Часть 47

Открытая площадь гудела от людской суеты, а утренний свет окрашивал город в золотистые тона. Среди толпы учеников и представителей сект из дверей оружейной лавки «Цзянь Цзы» вышел Шэнь Цзю, двигаясь с привычной грацией и достоинством. Он выглядел безупречно — словно не провёл всю ночь, рушась под тяжестью собственного разума. Его одеяния лежали идеально, веер был приподнят, наполовину скрывая лицо, придавая ему вид холодной, отстранённой изысканности. Но реальность была далека от созданного им образа. Шэнь Цзю не спал — по крайней мере, не так, как спят по-настоящему. После часов безудержной паники, рыданий и судорожного дыхания, доведшего его до потери сознания, он наконец рухнул от изнеможения. Когда пришёл в себя, паника вернулась вновь, сковывая горло ледяной хваткой. Так всё повторялось, пока первые лучи рассвета не заставили его подняться. Теперь же, когда он плавно пересекал площадь, ничто не выдавало пережитого. Веер был одновременно и щитом, и маской, скрывающей дрожь губ и неровность дыхания. Юэ Цинъюань заметил его первым — внимательный взгляд главы секты смягчился тревогой. Он обменялся коротким взглядом с Ци Цинци, Шан Цинхуа и Лю Цингэ, и все четверо направились к Шэнь Цзю, перехватив его посреди площади. — Шэнь-шиди, — приветствовал Юэ Цинъюань, голос его был тёплым, но полон беспокойства. Он ускорил шаг, поравнялся с Шэнь Цзю и слегка наклонился, чтобы встретиться с ним взглядом. — Всё ли с тобой в порядке? Веер не опустился. Голос Шэнь Цзю звучал безупречно вежливо, хотя в нём не было привычной остроты: — Чжанмэнь-шисюн, благодарю за заботу. Со мной всё хорошо. Подошедший чуть позже Му Цинфан нахмурился и сделал шаг вперёд: — Шэнь-шисюн, ты принял пилюлю, что я оставил тебе сегодня утром? Ответ был столь же безупречен — отточенный, вежливый, лишённый души: — Разумеется, Му-ши-ди. Ценю твоё усердие. Слова звучали пусто — как и человек, их произносивший. Лю Цингэ прищурился, пристально наблюдая за ним. Что-то было не так. Очень не так. Поведение Шэнь Цзю было безупречной маской — но в голосе не было жизни. Он был не просто тише обычного: исчезла сама его сущность. Исчезла высокомерная осанка, острая насмешливость, едва сдерживаемое раздражение, придававшее даже его вежливости остроту клинка. Глаза Шэнь Цзю — полуприкрытые, затенённые, словно лишённые жизни, — делали его похожим на марионетку, механически исполняющую привычные движения. У Лю Цингэ сжалось сердце при этом взгляде; под кожей зашевелились раздражение и тревога. Ему хотелось что-то сказать, заставить Шэнь Цзю очнуться, встряхнуться, но слова не находились. Перед ним стоял не тот человек, которого он знал. Остальные говорили — Юэ Цинъюань, Му Цинфан, даже Ци Цинци, — но Лю Цингэ почти не слышал их. Всё его внимание было приковано к глазам Шэнь Цзю, потускневшим, безжизненным, едва скользящим по лицам собеседников. Лю Цингэ сжал кулаки у боков. Он бы предпочёл привычные колкости и раздражающее высокомерие Шэнь Цзю — хотя бы тогда всё было бы понятно. Но это? Эта пустая оболочка человека? Это было невыносимо. Возвращение ученика, которого тот оплакивал три долгих года, должно было потрясти его. Лю Цингэ понимал: сейчас разум Шэнь Цзю был крайне хрупок, и его обычная прямота или резкость не принесут пользы. — Шэнь-шисюн, — резко произнёс он, перебивая вежливую беседу. Голос его прозвучал жёстче, чем он хотел, но ему было всё равно. Шэнь Цзю слегка повернул голову, веер опустился настолько, что открыл узкую полоску бледного лица. — Да, Лю-шиди? Отсутствие привычной колкости в ответе заставило Лю Цингэ напрячь челюсть. Он не знал, что сказать, и промолвил первое, что пришло в голову: — Ты выглядишь... нездорово. Это было жалкое высказывание, и безрадостная, почти призрачная улыбка Шэнь Цзю ясно дала ему понять, что тот понял это. — Твоя забота трогательна, Лю-шиди, но напрасна. Уверяю, со мной всё в порядке. Ты лжёшь, — хотел сказать Лю Цингэ. Хотел произвести это вслух. Но слова застряли в горле. Он лишь стоял, бессильный, пока Шэнь Цзю снова обратился к Юэ Цинъюаню, отвечая на вопросы с привычной, выверенной вежливостью. И Лю