Часть 48

Храм Чжао Хуа возвышался на вершине самой высокой заснеженной горы западного хребта. Его чёрные крыши мерцали даже под вечной пеленой тумана, укутывающей пики. Сам храм представлял собой воплощение торжественной величественности — место равновесия и правосудия, где под гул молитвенных барабанов звучали даосские писания, а монахи, чуждые пристрастиям, вершили суд с безупречной беспристрастностью. Храм был построен как крепость — древние, непоколебимые стены его были высечены прямо из скалы. Под главным павильоном, в самом сердце горы, скрывалась тюрьма — разветвлённая сеть коридоров и камер, высеченных в камне. Она была холодной, но не угнетающей; безмолвной, но не душной. Факелы вдоль стен мерцали, отбрасывая зыбкий свет на серые камни, не в силах прогнать ледяное дыхание воздуха. В отличие от сырых, зловонных подземелий других сект, тюрьма Чжао Хуа не предназначалась для бессмысленных страданий. Пусть коридоры и были вырублены в твёрдой породе, вдоль них тянулись узкие окна с решётками, пропускавшие тонкие нити света, разрезающие мрак. Ветер, налетая с высоты, завывал в них, как далёкий плач, принося с собой пронизывающий холод вечной зимы. Здесь не было тепла, не горели жаровни — лишь осознание, что с этих высот нет спасения. Любой, кто рискнул бы выпрыгнуть из окна, неминуемо разбился бы о зубчатые скалы внизу. На стенах не рос мох, не проступала сырость — монахи поддерживали тюрьму с той же тщательностью, что и свои молитвенные залы. В воздухе всё ещё ощущался тонкий запах старого ладана, смешанный с острым холодом горного ветра. Фонари, развешанные через равные промежутки, отбрасывали длинные, дрожащие тени, делая коридор визуально бесконечным. Когда Шэнь Цинцю вели всё дальше вглубь, холод проникал в самые кости. Его дыхание вырывалось белыми облаками, а путы, подавлявшие духовную силу, тихо гудели на запястьях. Старший ученик Чжао Хуа, сопровождавший его, шагал размеренно, говорил ровно, не выдавая ни капли эмоций. Наконец он остановился перед решётчатой камерой. — Здесь вы пробудете до суда, — произнёс монах, отступая в сторону. — Пища будет приноситься по расписанию. Если вам потребуется что-то в разумных пределах — можете попросить. Внутри камера была проста, но добротно устроена. У дальней стены стояла деревянная койка, надёжно прикованная цепями. На ней лежало сложенное тонкое одеяло — слабая, но всё же защита от холода. Каменный пол под ногами был гладким, отполированным веками. Напротив кровати тянулось узкое окно — то самое коварное окно, открывающее вид лишь на серое небо и бездонную пропасть, затянутую туманом. Ученик ждал подтверждения. Шэнь Цинцю слегка кивнул и без сопротивления вошёл внутрь. За его спиной с глухим, окончательным звуком захлопнулись железные решётки. Когда шаги ученика затихли в глубине коридора, Шэнь Цинцю медленно выдохнул, переведя взгляд к окну. Сквозь узкую щель проникал ветер, его завывание пробирало до костей и холодило уже онемевшие пальцы. Пространство вокруг было холодным, но не жестоким. Безличным, но не бесчеловечным. Здесь было лучше, чем в водной тюрьме Хуаньхуа. Там его держали погружённым в ледяную воду, лишали пищи и сна, подвергали пыткам ещё до начала суда. Здесь же его лишь заключили. Связали, но не избивали. Охраняли, но не мучили. Чжао Хуа гордился своей беспристрастностью — и даже узники имели достойное обращение, соответствующим их положению, пока их вина не была доказана. Это почти могло бы успокаивать, если бы не тяжесть