Эпилог

      Накопление шести лет исследований вот-вот должно было принести плоды. Бессонные ночи, бесконечные эксперименты, уравнения, выверенные и переработанные сотни раз, переплетённые с бесчисленной сложностью рун, — всё свелось к этому моменту.       Жена его лучшего друга, теперь и его подруга, лежала на стерильном столе, глядя на него с доверием в глазах. Они проверили свое лекарство всеми возможными способами, пока лишь в теории, предусмотрели каждый вариант — просто на всякий случай. Сегодня был тот день, когда он, Теодор Нотт, вернёт Гермионе Грейнджер ее голос. Он был предназначен для этого момента с самого дня, когда получил мантию, окончив обучение на вершине своего мастерства в реабилитации проклятий.       Рядом с ними сидел Драко, нервно подрагивая ногой и прижимая губы к тыльной стороне ее ладони. Тео и без слов понимал, о чем они говорят, — это читалось по тому, как светились их глаза.       Гермиона была сильной, упрямой. Именно она настояла на продолжении после первой неудачной попытки Тео — того эксперимента, что оставил ее слабой и окровавленной; он тогда едва не сдался. Драко был в отчаянии, почти безутешен из-за неудачи. Но не сегодня. Сегодня они сделают все правильно. Он был уверен.       Используя кровь Драко, Тео как раз завершал последние восемь рун — на ее горле, запястьях, животе и ступнях. В нумерологии число восемь означало силу, равновесие и успех. Сначала он не думал, что именно это число подойдёт для ритуала, но его связь с судьбой изменила его мнение. Гермиона была сильной, а восемь вернет ее силу сторицей. Черная кровь, которой Драко когда-то делился с Беллатрисой, должна была вытянуть проклятую магию, приветствуя ее как старого друга.       Тьму следовало выманить из ее тела, но прежде они пытались сделать это слишком быстро, и организм ответил агрессивно, разрывая старые раны, которые теперь, после долгого покоя, были готовы смягчиться.       Тео достал медальон, открыл — внутри любимая фотография Луны с Элиасом, все еще пухлым и круглым, оба счастливо машут. Его жена и сын — его мир. Элиасу исполнится четыре в июне; неожиданное пополнение, быстро ставшее самым обожаемым ребенком в их кругу. Тетя и дядя Малфой особенно не могли отказать ему ни в чём.       Закрыв медальон, Тео поцеловал теплое золото. Сегодня он не имел права на ошибку. Луна поцеловала его утром с таким открытым, знающим, ласковым доверием, что он не подведет. А потом — отпуск. Наконец-то.       — Ладно, я готов начать.       Драко склонился и поцеловал Гермиону один раз, страстно. Тео отступил, давая им мгновение побыть наедине.       Заклинание было сложным — и по структуре, и по тону. Остановиться посреди нельзя, иначе можно было нанести непоправимый вред. Драко это знал. Когда он отошёл от кровати, он повернулся к Тео и резко обнял его.       — Просто, пожалуйста… я не смогу, если… — Голос Драко дрогнул, но Тео понял.       — Она выйдет отсюда сегодня, друг. Исцелённая.       Драко кивнул, вернулся к Гермионе и сел рядом.       Пора. Тео вынул палочку, и его голос зазвучал низко, ритмично. Несколько секунд в комнате слышались только его слова и ровное дыхание двух друзей. Руны на теле Гермионы засветились, прежде чем с ее губ сорвался хрип. Драко напрягся, но не стал вмешиваться. Капли крови стекали по её руке, животу, щеке и ногам — все старые раны открылись вновь.       Тео ожидал этого. Он не остановился. Его голос усиливался, движения палочки ускорялись. Темная магия отзывалась на зов: он чувствовал, как она вырывается, клубится, цепляется, но он тянул её прочь — как яд из укуса змеи.       Пот стекал по его шее и груди, мантия прилипла к спине. Магия сопротивлялась: струйки черного вырывались из ран, тело Гермионы выгибалось на столе. Из её рта хлынуло ещё больше тьмы — Драко вскочил, а кресло откатилось назад.       Тео не позволил себе отвлечься. Он был близок к цели. Он почти закончил, он не мог остановиться.       — Гермиона, держись, любимая, пожалуйста. С тобой всё будет хорошо! — Драко тянул руки, не решаясь коснуться её.       Левая рука Тео резко выбросилась вперед, останавливая его. Последний всплеск тьмы отчаянно пытался укрыться внутри её тела. Тео собрал всю волю, усилил голос, и руны вспыхнули так ярко, что почти ослепили его.       Тело Гермионы дрогнуло и сразу же обмякло. Он опустил палочку. Мышцы ныли, руки дрожали, но он не остановился, пока не провёл диагностику. Глаза лихорадочно искали предательский красный отблеск.       — Всё чисто, — Его голос едва слышен. Всё тело расслабилось. Он сделал это. — Сердечный ритм немного ускорен, но стабильный.       Драко закрыл лицо ладонями. Слезы открыто текли по щекам.       — Спасибо, Тео… спасибо.