Цингэ это ненавидел. Ненавидел эту показную вежливость, холодную учтивость, отсутствие искры. Ненавидел мёртвый взгляд Шэнь Цзю и то, как веер оставался непреодолимой преградой между ним и миром. Но больше всего он ненавидел то, как больно было видеть его таким. Прежде чем он успел осознать собственные чувства, с другой стороны площади поднялся шум. Шэнь Цзю обернулся — и тотчас миг захотел закрыть лицо ладонью. Во главе большой группы мужчин и женщин стоял мужчина средних лет в траурных одеждах — и он настаивал на том, чтобы пасть на колени перед Ло Бинхэ. Это был губернатор города Цзинь Лань. Губернатор был вне себя от волнения: — Наш небольшой город был спасён ценой жизни многих культиваторов. Этой доброты нельзя отплатить ни золотом, ни службой. Если впредь у вас будут для нас приказы — мы исполним их, чего бы это ни стоило! Ответ Ло Бинхэ последовал мгновенно, будто он цитировал выученный назубок свод правил: — Прошу вас подняться, господин губернатор, — произнёс он с почтительной скромностью. — Город Цзинь Лань пережил это бедствие лишь благодаря усилиям множества сект, действовавших сообща. Одному человеку было бы не под силу совершить подобное. Слова и манера были безупречны — искренние, уместные, отточенные. Он не умалял собственной заслуги, но при этом сумел удовлетворить гордость других сект. Губернатор вновь разразился восторгами: — Я сам видел прошлой ночью, как этот юный господин в одиночку усмирял тех чудовищ! Какое мастерство! Настоящая героическая натура проявляется с юности — недаром великие наставники воспитывают выдающихся учеников! Лао-гунчжу, преемственность вашей секты в надёжных руках! При словах «великие наставники воспитывают выдающихся учеников» улыбка Ло Бинхэ едва заметно углубилась, а взгляд — намеренно или случайно — скользнул по лицу Шэнь Цзю, лёгким касанием, будто стрекоза коснулась поверхности воды. Шэнь Цзю, не глядя ни на кого, поднял веер выше, полностью скрывая лицо. Пока звучали похвалы, взгляд Старого Хозяина Дворца, устремлённый на Ло Бинхэ, был полон нежности — по крайней мере, именно так могли бы описать его со стороны. Но Шэнь Цзю, вооружённый сведениями, полученными от Шан Цинхуа и своим горьким опытом прекрасно знал: это был не взгляд любящего родителя, а взгляд человека, взирающего на предмет своей одержимости — или на его почти безупречную копию. Тем временем Шан Цинхуа двигался сквозь толпу, как тень — бесшумно, незаметно. Он не тратил времени на приветствия и притворные улыбки: всё его внимание было приковано к Шэнь Цзю. Площадь гудела от восторженных речей губернатора, Ло Бинхэ впитывал внимание, словно оно принадлежало ему по праву рождения, а Старый Хозяин Дворца стоял рядом, будто дирижируя всем происходящим как тщательно поставленным спектаклем. Никто не замечал тихого хищника, скользящего меж ними. Шэнь Цзю стоял в стороне, как всегда. Его веер был поднят — хрупкий щит, неспособный скрыть усталость, прорывающуюся в каждом его движении. Шан Цинхуа слегка скривил губы, приближаясь. Слабость, — подумал он с досадой. — Всегда такой хрупкий, когда это действительно имеет значение. Шэнь-шисюн, — произнёс он тихо, ровным бархатистым голосом — достаточно громко, чтобы привлечь внимание Шэнь Цзю, но недостаточно, чтобы окружающие заметили. — Нам нужно поговорить. Шэнь Цзю слегка повернул голову; в его взгляде не было огня — он был холоден и тускл, словно вся ярость вытекла из него. Он молчал, но едва заметный поворот корпуса говорил о том, что он слушает. Шан Цинхуа усмехнулся. — Собираешься весь день изображать скорбящего мастера, пока этот расхаживает, как коронованный император? — голос Шан Цинхуа был спокойным, но слова были остры. — Ло Бинхэ не просто вернулся из мёртвых и позабыл о прошлом. Ты это понимаешь, не так ли? Пальцы Шэнь Цзю крепче сжали веер — единственный знак его раздражения. — Думаешь, я не понимаю последствий, Шан-шиди? — его голос был тих, но в нём слышалась резкость, которая могла бы смутить кого-то менее расчётливого, чем Шан Цинхуа. — Нет, — ответил Шан Цинхуа с холодной улыбкой, — Просто медлишь. Твоя нерешительность поставит под угрозу