это вообще не её. Кто разговаривает? Женя думает — враг. Сеет раздор. Она его душит, усмиряет. А голос орёт ещё громче: Что за потребительское отношение? Тебе кто тряпки стирает и жрать готовит? И в этом оре вдруг вырисовывается знакомый силуэт: наклон головы, красноречиво взлетающие под чёлку брови. В последнее время этот образ всё чаще слипается с чужим именем — Ти-мо-ша. Я за справедливость! Миссия моя в этом и заключается: вмешиваться во всё, что не соответствует моему пониманию действительности. Сам по себе он вроде ни при чём. Просто зацепилось: чёлка, взгляд — и вот уже её внутренний бунтовщик носит его черты. Допроверяешься, чувак. У меня лично терпения не осталось. Ти-и-ише! Женя делает глубокий вдох и дышит, как на тренировках какого-нибудь кунг-фу — ладонями вверх-вниз. Вверх-вниз. Она боится, что шальная мысль превратится в шальное действие. Её не надо учить бунту. Она хочет научиться преодолевать. Свекровь порывалась сыну вещи гладить, пока вместе жили. Женя вырвала утюг: «Отдельная семья!» А после, когда съехали, отбивалась от котлет, которые притаскивались по два раза на неделе. За что по рукам получала — «Мама же заботится! Прими и помолчи! Пусть погладит — ты же против обязанностей! Пусть приготовит — тебе меньше работы!» А у Жени понимание: выбрал жену — сам расхлёбывай. И не дура она, вообще-то! Всё, чего не достаёт — мужем должно восполняться, уж никак не свекровью! Как молчать, если посягают на границы? Хочется рвать и метать — за дверь вместе с котлетами выставить. Но Женю стыдят и выставляют не правой. Ругались поначалу стабильно: раз в месяц. «Не боишься, что он тебя бросит, раз ты такая?» — вякнула как-то свекровушка. «Не боитесь, что я его брошу, раз он такой?» — Женя даже не испугалась сказанного. Вроде цветочек покладистый и слова поперёк не скажет, а вот какой, оказывается, цветочек-то кусучий. Кусалась не она — это внутри шипел кто-то другой. Может, он всегда был? Ти-мо-ша, который тогда ещё без имени, но уже щурился и насмешливо цокал языком. Хотя всё объясняется проще простого: муж какой-никакой — авторитет, ему хамить не стоит, а свекровь — кто она ей по факту? Посторонняя женщина. Посторонняя женщина тогда замолчала и перевела тему. За сыночка уж больно боялась. А Женя не боится. Она уйдёт гордо. В никуда. Только спровоцируйте. Но сама себя останавливает — так дела не делаются. Слишком взрослая, чтобы рубить с плеча. И в глубине души ей этого не хочется — уйти. Но терпеть — мучение. «Готовить не научишься — муж любить не будет!» Сколько Женя подобного наслушалась ещё от бабушки? Ей тогда лет девять было, и она думала: «Что за несправедливость? Мужа у меня такого, значит, не будет!» А от мамы лет в двадцать: «Подмышки побрей, а то твой мужик тебя бросит!» В итоге от мужика, который бросит, если она не побреет подмышки, Женя сама ушла. Тогда она была слишком плохой на его фоне, потому что ещё умела быть Же-кой. Тогда и мама жива была. И бабушка. Сейчас у неё никого не осталось, кроме племянников, потому что сестра-алкоголичка тоже Богу душу отдала от сердечной недостаточности на фоне цирроза. С отцом отношения не близкие — родители в разводе были. И племянники — как посторонние. Высосали кровь. Старший бухал, друзей бухариков водил, младший — воровал. Вычеркнула из жизни. Наследство поделили — адьёс. Больше ничего общего иметь не хочется. Поэтому тут теперь её гнездо — в новой семье. Просто правда — любит. Или идеализирует. Верит, что можно по-хорошему, что на фоне любви — всё должно быть сором. Постепенно обтесались. Где-то сама поняла: надо быть терпимее к пожилой женщине (пусть она ещё не пожилая, не суть). Где-то уговорила себя: муж — не племянник, от которого надо обороняться — нормальный мужик: деньги есть, жильё есть. Это племянники живут за счёт баб и в ус не дуют, так что у неё, по сути, — рай. Где-то и свекровь привыкла не лезть в чужой мир (после того как раз пять по рукам получила). Но, пусть примирились, пусть обнялись-поцеловались — гематомы на лбу от ударов в одно и то же место уже гноятся. Женя одна против двоих, ведь даже муж — единственный близкий — не за неё, а за мать. Против троих, если ещё усмирять того, кто поселился внутри, как у себя дома, и бесконечно подначивает. Всё стабильно, но в режиме холодной войны. Затишье перед бурей. Каждый остался со своей гранатой — прячут под одеждой, ждут момента, чтобы кинуть. Же- -ка. Ей бы полететь ветром и не возвращаться. Не держите меня. Отпустите. Снимите оковы. Я так хочу быть свободной. Ти- -мо- -ша. Зачем ты на меня свалился?