***

      Полгода спустя

      «Фалмут» и «Кенмар» сражались за Золотой кубок Великобритании, а скауты премьер-лиги наблюдали за матчем, чтобы окончательный утвердить состав сборной Англии на чемпионат мира.       У Драко был феноменальный сезон, о чем свидетельствовали толпы волшебников и ведьм, окружавших её — имя МАЛФОЙ было напечатано жирным шрифтом на их спинах. Как всегда, волна гордости прокатилась по ней, когда Гермиона крепче прижала к себе шевелящегося Элиаса.       Они сидели на краю ложи, следя за тем, как Драко летит с предельной сосредоточенностью, зорко сканируя небо в поисках снитча. «Фалмут» пока отставал на сорок очков — недостаточно, чтобы это имело значение, когда, а не если её муж поймает снитч… но все же достаточно, чтобы она крепко сжала металлический прут перед собой.       Элиас подпрыгнул, схватив её за руку, и закричал:       — Он заметил!       Гермиона вскочила, перегнувшись через перила. Драко стремительно нырнул вниз, и она затаила дыхание — вместе с ней, казалось, замер весь стадион.       — Вперед! Вперед! Вперед! — кричал Тео, подпрыгивая от волнения, а Луна восторженно улыбалась, с лицом, раскрашенным в синий и белый цвета; она, похоже, уже знала, чем закончится этот матч.       Метла Драко превратилась в смазанную линию, прежде чем резко остановиться почти параллельно земле. Его рука была вытянута вверх, серебряные глаза сияли — он смотрел только на одну-единственную зрительницу.       — Да, да, да, ДА! — крикнула Гермиона, ее голос, за который они когда-то боролись, растворился в реве толпы. Но это не имело значения — он слышал её. Он всегда её слышал.

***

      Год спустя

      Он смотрел через щель приоткрытой двери детской, не в силах оторваться. Время укладывания спать было его любимым временем суток — и вот почему.       — Черный дрозд, поющий в глубокой ночи, возьми эти сломанные крылья и научись летать… Всю мою жизнь ты только и ждал, когда наступит этот момент…       Колыбельная, которую выбрала Гермиона, звучала тихо и нежно. Она напевала, целуя крошечные ручки и щечки Имоджен, верхушку её пушистых белых кудрей.       Её голос был чистым и сладким, как перезвон колокольчика, и заставлял петь его душу. Он стоял, улыбаясь, слушая, как дочь воркует и лепечет свои мягкие детские звуки. Быть может, из привычки, а может, из намерения, Гермионы делала несколько лёгких жестов над кроваткой, словно вплетая в воздух слова любви. Это согревало его изнутри: их ребенок узнавал любовь на двух языках с самого рождения.       Когда Гермиона вышла и осторожно прикрыла за собой дверь, он притянул её к себе, уткнувшись лицом в её кудри.       — Пойдем спать, Грейнджер.       — После тебя, любовь.