нашу безопасность. Я не сомневаюсь, что ты не глуп настолько, чтобы полагать, будто Ло Бинхэ явится к тебе просто так без всякой уловки. Взгляд Шэнь Цзю сузился, острый как лезвие: — И что ты предлагаешь? Шан Цинхуа наклонил голову; в его лице не было ни капли сочувствия. — Предлагаю начать мыслить так, как того ожидает от тебя Ло Бинхэ. Он уже отыгрывает свою роль безукоризненно. Какой будет твой следующий ход? Вопрос повис — тяжёлый и намеренный. Челюсть Шэнь Цзю сжалась, веер хлопнул с резким треском. — Мне не нужны уроки стратегии от тебя, Шан Цинхуа, — сказал он холодно, но сдержанно. Улыбка Шан Цинхуа расширилась, но она не достигла глаз. — Тогда приди в себя и перестань топтаться в своей жалости. Глаза Шэнь Цзю вспыхнули опасно, но прежде чем он успел ответить, Шан добавил шёпотом, чуть наклонившись: — У нас нет времени спорить. Чем дольше этот цирк продолжается, тем больше людей начинает задавать вопросы. Вопросы о Ло Бинхэ, о тебе. Если хочешь, чтобы план удался, послушай меня. И делай как я скажу. На мгновение Шэнь Цзю просто уставился на него, лицо оставалось непроницаемым. Затем, с вздохом смирения, он произнёс: — Ладно. Разговора двух лордов поглотил шум площади — никто и не подозревал о тихих переговорах, ведущихся в их тени. Вдруг семеро тех, кто были заперты вместе, взвопили и закричали, возбудив толпу. — Как с этими мерзкими созданиями поступать? — спросил кто-то. — Шиди, что скажешь? — спросил Юэ Цинъюань. Шэнь Цзю тихо пробормотал, выступая вперёд, чтобы лучше рассмотреть демонов: — Этот мастер видел в древних записях упоминания о том, что сеятели боятся высоких температур. Похоже, лишь сожжение способно уничтожить заразу находящуюся на их телах. Это было более чем логично — стерилизация требует жара. Однако один из культиваторов возразил в ужасе: — Как… как мы можем прибегнуть к такому способу? Разве, поступив так, мы не станем столь же варварскими и жестокими, как демоны? Его голос мгновенно потонул в гневе выживших жителей Цзинь Лань. За те дни, что чума бушевала без удержи, город потерял бесчисленное множество невинных — тела погибших разлагались в муках, превращая некогда процветающий торговый центр в жуткое зрелище. В это время всякий, кто осмеливался проявить сочувствие или говорить о милосердии, мгновенно становился врагом толпы. Немногие культиваторы, решившиеся возразить, вскоре услышали вокруг себя рёв: — Сжечь их! — — Сжечь тех, кто против! — Из семерых сеятелей, заключённых внутри барьера, большинство лишь скалились и хохотали, не проявляя ни малейшего раскаяния. Шэнь Цзю подумал, что, вероятно, они даже считали себя героями, добывшими «обильный урожай» для своего рода. Лишь один из них — самый маленький — горько рыдал. При виде этого плача у некоторых в сердцах дрогнула жалость. Цинь Ваньюэ прикусила губу и подошла к Ло Бинхэ: — Ло-шисюн, тот маленький сеятель выглядит таким жалким, — сказала она. Но как бы жалко ни выглядел демон, мог ли он быть более несчастным, чем безвинные заражённые, чьи тела сгнили заживо? Ло Бинхэ ответил ей лишь лёгкой улыбкой — без слов. Цинь Ваньюэ на миг ослепила его улыбка, и она тут же забыла о собственных словах, довольствуясь ролью молчаливого наблюдателя. И вдруг произошло нечто совершенно неожиданное. Маленький сеятель с воплем бросился вперёд, ударившись о стену барьера с глухим звуком. Его багровое лицо, искажённое слезами и криком, выглядело ещё жутче, когда он взвыл: — Молодой господин Гунъи Сяо! Не дайте им сжечь меня! Прошу вас, молодой господин Гунъи Сяо, спасите меня! В голове Шэнь Цзю что-то оборвалось. …Что за нелепость?!