20. Жук

      Она поняла слишком поздно: Драко, вероятно, вовсе не хотел, чтобы их история оказалась на первой странице «Ежедневного пророка». Осознание того, что она, возможно, запустила цепочку событий, с которыми он не согласен, заставило её нервничать.       Письмо, пришедшее утром, было кратким: время, дата, место встречи. Рита Скитер, похоже, заинтересовалась — по крайней мере, достаточно, чтобы выслушать.       Встреча должна была состояться через два дня, и Гермиона никак не могла найти подходящий момент, чтобы рассказать об этом… бойфренду? Слово звучало нелепо. У Ромильды Вейн были бойфренды. Драко был чем-то гораздо большим.       Родственная душа — слишком пафосно, даже если это было правдой.       Партнёр — слишком формально.       Он просто был её. Её Драко.       Рон как-то утром за завтраком назвал его, очевидно нарочно, «одним из твоих любимых проектов».       — Ну, были эльфы, потом Клювокрыл… а теперь Малфой, — проговорил он, ухитрившись проглотить целую яичницу за один присест. — Бедняга сдохнет от горя, когда ты найдёшь кого-то нового, кого захочешь спасти.       Гарри, сдерживая смех, жестами передал: «Разве Рон сам не был её любимым проектом?»       Она фыркнула в чай, наслаждаясь этим мгновением нормальности. Рон оставался Роном. Гарри тоже старался говорить с ней по-настоящему, и впервые за долгое время она чувствовала: друзья рядом.       Теперь, если Драко и замечал её внутреннее напряжение, то, похоже, не настаивал. Он просто позволял ей молчать, пока они сидели вместе, просматривая учебники. Его пальцы медленно скользили вверх и вниз по её бедру — успокаивающее движение, которое помогло ей наконец заговорить.       «Драко… — Её нерешительность прорывалась даже через мысленную связь. — Я, возможно, сделала нечто, что тебе не понравится».       Он неторопливо перевернул страницу, заложил её кусочком пергамента и отложил книгу.       — Значит, ты наконец заговорила? А я уж думал, ты собираешься прожевать дыру в своей бедной губе, — мягко упрекнул он, бросив взгляд на её лицо. — Что бы это ни было, я готов выслушать. Это ведь не последний раз, когда у нас могут быть разногласия.       Получив заслуженное замечание, Гермиона безмолвно призвала из сумки Луны бальзам для губ и аккуратно нанесла его на повреждённую кожу.       «На прошлой неделе, в тот день, когда ты улетел… я написала письмо Рите Скитер».       Он замер, нахмурившись; тревога легко читалась на лице.       — И… зачем?       Она вздохнула. Причин было много, но сейчас ей нужно было объяснить главное так, чтобы он понял, что это не из-за стыда и не из желания отгородиться.       «После той последней статьи ты сказал кое-что… и я задумалась о будущем. О нас. О том, как тебя видят.       Его губы сжались в жёсткую линию. Он слушал, но, казалось, мысленно уже прокручивал худшие сценарии.       «Я подумала: если рассказать часть правды — не всё, а достаточно, чтобы люди поняли, почему мы вместе… может, ты перестанешь думать, что… что твоя история разрушает мою».       — Ты правда считаешь, что быть со мной — это угроза твоему будущему? — в его голосе прозвучала боль, и Гермиона ощутила, как внутри него поднимаются защитные щиты — окклюменция.       Она молча устроилась у него на коленях, требуя, чтобы он услышал её.       «Нет. Нет, ты же знаешь… Ты — лучшее, что со мной когда-либо происходило, Драко».       Его руки обвили её бёдра — мягко, но решительно удерживая на месте.       «Твой первый инстинкт — самосаботаж. Потому что ты привык, что тебя видят как угрозу. И решил, что мне будет лучше без тебя».       Он кивнул.       «Я не хочу, чтобы твоё имя было запятнано моим».       «Я не стыжусь тебя. Это не ради меня — я надеялась, что это поможет тебе».       Она смотрела ему в глаза, умоляя понять.       — Гермиона, это никого не касается…       «Если это значит, что ты будешь жить под презрением, под остракизмом, под клеймом…» — в её голосе было больше силы, чем она ожидала.       Он вздрогнул, отстранился.       «Я не собиралась рассказывать всё. Только то, что поможет людям понять, почему я люблю тебя. Что ты сделал. Что ты значишь».       — Не превращай меня в героя, Гермиона, — прошептал он, поднимаясь и собирая вещи. — Я делал ужасные вещи, чтобы выжить.       «Выжить, Драко! Именно поэтому ты не заслуживаешь этого клейма. Ты заслуживаешь признания — за добро, которое сделал. В последней статье намекнули, что ты держишь меня под Империусом. Или платишь мне! Это ранит!»       Она перешла на язык жестов, одновременно почти выкрикивая слова.       «Ранит, что человека, которого я люблю, считают монстром!»       Он замер, поражённый страстью её речи.       «Я хочу, чтобы у тебя была нормальная жизнь».       Он, казалось, смягчился. Долго и пристально смотрел на неё.       — Эта женщина всё перевернет, — тихо сказал он. — Сделает из нас трагедию. Цирк.       «Не сделает. Не сможет. — Она шагнула ближе, вырвала из его рук сумку. — Она не имеет права ничего печатать без моего разрешения».       Гермиона протянула руку, обвила его шею, потянула к себе и мягко коснулась губами его челюсти. Через связь в его сознание проскользнули образы: зелёный жук, яростно бьющийся о стекло, затем запертая банка, звук трепыхания внутри.