обвинений, возложенных на него. Гунъи Сяо обвинили в сговоре с демонами, в организации мора в городе Цзинь Лань — преступление тяжёлое, но всё ещё подлежащее обсуждению. Преступления же Шэнь Циньцю были призваны погубить его безвозвратно. Резня в поместье Цю, смерть его бывшего учителя — пусть он и пощадил женщин и детей, кровь всё равно осталась на его руках. Жестокое обращение с учениками — обвинение столь расплывчатое, что в него легко поверить даже без доказательств, особенно теперь, когда Ло Бинхэ жив-здоров, вопреки утверждениям Цан Цюна. Совращение собственных учениц — вопиющая ложь, но мерзкое обвинение, что оставит след даже при опровержении. Посещение борделей ради личных утех — очередная ложь, но удобная для тех, кто уже не доверял ему. Не важно, виновен я или нет, — подумал Шэнь Цинцю, садясь на деревянную кровать и закутываясь в одеяло. — Важно лишь то, смогут ли они поверить в мою невиновность. Семь дней до суда. Семь дней, чтобы решить, что делать дальше. Он глубоко вдохнул, закрыл глаза и заставил себя войти в состояние медитации. Даже здесь, в глубинах горной тюрьмы Чжао Хуа, его разум всё ещё принадлежал ему самому. Первые дни заключения Шэнь Циньцю прошли в тревожной однообразной тишине. Предоставленный сам себе, он не подвергался ни допросам, ни пыткам. Ему исправно приносили еду, чтобы не дать умереть от голода, а когда один из добросердечных монахов Чжао Хуа заметил, как он дрожит от холода, в камеру без лишних слов принесли тёплое, толстое одеяло. В этой прозрачной, звенящей тишине мнение Шэнь Циньцю о храме Чжао Хуа — и его людях — резко изменилось. Он и представить не мог, что где-то заключённых могут относиться с таким уважением; даже подземелья Цан Цюна были жестоки к своим узникам. На третий день, когда бледный утренний свет проникал сквозь узкое окно, открывавшее вид на бездонное голубое небо внизу, его одиночество было нарушено. К его камере пришёл послушник с вестью, а за ним — трое людей, которых невозможно было не узнать: Юэ Цинъюань, Му Цинфан и Лю Цингэ. Посетители. В Хуаньхуа подобное было бы немыслимо, но в Чжао Хуа даже о заключённых не забывали полностью. Му Цинфан не стал терять времени. Подойдя ближе, он произнёс сухим, врачебным тоном: — Шэнь-шисюн, вы испытываете какой-нибудь дискомфорт? Боль? Симптомы? Шэнь Циньцю спокойно посмотрел на него. — Нет, Му-шиди. В Чжао Хуа ко мне проявляют уважение. Как ни странно, обо мне заботятся. — Его голос был ровен, не выдавая того внутреннего смятения, что терзало его ночью. Юэ Цинъюань благодарно кивнул послушнику. Тот поклонился и вышел, оставив троих повелителей вершин наедине. Они собрались вокруг деревянной кровати. Юэ Цинъюань сел рядом и мягко взял руки Шэнь Циньцю в свои, сразу заметив холод, всё ещё не покинувший его кожу, несмотря на тёплое одеяло. — У тебя холодные руки, шиди, — с тревогой произнёс он. — Это всего лишь последствия от веровия бессмертных, — тихо ответил Шэнь Циньцю, стараясь не выдать дрожи, когда тепло ладоней Юэ Цинъюаня проникало глубже, к самому сердцу. Лю Цингэ, как всегда прямолинейный, вмешался с лёгким раздражением: — Они что, плохо с тобой обращаются? Или позволили себе неуважение? Шэнь Циньцю спокойно повторил, без тени горечи: — Они очень уважительны. Взгляд Лю Цингэ задержался на нём, в глазах смешались подозрение и неохотное облегчение. — Не люблю видеть тебя таким, — пробурчал он. — Но будь уверен, наша секта делает всё возможное, чтобы собрать доказательства твоей