… Со всех сторон площади на Гунъи Сяо устремились тысячи взглядов. Он застыл на месте, а лицо его мгновенно побледнело. — Мы всего лишь исполняли ваши приказы! — продолжал выть сеятель. — Вы ведь не говорили, что нас сожгут! Старый Мастер Дворца уже хотел заговорить, но Шан Цинхуа его опередил: — Разве Дворец Хуаньхуа не должен дать объяснение этим словам? — произнёс он. Примитивный приём, и всё же слишком легко заставить подобных простаков поверить в него! — Да! — раздалось из толпы. — Мы требуем объяснений! — Пусть Дворец Хуаньхуа объяснится! Гунъи Сяо стоял неподалёку — осанка его оставалась твёрдой, но в глазах промелькнула тень тревоги. Голос Старого Мастера Дворца прозвучал уверенно и властно: — Обвинения против Гунъи Сяо — беспочвенны и отчаянны. Эти мерзкие демоны знали, что им не избежать гибели. Не редкость, когда подобные существа на пороге смерти сеют ложь и раздор. Неужели мы настолько глупы, чтобы верить словам демонов, ставя их выше безупречной репутации человека, известного своим благородством? Шан Цинхуа вновь заговорил — на удивление всем, даже своим боевым братьям. Он едва заметно улыбнулся, сцепив руки за спиной, будто наблюдал за театральным представлением: — Безупречная репутация или нет, но разве не странно, что демоны упомянули только его имя? Ни случайного ученика, ни представителя малой секты, а именно старшего ученика Дворца Хуаньхуа — человека, обладающего доверием и властью. Толпа зашевелилась, неуверенность прокатилась по рядам. Сомнение пустило корни. Послышались приглушённые, но всё более заметные ропоты согласия. Челюсть Гунъи Сяо напряглась, однако он продолжал хранить молчание. Юэ Цинъюань взглянул на Шан Цинхуа с растерянностью: — Шиди, что ты делаешь? — Просто доверься мне, шисюн, — коротко ответил тот, глядя прямо в глаза Лао Гунчжу. — Шиди… — начал Юэ Цинъюань, но почувствовал лёгкое прикосновение к руке. Обернувшись, он увидел, как Шэнь Цинцю медленно качает головой. Они оба не ожидали подобного поворота, но Шан Цинхуа, будь он проклят, не собирался упускать столь блестящую возможность, преподнесённую ему на золотом блюде, чтобы насолить Дворцу Хуаньхуа. — Просто оставь его, Чжанмэнь-шисюн, — сказал Шэнь Цзю. Юэ Цинъюань замолчал; глаза его бегали между двумя шиди, столь спокойными и сдержанными. Он вздохнул и отступил — во всяком случае, в их замысел он вмешается лишь в случае крайней необходимости. — Слова демонов не должны иметь веса, — резко возразил Старый Дворцовый Мастер, его взгляд сузился на Шан Цинхуа. — Ты так же хорошо знаешь, как и я, Владыка Пика Шан: мир культивации держится на единстве, а не на подозрительности. Поддаваться этим безосновательным обвинениям — значит ставить под угрозу ту гармонию, ради которой мы боролись. Шан Цинхуа слегка пожал плечами, почти извиняющимся жестом. — Единство важно, разумеется. Но важна и осторожность. — Его голос стал тише, словно он делился с толпой секретом. — Странно, не правда ли? Гунъи Сяо провёл в Цзинь Лане не меньше времени, чем остальные присланные культиваторы, и всё же не заболел. Даже Шэнь Цзю и У Чэнь, оба уважаемые мастера, пострадали от заразы. Не заслуживает ли такое везение и иммунитет хотя бы пары вопросов? На этот раз ропоты стали громче, перерастая в рассеянные шёпоты сомнения. Выражение Лао Гунчжу окостенело; голос его повысился, перекрыв нарастающее волнение. — Ты действительно в это веришь? Что иммунитет к чуме — доказательство вины? Нелепо! Преданность Гунъи Сяо тренировкам и его праведный путь вполне объясняют устойчивость. Намеренно утверждать обратное — значит попирать принципы справедливости и здравого смысла. — Но разве не стоит это расследовать? — настаивал Шан Цинхуа, голос его лёгок, но слова режущи. — Мы не можем упускать ни одной возможности, сколь бы невероятной она ни казалась. Было бы прискорбно отвергнуть обоснованное опасение, а затем увидеть, как оно разрастается. Шёпоты перешли в низкое гудение; культиваторы и простые люди обменивались беспокойными взглядами. Одни стали открыто поглядывать на Гунъи Сяо с недоверием, другие — острить вопросы в сторону Старого Мастера Дворца. Голос Лао Гунчжу стал резким, он прорезал гул толпы: — Ты зашёл слишком далеко, Владыка Пика Шан, обвиняя сам Дворец Хуаньхуа в измене человечеству. Это твой замысел? Шан Цинхуа поднял руки в показном невинном жесте, лицо его оставалось спокойным. — Конечно нет, Лао Гунчжу. Я не осмелился бы обвинить столь почтенную секту в столь тяжком грехе. Я лишь высказываю свое наблюдение. Тебе же известно, как важна прозрачность в таких делах. Верно ведь, что этих демонических сеятелей нужно уничтожить огнём, но если кто-то