***

      — Боже мой… — выдохнул он.       Она была анимагом. Чёртовым анимагом.       Мысль перенесла его в четвёртый курс, вызвав болезненный укол вины. Он вспомнил, как сыпал Гермионе и Поттеру ложную, ядовитую информацию, надеясь задеть, обесценить, сломать.       — И ты написала ей письмо, предлагая нашу историю в обмен на… что? Ты её шантажировала?       «Ну, это ведь было бы не совсем законно, правда?» — фыркнула Гермиона.       Он не мог не улыбнуться, видя, как презрение искрит на её лице.       «Я узнала на четвёртом курсе, когда она начала «публиковать» подробности моих отношений с Виктором — такие, которые она никак не могла узнать».       Виктор. Точно. Болгарский громила. Он почти забыл.       Когда-то он счёл это отвращением — как один из кумиров по квиддичу мог пасть так низко. Теперь он знал: это была ревность. Острая, палящая ревность. Воспоминание о Рождественском балу, их взглядах, руках, касающихся друг друга…       Ужас. Газетный фейк, вырванный из жизни.       Мерлин, какой же он был придурок.       — Ты её шантажируешь, — с усмешкой наклонился он к её губам. — Ты идеальная маленькая змея. Зря оказалась в Гриффиндоре.       «Опять. Я снова её шантажирую», — ответила она с весёлой усмешкой. Её волосы щекотали его лицо, когда он рассмеялся.       «Мы сами устанавливаем правила, Драко. У нас есть шанс написать свою историю. Ты и я. Вместе», — в её голосе сквозила молчаливая мольба. Выбор. Приглашение.       Он медленно выдохнул. Его мать была бы довольна — возможно, это даже помогло бы фамилии Малфоев выбраться из подвала общественного мнения.       И если это облегчило бы жизнь Гермионе… если помогло бы ей снова быть самой яркой ведьмой своего века — и без постоянных обвинений, шёпотов и косых взглядов…       К чёрту всё.       Она делает это ради него. Он сделал бы это ради неё.       Он отстранился, глядя ей в глаза:       — Ну, когда мы идём?       Её радостный визг, прорвавшийся сквозь их связь, ошеломил его, а поцелуй заставил внутренне закатить глаза — как будто он мог ей в чём-то отказать.

***

      Визжащая хижина

      От неё у него до сих пор шли мурашки. Особенно после той невидимой атаки снежками на третьем курсе. Репутация самого населённого привидениями здания в Шотландии надолго отбила у него интерес приближаться.       Почему Грейнджер выбрала именно это место для встречи, он не понимал.       Гермиона едва сдерживала смех, когда он делился воспоминанием. Хриплый, искренний смех, слёзы катились по её щекам. Это его грело — видеть её беззащитной, но счастливой рядом с ним.       «Да, помню! Ты тогда был чертовски напуган!»       — Не каждый день на тебя набрасывается невидимый демон со снежками!       «Гарри, конечно, называли и похуже».       Он уже собирался возразить, но их прервал голос:       — Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. Признаюсь, когда мне пришло ваше письмо, не ожидала, что получу двух за одного.       Рита Скитер в ослепительном изумрудно-зелёном костюме, с вызывающе розовыми губами и сверкающими очками на кончике носа, выглядела… раздражённой.       Гермиона молча наложила отпугивающее заклинание вдобавок к Муфлиато и села на ступеньки. Драко — рядом, но осторожно, на краешек.       — Рита, рад снова тебя видеть, — произнёс он с самой обаятельной улыбкой. Но его ведьма не собиралась быть любезной.       Репортёрша приподняла бровь, наколдовала табурет и устроилась.       — У вас пятнадцать минут.       Гермиона кивнула Драко и одновременно сказала жестами и мысленно:       "Начни с того, почему я не могу говорить".       Рита наблюдала за движениями её рук, не упуская ни одной детали.       Драко откинулся назад, заложил руки за голову, демонстративно напрягая бицепсы.       Все средства были хороши.       — Мы пришли рассказать вам нашу историю. Историю на века, — подмигнул он Гермионе, чьи губы дёрнулись. — И начинается она с того, почему Гермиона не может рассказать её сама.       Перо в руке Риты замерло. Она подалась вперёд.       — Помните сказку о ведьме, у которой морская старуха отняла голос? — сказал он легко. Она была чертовски гениальна — даже если их история любви недостаточно «продаваемая», он подарил Рите красивую метафору.       Гермиона посмотрела на него с недоумением, но не стала перебивать.       — Она потеряла голос во время войны. Магия крестража повредила её голосовые связки. Не подлежат восстановлению, — объяснил он. Они заранее согласовали, что именно можно рассказывать. Он достал книгу. — Мы общаемся на маггловском языке жестов.       Скитер пролистала книгу, нахмурившись.       — Мило… Но этого мало. Этого недостаточно, чтобы дать мне ту самую историю. Может, статья на три страницы. Не больше.       Гермиона молча достала из сумки контракт.       — О, Рита, — улыбнулся Драко. — Это только начало.       Гермиона протянула свиток, на лице — сладчайшая улыбка, от которой у репортёров обычно шли мурашки.       — Остальное ты получишь… после того как подпишешь бумаги.