невиновности и вернуть тебя в Цан Цюн. Юэ Цинъюань кивнул и, понизив голос, начал обстоятельно рассказывать Шэнь Циньцю о происходящем: — Что касается обвинения в резне в поместье Цю, нам удалось найти нескольких выживших женщин, готовых подтвердить твою версию событий. По поводу издевательств над учениками — особенно тех, что касаются твоего обращения с Ло Бинхэ, — весь твой пик намерен не только опровергнуть эти обвинения, но и доказать, что никакого насилия не было. Что же до обвинений в распутстве — даже куртизанки из «Алого Павильона», которых ты, по слухам, когда-то посещал, согласились подтвердить твою невиновность и очистить твоё имя… — Юэ Цинъюань, казалось, хотел добавить ещё что-то, но покачал головой и завершил: — В целом всё идёт хорошо. Осталось лишь дождаться, когда твоя невиновность будет официально доказана. Му Цинфан кивнул, добавив: — Хуаньхуа сейчас сосредоточен на оправдании Гунъи Сяо и защите чести своей секты, им просто некогда будет добивать тебя. Шэнь Циньцю выслушал молча, затем тихо произнёс: — Спасибо. Похоже, всё действительно идёт по плану… Выражение Юэ Цинъюаня стало мягче; он крепче сжал руки Шэнь Циньцю, передавая через это тепло и поддержку. — Защищать своих — естественно, — сказал он, в голосе прозвучала давно забытая братская нежность. Му Цинфан и Лю Цингэ согласно кивнули. — Все наша боевая семья делает всё возможное, чтобы вернуть тебя домой, — с лёгкой улыбкой добавил Му Цинфан. Лю Цингэ усмехнулся: — Твои ученики подняли переполох, как только узнали. Требуют от старших немедленно вернуть своего Шицзуня, а если нет — обещают сами ворваться в тюрьму. Шэнь Цинцю тихо рассмеялся. Эти наглецы… похоже, он всё же неплохо их выучил. В ту минуту его охватило горько-сладкое чувство. В прошлой жизни его секта была рада избавиться от него, когда его передали в руки дворца Хуаньхуа как преступника. Тогда лишь Юэ Цинъюань осмелился хоть как-то возразить, но даже его силы оказалось недостаточно, чтобы противостоять всему миру культивации. А теперь — здесь, в холодных, но справедливых стенах Чжао Хуа, — эти самые люди стояли на его стороне. Посещение постепенно подошло к концу, и Лю Цингэ пообещал, что они скоро вернутся. С тяжёлыми сердцами и словами поддержки на прощание, они ушли, оставив Шэнь Циньцю наедине с собственными мыслями. Оставшись один, он заметил, что тишина камеры больше не казалась такой гнетущей. Сидя на холодной деревянной койке, Шэнь Циньцю позволил себе на мгновение задуматься о том странном, почти нежном чувстве, что охватило его, когда боевые братья предлагали поддержку и уверенность. Резкий контраст с предательствами прошлой жизни — и в груди разлилось непривычное тепло. Так долго он полагался только на собственные силы, на расчёт и осторожность, чтобы выжить. А теперь, когда те, кого он когда-то считал равнодушными или готовыми от него отказаться, проявили заботу и верность, — в его душе что-то шевельнулось. Он не мог до конца понять это чувство — ту тихую, глубокую утешенность, которую дарили общая цель и сострадание. Ощущение было чуждым и тревожным, глаза предательски защипало. В этой хрупкой тишине, под приглушённое завывание ветра и далёкие голоса из коридора, Шэнь Циньцю вдруг задумался: что бы стало с ним, прояви к нему такую поддержку в прошлой жизни? Эта мысль пугала его сильнее любого физического мучения. Шаги Ло Бинхэ гулко отдавались под сводами просторных коридоров дворца Хуаньхуа. В его глазах бушевала ярость — буря, едва удерживаемая