руководил ими из тени и усугублял бедствие, мы не вправе оставить это без ответа. Они обязаны дать объяснение всему Цзинь Ланю. Этими словами он умело разжёг пламя ненависти в сердцах выживших Цзинь Ланя. Испытанные недавним бедствием, они были напуганы и озлоблены, им нужен был объект, на который можно было выплеснуть ярость. Многие начали выкрикивать свои возмущённые мнения, шум на площади нарастал. Гунъи Сяо наконец сделал шаг вперёд. Его голос звучал ровно, несмотря на тяжесть обвинений: — Я не совершал ничего, что могло бы быть расценено как предательство мира людей или моей секты. Если вы ищете доказательств, я готов пройти любое испытание, лишь бы очистить своё имя. Но Шан Цинхуа заметил лёгкую дрожь в его голосе — и едва уловимое изменение в осанке Старого Мастера Дворца. На губах Шан Цинхуа мелькнула слабая усмешка: семена сомнения, посеянные им, начинали прорастать. Теперь Лао Гунчжу уже ничего не мог сделать — Гунъи Сяо сам согласился на проверку, и всякое сопротивление лишь выставило бы его в дурном свете. Ци Цинци и Лю Цингэ обменялись озадаченными взглядами. Кто бы мог подумать, что их робкий и тихий шиди обладает столь искусным языком? Но вдруг Шан Цинхуа заметил перемену во взгляде Лао Гунчжу. Он коротко посмотрел на Шэнь Цзю — и тот понял. Они оба знали, что это значит. А если уж спросить Шан Цинхуа, то Ло Бинхэ был подозрительно молчалив всё это время. И тут раздался женский голос — мягкий, чарующий: — Шэнь Цзю… Это ты, Шэнь Цзю? Услышав это имя, спокойное, безмятежное лицо Шэнь Цзю едва не треснуло, словно земля под землетрясением. В прошлой жизни появление Цю Хайтан означало лишь одно — его окончательное, сокрушительное падение. Хотя Цю Хайтан уже давно не была юной девушкой, её лицо оставалось свежим, словно лепесток магнолии; яркий макияж подчеркивал красоту, стройная фигура всё ещё поражала изяществом. Она стояла всего в нескольких шагах, держа меч поперёк груди — будто была готова убить его, а затем перерезать себе горло. — Я задала тебе вопрос! — её голос звенел напряжением. — Почему ты не смотришь на меня? Шэнь Цзю застыл, глядя в до боли знакомое лицо — то самое, что когда-то ассоциировалось у него с чувством безопасности. В прошлой жизни, уже после того как его навечно заточили в Водную Тюрьму, Цю Хайтан участвовала в пытках наравне с другими женщинами из гарема Ло Бинхэ. Но если те мучили его, стремясь привлечь внимание мужа, то она — из чистого горя и отчаяния. Каждый раз, спускаясь к нему, она выглядела сломанной: требовала ответов за причинённое ей зло — и снова и снова сталкивалась лишь с его молчанием. Её слова прозвучали слишком резко, и изящные, тонкие, словно ивовые листья, брови Ци Цинци изогнулись от негодования. — Следи за своими словами! — холодно бросила она. Цю Хайтан теперь занимала должность главы зала в каком-то незначительной, малоизвестной секте, и потому, услышав упрёк от лидера столь влиятельной школы, как Гора Цан Цюн, невольно отступила на шаг. Однако Старый Хозяин Дворца произнёс спокойно: — Госпожа Ци, не стоит гневаться. Почему бы не позволить этой молодой даме продолжить? Мы не можем затыкать людям рот. Шан Цинхуа цокнул языком: вот начались неприятности. Цю Хайтян взглянула на него, сжала зубы; ненависть в её глазах перевесила страх, и голос вновь зазвучал громко, дрожа от эмоций: — Когда ему было двенадцать лет, он был лишь рабом, которого моя семья купила у бродячих торговцев детьми. Будучи девятым ребёнком в их шайке, он звался Сяо-Цзю. Мой отец, видя, как жестоко с ним обращались, пожалел его и взял в дом. Он научил его грамоте, обеспечил едой, одеждой, теплом и покоем. Мой брат также заботился о нём, и они были необычайно близки. Когда тому исполнилось пятнадцать, а наш отец умер, старший брат возглавил дом и освободил Сяо-Цзю от рабского договора, признал его приёмным братом. А я, выросшая рядом с ним, обманулась… Я и впрямь думала, что между нами — настоящая любовь… Мы были обручены. Шэнь Цинцю стоял посреди толпы, вынужденный слушать собственное прошлое, обнажённое перед тысячами людей. Мысли его иссякли, превратившись в немой, горький плач души. На