***

«Хотела тебя с днюхой поздравить. Обойдёшься. Даже если тебе от этого ни горячо, ни холодно, мне посрать, ясно? Даже если не посрать (раз пишу) — посрать! Утрись, ушастый. Исчезни. Испарись. Закопайся!» «Всё, короче, зачёркиваю тебя крестиком. Или частой штриховкой, чтоб твоя рожа не проступала!» «Всё тебе припомню, если в поле зрения появишься, так что бойся меня, конь сутулый. Все зубы об тебя обточу, пережую и выплюну». «Я надеялась ты лучше, Тимош». «Тимоша-дебилоша». «ТИмоша-пиздабоша». «Тимоша-хуёша». Тимоха берет сыплющий очередью сообщений телефон с тумбочки и щурится от яркого света. Смахивает вниз и заходит в оповещения. — Слышь, заебала, — наяривает голосовое, потому что больше не смешно. — Ты в лицо мне это скажи. Прячешься за буквами, у самой смелости не хватает? «Надо же принимать человека таким, какой он есть! Или катиться на хрен». — Отлично. Забились. Пошёл я на хрен. Не доёбывай меня. «Вот и катись». — Вот и покатился!.. Вещи свои забери, а то в мусоропровод спущу! «Только попробуй, придурок!» — Будешь базарить — ждать не стану, прямо щас выброшу. Алёнка молчит будто пристыженно. В сети, но ничего не набирает. Боится за тряпки. Минут через пять приходит поверженное: «Заберу». И разговор заканчивается. Где, мать его, жизненный смысл? В чём? Посадить дерево? Вырастить сына? Родить сначала надо. Дерево отметаем — драцена на подоконнике стоит уже год — нормас. Растёт себе. С сыном херово. Сам не родишь, как ни старайся! Ну вот и приехали. Сидит на собственную днюху один как сыч. Только глазами в темноту хлопает. Ни телек не смотрится, ни пиво не пьётся. Хотя нет, пиво пьётся, бутылки в рядок, вон, у кровати составляются. Лежит, разве что в потолок не плюёт. Отпуск плавно перетёк в последующее увольнение. Отдыхать хорошо, базара ноль, да только уметь ещё надо. Ехать куда-то, путешествовать или движ какой-то устраивать, а так сидеть — зачахнешь. Даже новый сталкер, до которого Тимоха добраться не может, висит девственно неигранный, только иконкой подмигивает на рабочем столе. Тридцатник — это много или мало? Ну и на кого ты сейчас похож, алкоголик хренов, в одного закидываешься? Был у него как-то крыс Тёмыч, вёрткий, непоседливый пацан. Жил в клетке на комоде рядом с кроватью. Взял его, когда тот размером с палец был — мелкий тушканчик, вонючий, засранец, везде метил, когда на руки брал и на кровать пускал. Тимоха даже дополнительное покрывало подкладывал, чтобы на бельё не попадало. Но свою функцию отрабатывал — поднимал настроение, умилял. Уши у него забавные были, почти прозрачные, мягкие. Гладиться любил, глазки закатывал, когда по мордочке его сюськал. Отжил свою крысиную жизнь — сдох. Сколько потом Тимоха бросал взгляд на комод по привычке, хотя ни зверя, ни клетки там уже не было? Не помнит, но потребность видеть, улыбаться, верить, что тебя ждут и всегда высунут свой нос, когда домой вернёшься, чтобы ты потискал, вселяет надежду, что нужен. Даже этому, казалось бы, бесполезному зверю, который нуждается в общении и внимании, не меньше тебя самого. От тебя зависит. Без тебя не может — ни клетку открыть, ни корм добыть. Что уж говорить о человеке, который был-был (как бы ни было!) скрашивал, шумел, топал, дышал рядом, сопел ночью в ухо. Пустота. Бессмыслица. Не зависят, не нуждаются. Зачем ты тогда нужен? Ладно, не жалко, что с Алёнкой так. Не жалко, что Лизка побрила. Похер на всё. Не похер, что тянет на приключения, и могут быть последствия. Вскакивает, собирается наспех, но носки — новые, идеально белые из пачки. У него бзик на носках. Лежат стопками, потому что какие-то разовые пошли. Да и что с них взять, если стоят сотню. Поэтому и складирует, чтобы не парить мозг в случае чего. Не похер, что не справляется, но иначе не может. Не похер, что прыгает в старенький «марковник», потому что бухой и знает, что за это бывает. Не из-за ментов и прав, а из-за расхожего: «Хороший был Марк, но встретил свой камень преткновения». «Марковник», залатанный антикоррозийкой по порогам, служит исправно и не задаёт вопросов куда и зачем. Не похер, что стоит ночью, один, неприкаянный, с тачкой в обнимку и не знает куда податься. Типа