изнутри. Двери в кабинет Старого Мастера Дворца распахнулись с такой силой, что стражники отпрянули. Не колеблясь ни мгновения, Ло Бинхэ ворвался внутрь — и каждое его слово прозвучало тяжелее любого оружия. — Вы лгали! — его голос раскатился, словно гром, но в нём звучал холод, куда опаснее гнева. — Это всё было вашим планом с самого начала, не так ли? Вы обманули меня, использовали в своих интригах, и теперь из-за вас мой Шицзунь оказался в тюрьме! Старый Настоятель сидел за столом, спокойно просматривая свиток, будто не замечая вспышки ярости. Но за внешним спокойствием промелькнула тень удивления — он ожидал прихода Ло Бинхэ, но не такой силы в его гневе. Ло Бинхэ сделал шаг вперёд, с трудом сдерживая дрожь в руках. — Я никогда на это не соглашался! — сорвалось с его губ. — Вы обещали помочь мне, обещали, что я смогу услышать правду от него самого! — Его взгляд вспыхнул, кулаки сжались до боли. — Но всё это время вы просто водили меня за нос, не так ли? Старый Настоятель тяжело вздохнул и опустил свиток, лицо его смягчилось — почти отеческое выражение, но фальшивая мягкость проскальзывла в каждом движении. — Бинхэ, успокойся, — произнёс он тихим, размеренным голосом, как говорят с непослушным ребёнком. — Заключение Шэнь Цинцю не было личной местью. Это было… необходимо. Грудь Ло Бинхэ сжалась от бешенства. — Необходимо? — он почти прошипел. — Как это может быть необходимо, если я всего лишь хотел поговорить с ним?! Скажи мне! Если у тебя действительно был план, почему ты держал меня в неведении? Его глаза пылали жаждой ответов, но по выражению Настоятеля было видно — он ждал этого разговора, знал, что Бинхэ рано или поздно потребует объяснений. Настоятель поднял руки в примиряющем жесте, в котором, однако, сквозило превосходство. — Я понимаю твоё возмущение, Бинхэ. Но подумай: когда ты впервые пришёл ко мне, ты говорил, что хочешь услышать правду от Шэнь Цинцю — о событиях Конференции Бессмертного Союза, — он сделал паузу, глядя прямо в глаза юноше. — Ты обещал, что, что бы он ни сказал, ты примешь это спокойно и не станешь устраивать скандалов. Разве не так? Ло Бинхэ замер, дыхание стало ровнее, кулаки медленно разжались. Он неохотно кивнул, не сводя настороженного взгляда с Настоятеля. — Так это всё ещё твоя цель? — голос Старого Настоятеля звучал тихо, почти ласково, когда он слегка подался вперёд, с улыбкой, которая не касалась глаз. Взгляд Ло Бинхэ дрогнул, в нём боролись сомнение и глубоко укоренившаяся решимость. После долгой паузы он всё же кивнул. — Да. Я хочу услышать правду. Услышать, что он скажет… Ты обещал, что поможешь. Улыбка Старого Настоятеля стала шире, в глазах промелькнул лукавый блеск. Он поднялся из-за стола. — Тогда позволь мне показать, что я приготовил. Он подошёл к стоявшему у стены шкафу и извлёк оттуда небольшую изящную шкатулку из тёмного дерева. Поверхность её была покрыта тончайшей резьбой и древними символами, говорящими о великом возрасте и значимости предмета. Настоятель бережно вернулся к Ло Бинхэ, который стоял уже спокойнее, но настороженность не покидала его взгляда. Старый Настоятель остановился перед ним и открыл шкатулку. Внутри лежала пилюля, сиявшая мягким, почти неземным светом. Её поверхность была гладкой и безупречной, а золотистое сияние переливалось, будто в ней заключено само солнце. Ло Бинхэ нахмурился и осторожно поднял пилюлю. — Что это? — спросил он тихо, с ноткой любопытства. Настоятель откинулся на спинку кресла, сцепив руки, будто