глазах Цю Хайтян заблестели слёзы. — В тот год моему брату было девятнадцать, — продолжала она, — и в наш город прибыл странствующий культиватор. Он заметил, что в местности много духовной энергии, и воздвиг у городских ворот алтарь. Любой мальчик или девочка младше шестнадцати могли пройти у него духовное испытание. Он искал талантливого ученика, чтобы взять его под своё покровительство. Все в городе восхищались им, ведь он владел искусством бессмертных, и Шэнь Цзю тоже отправился к алтарю. Его способности оказались хороши, и культиватор выбрал его. В восторге он прибежал домой, желая покинуть нашу семью. — Разумеется, мой брат не согласился, — горько сказала она. — В его глазах стремление к бессмертию было лишь пустой мечтой. К тому же Шэнь Цзю и я уже были обручены — как же он мог бросить нас именно сейчас? Они с братом сильно поссорились, после чего он утратил всякую бодрость. Мы думали, это лишь временная тоска, что он всё обдумает и смирится… Её выражение лица внезапно изменилось. — Кто бы мог подумать? В ту самую ночь этот человек наконец показал свою отвратительную сущность. Он обезумел и в припадке ярости убил моего брата и многих наших слуг, усеяв телами весь особняк — а затем в ту же ночь исчез из города вместе с тем культиватором! — После этого несчастья мой дом пришёл в упадок. Я, одинокая и слабая женщина, не могла его удержать, и так погибло великое имение. Я долгие годы искала своего врага, но не нашла ни единого следа. Культиватор, взявший его учеником, был убит уже много лет назад, и безысходность стала ещё глубже... Если бы я не приехала сегодня в город Цзинь Лань, я, возможно, прожила бы всю жизнь, так и не узнав, что этот неблагодарный негодяй, своими руками убивший благодетелей, сумел подняться до звания владыки пика в первой секте под небесами! Пусть он сильно изменился с тех пор, как я знала его... но это лицо я бы не перепутала даже тогда, когда оно обратится в пепел! И я не боюсь назвать имя культиватора, который толкнул его на убийство, ибо это убийца бесчисленных невинных, уже много лет числящийся в розыске — У Яньцзы! Все присутствующие были потрясены. Но среди моря вздохов и вскриков Шэнь Цинцю ощутил, как в нём проясняется спокойствие — ведь изменить случившееся он не мог. Он и вправду был виноват перед Цю Хайтан. Впрочем, в этой жизни он не «убивал» Лю Цингэ, а Нин Инъин он изгнал со своего пика. Он не сделал ничего, что заслуживало бы такого позора и преследования, какие он уже пережил однажды. Но всё же Шэнь Цинцю чувствовал: как бы ни изменилась жизнь, Ло Бинхэ всё равно найдёт способ испортить ему её к гуям. — Владыка пика Шэнь! — голос Старого Хозяина Дворца прогремел над площадью, вырывая всех из оцепенения. — Как вы объясните это!? — Мой шиди управляет пиком Цин Цзин, — спокойно ответил Юэ Цинъюань. — Как владыка пика, он всегда служил примером для всей секты. Его нрав благороден и непорочен — об этом знает и понимает каждый. Верить столь безосновательным обвинениям так легко... вы слишком поддаетесь на провокации. Лицо Шэнь Цинцю чуть не вспыхнуло от смущения. — Неужели? — осведомился Старый Хозяин Дворца. — А ведь Секта Горы Цан Цюн была весьма поспешна, когда точно так же поверила бездоказательным обвинениям против моего ученика. Юэ Циньюань вздрогнул — ведь теперь им припомнили сцену с Шан Цинхуа. Если сейчас они станут защищать Шэнь Цинцю, Цан Цюн будет выглядеть лицемерно. Шэнь Цинцю щёлкнул веером, закрыл его и стукнул им Шан Цинхуа по голове. Тот вскрикнул и поднял взгляд, только чтобы увидеть, как Шэнь Цинцю и другие владыки пиков сверлят его холодными взглядами. …Прекрасно. Просто замечательно. — Тем не менее, — произнёс Старый Хозяин Дворца, — если бы речь шла лишь о пересудах, мы бы, конечно, не стали принимать их на веру. Но сведения эти исходят от самого члена вашей достопочтенной секты. — Он обвёл собравшихся взглядом и продолжил: — Всем известно, что ученики разных сект часто сближаются, и слухи между ними неизбежны. Однако речь идёт о том, что Господин Шэнь сознательно издевался над собственными учениками и наносил им тяжкий вред. Разве можно после