это всё, что ему отмеряно и большего не стоит. «Примешь?» — отбивает он сообщение Лизке, потому что апокалипсис наступил. Резину сменил. Дождь прошёл. Минус дал. Все под хуй замёрзло. Заебато можно в поворот войти. Лизка не отвечает, и градус в теле подмывает поймать какую-нибудь девку. От досады Тимоха окончательно путает берега и кидает мимо проходящей. — Потрахаемся? — Ты охуел? — меряют его взглядом и, не задерживаясь, топают дальше. — В край. — Тимоха вздыхает. — Я в край охуел. Войти в поворот в дрифте и вхерачиться в стену. Вон в ту. Беленькую. Красиво покарёжит. Тачку жалко. Себя не жалко? Жалко. Сильно красивый. Счастья можно кого-то лишить. Одну уже лишил. — С твоей подачи, — язвит он. И что, жалеешь? — Ни хрена я не жалею, блин! Кого жалеть, ведь каждый в мире странник Тимоха повисает одним локтем на дверце, вторым на крыше, игнорируя очередной пассаж Смешинки. Стою один среди равнины голой… — Да ты прикалываешься? — фыркает он. Смешинка, заложив руки за спину, с довольной хитрой рожей и загадочным выражением, рассматривает небо. Сон ему сегодня снился, как Смешинка или «рыженький затылок» — сам уже в них запутался — шла босиком по асфальту. Ноги белые, ступни чистые, а он думал: Какого хрена ты такая?.. Она смеялась над чем-то, волосы с лица убирала, на губах красная помада, чуть стёртая — и ему хотелось стереть остатки губами. Но чувствовал — нельзя. Пока нельзя. Типа: он же знает про себя всё дерьмо, что может накосячить, изменить, вернуться, залезть в постель, в голову, в душу — и всё это с таким лицом, будто не виноват. Потому что он не всегда виноват. Просто такой. А она стоит волосы мотает на палец, щурится от фонаря — и вся такая открытая, как апрельская лужа: смотри в меня сколько влезет, всё видно насквозь. И даже во сне это офигеть как страшно. Там за открытостью — целый склад запертых дверей, а она ключи на пальце протягивает. — Ну что ты пялишься? — спрашивает Жека. — Ныряй, зачем ключи взял? Какой-то треш, короче, не фоне всей свалившейся фигни. У него до сих пор будто давит в районе солнечного сплетения. Может, поэтому всякая хрень в башку лезет. Я полон дум о юности весёлой, Но ничего в прошедшем мне не жаль. — Можно из другого репертуара? — Тимоха брезгливо хмурится, включаясь. Ночь, улица, фонарь, аптека… Всё будет так, исхода нет. — Жги позитивное уже! Я люблю тебя, Тима, что мне так необходимо. — Приколистка! — прыскает Тимоха в сторону. — Радио ходячее. Крыша дала течь, не иначе. Стоит, базарит сам с собой. Чё со стороны подумают? Он осматривается. Щас по темноте уже мало народу — редко кто проскакивает. Фонарики себе светят, ветерок чёлку лохматит. Прохладно. Не, так точно делать не надо, как бы не штормило — пьяный он водить больше не будет. А то лезет всякое про стены и «высокоэстетические» композиции металла и тела на полотнах дома. Смешинка танцует где-то за границей яви, но так явно, что Тимоха прекрасно видит, хотя перед носом асфальт, подмёрзшие лужи, парк, деревья ещё голые, дом, который — полотно для рисования «высокоинтеллектуального» искусства. И на этом полотне вырисовывается фигура, на этот раз буквальная. Вместо покорёженной машины и красных брызг, у этой стены Жека в красной куртке. В груди странно ёкает, как перед самым моментом небытия, когда — ещё немного и уже за грань, стопорится. Потому что ещё с минуту назад почти тронулся. Буквально и фигурально. Женя замечает и нацеливается на него, идёт ровно, это Тимоху шатает, хотя стоит на месте, а она распознала и держит курс чётко. — Узнала тебя издалека, — спокойно говорит Женя. Губы алые, кожа белая, только щёки подрумянены от морозца, голос ровный, а в глазах — всё то же сияние. — Правда? — хрипло отвечает он. И моргает — наваждение, нет? — Ты чё такая яркая? Я ослеп! Тимоха размыкает сначала один глаз, потом второй — не наваждение. Ухо улавливает вибрации — Женя тихо посмеивается, силуэт слишком буквальный — до мелочей. Тимоха пробегается взглядом, тогда по другому выглядела, как-то классически, что ли, плащик какой-то светлый был вроде. Сейчас — алая, аж жжётся, жёлтый ремень со свисающим концом — не вставлен в шлицу, на голове какой-то