ждал именно этого вопроса. — Это, Бинхэ, Пилюля Чистого Сердца — сокровище Хуаньхуа, которое хранилось веками. Ради этого случая мы достали её из самых глубин наших хранилищ. Ло Бинхэ несколько секунд разглядывал пилюлю, пальцами чувствуя её гладкую поверхность. — И что она делает? Настоятель сделал глубокий вдох, и голос его стал мягким, почти благоговейным — как будто он раскрывал древнюю тайну. — Пилюля Чистого Сердца очищает разум и душу, заставляя принявшего её говорить лишь правду. Если Шэнь Циньцю выпьет её, он не сможет солгать. Каждое слово, что он произнесёт, будет чистой истиной — какой бы болезненной или неловкой она ни была. Он не сможет прибегнуть к уловкам или красноречию. Любопытство Ло Бинхэ вспыхнуло сильнее, глаза заострились, наполнившись новой решимостью. — Значит, если он примет её… он расскажет всё, что я хочу знать? Настоятель улыбнулся, его лицо излучало мягкость, за которой скрывалась хищная тень. — Именно, Бинхэ. Все ответы, которых ты искал. Все поступки Шэнь Цинцю, каждое решение, каждую ложь… Ты наконец узнаешь правду, которую так желал услышать. Ло Бинхэ держал пилюлю в руке, задумчиво переворачивая её между пальцами. Мысль о том, что Шэнь Цинцю наконец заговорит откровенно, без своих обычных сдержанных уловок, пробудила в груди Ло Бинхэ странное чувство — смесь ожидания и горечи, от которой он не мог избавиться. Спустя мгновение он протянул пилюлю обратно Старому Настоятелю. — Если что-то пойдёт не так, если он каким-то образом… — голос его прервался; он выпрямился, напряжённый, с тяжёлым взглядом. — Если хоть что-то выйдет из-под контроля — ты за это ответишь. Старый Настоятель кивнул, сохраняя выражение безупречного спокойствия. — Разумеется, Бинхэ. Я позаботился, чтобы всё прошло по плану. Тебе нечего опасаться. Ло Бинхэ задержал на нём взгляд, в котором всё ещё мерцало недоверие, но, спустя секунду, коротко кивнул и резко повернулся, направляясь к выходу. Когда дверь за ним закрылась, улыбка Старого Настоятеля не исчезла — напротив, она стала чуть темнее. В его глазах сверкнул отблеск скрытого знания. Что бы ни произошло между Шэнь Циньцю и Ло Бинхэ на Конференции Бессмертного Союза, он не знал. Но, судя по отчаянной решимости юноши и по тому, что Цань Цюнь объявил о смерти Ло Бинхэ, хотя тот стоял живой перед ним, исход, несомненно, будет не в пользу Шэнь Цинцю. И в конце концов Ло Бинхэ получит ответы, которых так жаждет, — а Старый Настоятель обретёт то, чего добивается. Пятый день прокрался в ледяное утро с ощущением неизбежности. Шэнь Цинцю сидел на узкой деревянной койке. Связанный неразрушимыми для бессмертных путами и укутанный в тонкое одеяло, он безучастно смотрел на узкое окно, погружённый в мысли. Он не удивился, когда стража открыла дверь камеры, впуская очередного посетителя — за последние дни их было немало. Удивило его лишь то, кто вошёл. У дальней стены, небрежно прислонившись к холодному камню, стоял Шан Цинхуа. Вся его фигура излучала ленивое спокойствие, лицо оставалось непроницаемым, но в глазах сверкал тот самый знакомый, расчетливый блеск. Его голос — насмешливый, пропитанный легкомысленной дерзостью — прорезал тишину. — Вид у тебя отвратительный, — весело заметил Шан Цинхуа. — Настоящая трагическая красавица: бледный, утончённый — хоть картину пиши. Шэнь Цинцю посмотрел на него устало и холодно. — Ты пришёл любоваться или всё же принёс что-то полезное? И где тебя носило так долго? — Простите, что не телепортировался! — фыркнул Шан