этого говорить о «высоких и непорочных нравах»? У Шэнь Цинцю в висках уже пульсировала боль. — Раз уж вы признаёте, что это всего лишь слухи и сплетни, — серьёзно произнёс Юэ Циньюань, — значит, понимаете, что обсуждать их не имеет смысла. Да, мой младший брат по школе не склонен баловать учеников, но обвинять его в жестокости — это уж слишком. Тут в разговор вмешался мягкий, певучий голос. Цинь Ваньюэ не выдержала — ей нужно было защитить своего возлюбленного: — Тогда позвольте спросить у господина главы секты Юэ: что за наставник ударит собственного ученика дважды! — во время нападения на Конференцию Бессмертного Союза, когда мы едва спаслись лишь благодаря помощи Ло-шисюна? Вместо того чтобы похвалить его, Шэнь Цинцю не только ударил, но и накричал на него! Ци Цинци вдруг перевела взгляд на Ло Бинхэ, будто что-то вспомнив: — Я не собиралась поднимать этот вопрос, но раз уж ты упомянула… Ло Бинхэ! Почему ты не вернулся на Пик Цин Цзин? Ты хоть понимаешь, что из-за тебя твой Шицзунь чуть с ума не сошёл от горя?! Он заперся в своём доме, отказался от пищи и не хотел ни с кем говорить! А теперь ты стоишь против него! Шэнь Цинцю поспешно закашлялся — сухо, судорожно, настолько сильно, что Ци Цинци вынуждена была замолкнуть и озадаченно уставиться на него. Он и сам впервые слышал об этом, но, вспоминая своё поведение после Конференции Бессмертного Союза, мог понять, почему у людей сложилось подобное впечатление. И всё же — разве обязательно было кричать это при всех?! Незаметно для Шэнь Цинцю, чёрные глаза Ло Бинхэ засияли, словно звёздное небо, расширившись в немом изумлении — и лишь Старый Хозяин Дворца заметил это выражение. — Вот именно это и вызывает недоумение, — не отступал тот. — Ведь он, очевидно, жив. Так почему же вы утверждали, что он мёртв? И если он мог вернуться — отчего же не сделал этого? Какое же обращение ждал его там, на вашем пике, господин Шэнь? Шан Цинхуа устал от молчания Шэнь Цинцю. Он со всей силы наступил ему на ногу — Шэнь Цинцю тихо вскрикнул и метнул в его сторону острый взгляд. Лишь тогда, наконец, заговорил: — Если он не хотел возвращаться, я ничего не мог поделать. Пусть приходит и уходит, когда ему заблагорассудится, — это его выбор. Если уважаемый Лао Гунчжу хочет что-то сказать, прошу, говорите прямо. Старый Хозяин Дворца усмехнулся: — Господин Шэнь прекрасно понимает, о чём я хочу сказать. И любой, кто ещё сохраняет ясность ума, уже всё понял. С обвинениями госпожи Цю и словами Ло Бинхэ нетрудно догадаться, каков истинный характер Господина Шэня. Не имея больше ничего, что можно было потерять, Шэнь Цинцю решил перейти в наступление: — Ло Бинхэ, скажи прямо: ты сейчас ученик Пика Цин Цзин или же член Дворца Хуаньхуа? — он избегал смотреть прямо на Ло Бинхэ, сосредоточив взгляд на Старом Хозяине Дворца. Тот презрительно фыркнул: — Значит, после всего этого Господин Шэнь вновь готов признать этого ученика? — Я никогда не изгонял его из-под своего наставничества, — спокойно ответил Шэнь Цинцю. — Раз он всё ещё называет меня Шицзунем, значит, и сам признаёт меня таковым. Он произнёс это лишь затем, чтобы задеть Ло Бинхэ, но, похоже, попытка не увенчалась успехом. Взгляд юноши дрогнул, и, возможно, это было лишь видением, но в его глазах будто промелькнула ясность. Через мгновение толпа уже разделилась на два лагеря. — Господин глава секты Юэ, — продолжил Старый Хозяин Дворца, — в подобных делах нельзя допускать пристрастия. Иначе люди скажут, что великая гора Цан Цюн покрывает негодяев. Как вы тогда объяснитесь перед миром? Юэ Циньюань оставался невозмутим. — И что же предлагает уважаемый Лао-гунчжу? — По моему мнению, как и в случае с учеником этой секты, дело Господина Шэня должно быть тщательно расследованно. Только тогда откроется истина. Что скажете? Лю Цингэ усмехнулся с явным презрением: — Закончил говорить? Он уже слишком долго слушал этот вздор, и ярость в нём кипела не первый час. Одним движением он схватился за Чэн Луань, приготовившись к бою. Напротив, ученики Дворца Хуаньхуа тоже выхватили клинки, их лица потемнели от решимости. — Лю-шиди, отставить, — твёрдо произнёс