кипиш, но продуманный, будто с рок-концерта, электро гитары только не хватает. Вот Жека Жекой. И это живое воплощение Смешинки останавливается перед ним и сцепляет пальцы в замок. — Хотела тебя найти, — выдаёт вдруг. — Нашла? — он дёргает бровями. — Нашла. — На тебя в суд подать надо за непосредственность, потому что сердце что-то прихватило, блин! — Тимоха прислоняет ладонь к груди — наигранно-весело, но пусть рука лучше придержит, чтоб не выпало, в случае чего. — Ну привет, Жека. — Ну привет, Тимоша. Тимоху странно корёжит, он выгибается телом назад и склоняется вперёд, не может улыбки сдержать. — Блин, почему «Тимоша»? — А что? — Просто интересно. Серьёзно. А потому что никто его так не называет. Только сам себя. Ну и Алёнка в сообщениях, но это нещитово, она на зло — исковеркать светлое чистое. — А почему «Жека»? — Не переводи стрелки, — он хитро сужает глаза. — Я первый спросил. — Я думаю, как раз потому же, почему «Жека», — Жека ярко лыбится. — Себе ответишь и поймёшь тогда. — А так нельзя сказать? — Можно, просто у меня сложно с построением предложений. — Почему? — Много мыслей одновременно: одна за другую цепляется — сложно суть вычленять. Не хочу выдавать тираду из которой полезного — два слова. — А ты попробуй. Жека покорённо задумывается, складывает руки за спиной, прямо как Смешинка, смотрит в сторону, покачивается с носков на пятки. — Потому что «Тимоша» — это нежнее. Ну, положим, ничего сверхъестественного не услышал. Это очевидно. А всё-таки, что-то сжимается. Его будто ножом — в самое мягкое, под рёбра, туда, куда сам лазить боится. Тимоха застывает, ухмыляется, но ухмылка криво съезжает. Хочет выдать что-то дерзкое, слить остроту в шутку, но рот так и остаётся приоткрытым. Он поджимает губы, зубами сцепляет нижнюю. Смотрит на Жеку — в алую помаду. И отводит глаза в сторону. Чуть мотает головой. Хотелось бы вякнуть: «Ты сейчас это специально?» Но сам напросился. — Ладно, защитано, — отходит он с титаническим усилием. — Чего не спишь? — А ты? — Блин, Жека, не переводи стрелки. Я бы вылил, да причёска у тебя сильно крутая, портить не хочется. — В смысле? — В смысле — помои. — Ясно, — она недолго молчит. — У меня тоже не манна небесная. — Расскажешь? — Я бы рассказала, но нужно ли тебе знать? — Звучит, серьёзно, — Тимоха рисует на лице тяжёлую эмоцию и подобострастно кивает. — Так и есть, — Жека смотрит в ноги, покручивает кольцо на безымянном пальце и вскидывает неожиданный прямой, припечатывающий взгляд. — Да потому что!.. — и захватывает вдох. А взгляд такой пронизывающий, что Тимоха даже сквозь дымку алкоголя видит, что там полный финиш. Ей не надо рассказывать про ужин, за которым она ни то что не кричала, а даже не говорила. Только думала, что нечем дышать. И ушла — дышать. Каждый «разбивается» своим способом, просто теперь они друг напротив друга. — Смотришь прямо в душу. Мне страшно, — признаётся он неожиданно, и Женя смаргивает в сторону. — Не, я не к тому, что мне не нравится. Просто взгляд у тебя такой… весомый. Женя не сдерживает грустного смешка. — Я малость бухой, извини… Собираю чё попало. Не обращай внимания, — Тимоха махает ладонью. И ему бы насторожиться, потому что Жека не чурается, но у него в квартире холодно и слишком пусто. «Хочу, чтобы осталась, но не знаю, что с тобой делать, потому что на пальце твоём — оковы». Ещё неизвестно, что хуже — об стену расхерачиться или дать Жеке повод расхерачится об него. Он, наверное, больше неё боится, но она делает шаг, просто так, ни к чему не обязывающе, но — близко, что в запахе её духов Тимоха ловит ноту дорогого мыла — чистая до стерильности. Он бы вывернул эту чистоту наизнанку, если б не боялся повредить ей крылья. И они стоят — глупо, нелепо, оба выученные жизнью быть приличными, или, в случае Тимохи — таковыми казаться. Но что-то уже треснуло и высыпается изнутри. Каких только сил стоит не принимать на веру судьбоносность встречи. Но так хочется послать всё к чертям. — Если составишь компанию, — Женя облизывает губы прямо по помаде, будто взвешивает — готова ли прыгнуть — и поднимает на него взгляд озёр, от глубины которых у него снова нутро сжимается. — Я догоню.