Цинхуа, театрально потирая руки, будто спасаясь от холода. — Мне пришлось буквально проскользнуть в этот ледник, чтобы увидеть тебя. Знаешь, как трудно убедить монахов Чжао Хуа, что я не замышляю ничего подозрительного? Они как учителя с ястребиными глазами — заранее знают, что ты вот-вот достанешь шпаргалку. Шэнь Циньцю закатил глаза. — Хочешь сказать, что они правы, потому что ты действительно всегда что-то замышляешь? — Именно! — бодро подтвердил Шан Цинхуа, указывая на него пальцем. — Вот и выходит, что меня дискриминируют. Несправедливо, правда? — Он тяжело вздохнул, затем продолжил с довольной улыбкой: — Впрочем, можешь не беспокоиться, шисюн. Я уже всё сделал за тебя. Нашей секте переданы все доказательства, свидетельства и документы, которые докажут твою невиновность. Дело будет настолько очевидным, что тебе и говорить ничего не придётся. Шэнь Циньцю приподнял бровь, выражая откровенное недоверие. — И как, по-твоему, наши уважаемые соученики отреагировали на то, что ты вдруг оказался хранителем компромата на меня? Шан Цинхуа ухмыльнулся, явно наслаждаясь происходящим. — Пришлось разыграть душещипательную историю о том, что ты доверил мне своё прошлое. Поздравляю — теперь ты официально имеешь преданного доверенного друга. Лицо Шэнь Циньцю перекосилось от отвращения. — И они в это поверили? Шан Цинхуа театрально прижал руку к груди. — Шисюн, как ты можешь так меня недооценивать! Я вполне заслуживаю доверия. Ну, может, Юэ Цинъюань и Лю Цингэ выглядели так, будто проглотили целую банку уксуса — кажется, до сих пор задыхаются, — но это лишь доказывает, что история получилась убедительной. Так что, вообще-то, ты должен меня поблагодарить. Шэнь Циньцю проигнорировал замечание про «уксус» — какое бы там ни было вздорное сравнение — и продолжил разговор. Он медленно выдохнул, ощущая, как напряжение спадает с плеч. Он ожидал осложнений, сопротивления, возможно, очередного повторения прошлого. Но если Шан Цинхуа был таким легкомысленным, значит, дела шли хорошо. — Отлично. А как там Цю Хайтан? — спросил он. При упоминании её имени глаза Шан Цинхуа сузились в недовольном прищуре. — Было бы гораздо проще, если бы ты позволил мне избавиться от неё ещё раньше, — сказал он, и холодная злость звучала в каждом слове. Фразы прорезали тишину, и на мгновение в глазах Шэнь Циньцю промелькнуло опасное, удушающее убийственное намерение. Низким, прорывающимся голосом он напомнил: — Мы уже обсуждали это, Шан Цинхуа. Если ты хоть волосок с её головы тронешь, то пожалеешь, что Мобэй-цзюнь не добрался до тебя раньше, когда я закончу с тобой. Шан Цинхуа едва заметно вздрогнул, но сохранил видимость невозмутимости. — Спокойно, шисюн, — сказал он. — Не собираюсь я ей вредить. Но, для ясности, она настоящая головная боль. Шэнь Циньцю кивнул: — Я в курсе. Между ними повисло напряжённое молчание, прежде чем Шан Цинхуа снова заговорил, уже более спокойно: — Я всё же поговорил с ней, как ты велел. Рассказал ей всё о её семье, подробно и честно. Естественно, она сначала не поверила — думала, что я просто тебя прикрываю. Но быстро смолкла, когда я представил её старую няню. Шэнь Цинцю приподнял бровь: — И? Шан Цинхуа пожал плечами: — Скажем так, после искреннего признания всех преступлений её отца и брата, у неё случился небольшой срыв. Шэнь Циньцю слушал молча, лицо оставалось непроницаемым. В глубине души он испытывал мрачное удовлетворение — в прошлой жизни он избавил Цю Хайтан от ужаса полного осознания предательства её отца и брата, но в этой жизни она узнает правду. Пусть узнаёт, что бы ни случилось. …Я ей это должен… Он должен был что-то почувствовать: хотя бы маленькую победу, сожаление, жалость? Но всё, что он ощутил, было пустым облегчением. Тяжесть её несправедливой ненависти преследовала его так долго, что теперь, когда она перестала быть полностью безосновательной, её было легче вынести. Немного легче, но всё же. Шан Цинхуа покачал головой: — Я ещё поговорю с Цю Хайтан, когда она успокоится. Постараюсь убедить её отозвать обвинения против тебя. Но — его голос стал тише — подозреваю, что Хуаньхуа замешан в нечестной игре. Эти обвинения против их старшего ученика привели их в замешательство. Возможно, они предпримут что-то, чтобы отвлечь внимание. — Конечно, предпримут, — насмешливо ответил Шэнь Циньцю. Какое-то время они сидели в молчании; единственные звуки — скрип деревянной койки и тихое эхо ветра, пробивающегося через узкое окно камеры. Затем глаза Шан Цинхуа встретились с глазами Шэнь Цинцю, и он с лёгким наклоном головы спросил: — Скажи мне, почему ты не признался во всём сразу? — Что? — переспросил Шэнь Циньцю. — Ты меня понял, — сказал Шан Цинхуа, внимательно наблюдая за ним. — Если бы ты просто всё выложил, признался в том, что сделал, и в том, чего не делал, разве это не было бы проще? Прекратить все недоразумения, пока они не разрослись? Взгляд Шэнь Циньцю стал ледяным, встречая вызов Шан Цинхуа. — Зачем мне это делать? Люди уже объявили меня мерзким злодеем, недостойным пощады. Как бы я ни защищался, всё будет тщетно. Поверь, я уже однажды прошёл через это — и это была судьба хуже смерти. Шан Цинхуа медленно выдохнул, его черты лица смягчились, проявив лёгкое раздражение. — Твое мышление, честно говоря, самоуничтожительное. Горькая усмешка сорвалась с губ Шэнь Циньцю, когда он посмотрел на своего боевого брата. — И только сейчас ты это заметил? Я думал, ты умнее, Шан-шиди. Шан Цинхуа усмехнулся: — О, я всегда это знал. Мне просто нравится тыкать тебе это в лицо. Затем, оттолкнувшись от стены, он поправил свои одежды. — Ладно, а ты просто сиди и выгляди красиво. Остальное я возьму на себя. Не сказав больше ни слова, Шан Цинхуа вышел, оставив Шэнь Циньцю снова одного в холодной и тихой камере. Когда дверь захлопнулась за ним, Шэнь Цинцю опустился обратно на деревянную койку, холод от вервия бессмертных и тягость их разговора опустились на него. В этой тишине он собирался с силами перед надвигающейся бурей, осознавая, что каждый момент приближает его к расплате, от которой не убежать и не отложить. Мысль о предстоящем суде нависла над ним, как меч, готовый упасть. Два дня. Он не был обеспокоен — по крайней мере, не результатом. Шан Цинхуа работал усердно, как и следовало ожидать, а его боевая семья делала гораздо больше, чем он когда-либо ожидал. Если доказательства так же надёжны, как утверждал Шан Цинхуа, суд будет не более чем формальностью. Мысль о секте заставила его остановиться: они были совершенно другими, чем в прошлой жизни. Вместо того чтобы помогать Хуаньхуа осудить Шэнь Циньцю, они помогали ему доказать невиновность. Он всё ещё не был уверен, как к этому относиться. Он покачал головой. Не важно. Независимо от того, искренняя ли их забота, это ничего не меняло. Он давно научился не полагаться на то, что можно отнять. Тем не менее, когда дверь его камеры оставалась закрытой весь день, и ни один знакомый голос не звал его по имени, он поймал себя на том, что ждёт — пусть чуть-чуть.