Юэ Циньюань. Хотя Лю Цингэ и не хотел подчиняться, если уж он кому и подчинялся, то только Юэ Цинъюаню. Стиснув зубы, он медленно убрал руку от рукояти меча. — Господин глава секты Юэ, — с самодовольной улыбкой произнёс Старый Хозяин Дворца, — будет справедливо, если гора Цан Цюн согласится подвергнуть господина Шэня суду, так же как Дворец Хуаньхуа согласился судить своего ученика. Иначе это бросит тень на вашу секту. Юэ Циньюань, отступив на шаг, кивнул: — Подобные обвинения нельзя разбрасывать на ветер. Длинный чёрный меч на его поясе внезапно приподнялся в ножнах на целый дюйм, обнажив ослепительно белое лезвие. В одно мгновение показалось, будто невидимая сеть накрыла всю площадь. Духовная энергия, заключённая в пространстве, взвилась и забурлила, словно приливные волны. Непрекращающийся звон меча Юэ Цинъюаня звучал так, будто он дрожал прямо внутри уха. Несколько молодых учеников инстинктивно зажали уши ладонями, чувствуя, как бешено колотятся их сердца. Сюань Су! Все замерли в изумлении. Говорили, что с тех пор, как Повелитель Пика Цюн Дин секты Цан Цюн — Юэ Цинъюань — унаследовал свой титул, он извлекал меч из ножен лишь дважды: один раз — во время церемонии вступления в должность, и второй — в битве с потомком небесного демонического рода (тем самым Тяньлан-цзюнем). Сюань Су был вытащен лишь на дюйм, но этого оказалось достаточно, чтобы все поняли: чтобы сидеть на вершине Цюн Дин, одного лишь мягкого нрава и спокойствия недостаточно. — Построить формации! — громогласно приказал Старый Хозяин Дворца. Что это — ритм приближающейся битвы? Демоны ещё даже не успели вмешаться, а люди уже готовы были обнажить мечи друг против друга. Понимая, что ситуация лишь ухудшится, Шэнь Цинцю быстро вынул меч и бросил его перед собой. Сю Я воткнулся остриём в землю прямо перед Старым Хозяином Дворца Хуань Хуа. Отдать свой меч — означало сдаться, признать готовность подчиниться решению суда. — Шиди… — тихо прошептал Юэ Цинъюань. — Шисюн, не нужно больше слов, — ответил Шэнь Цинцю. — Тот, кто чист, останется чистым, кем бы его ни сочли. Я, Цинцю, готов принять арест, — произнёс он твёрдо. — Пустые речи никому не помогут. Истина сама себя докажет. Спустя некоторое время Юэ Цинъюань наконец вложил меч обратно в ножны. Казалось, будто огромная невидимая сеть, сжимавшая воздух, наконец исчезла. Прежде чем Старый Хозяин Дворца успел шагнуть вперёд и поднять Сю Я, его движение перехватил У Чэнь. Его руки первыми легли на духовный меч. Все взоры обратились к монаху, который до этого момента безмолвно наблюдал за происходящим, стоя между Дворцом Хуань Хуа и Горой Цан Цюн — прямая спина, взгляд устремлён вперёд. — Мастер У...? — Поскольку представители как Хуаньхуа, так и Цан Цюн обвиняются в тяжких преступлениях, — произнёс У Чэнь громким, уверенным голосом, — этот монах считает справедливым, чтобы суд над обоими проводил Храм Чжао Хуа. Так мы обеспечим полную беспристрастность и справедливость. — Да, — тут же подхватил Шэнь Цинцю, не упуская возможность. Мысль о возвращении в проклятую Водную Темницу Хуаньхуа вызывала у него тошноту. — Этот мастер будет признателен Храму Чжао Хуа и доверяет их правосудию. После этих слов Шэнь Цинцю повернулся к Юэ Цинъюаню и низко поклонился. Если вдуматься, он доставил своему старшему брату немало хлопот. Кто-нибудь другой, наверное, испытал бы стыд... но, честно говоря, ему было совершенно всё равно. Цю Хайтан всё ещё безутешно рыдала. Цинь Ваньюэ подошла, чтобы утешить её: — Госпожа Цю, в любом случае, три секты дадут вам ответ. Она намеренно сказала «три секты», исключив из числа Горную Секту Цан Цюн — тем самым ясно обозначив свою позицию. Цю Хайтан тронули её слова, глаза наполнились слезами. Она подняла взгляд, чтобы поблагодарить Цинь Ваньюэ, но, заметив стоящего в стороне Ло Бинхэ, залилась румянцем. В душе Шэнь Цинцю закатил глаза. Что она в нём нашла? Честно, она могла бы выбрать кого угодно получше! К Шэнь Цинцю и Гунъи Сяо, подошла группа учеников Храма Чжао Хуа. В их руках виднелись слишком знакомые веревки. Веровие бессмертных. После короткого: — Прошу прощения, — тела Шэнь Цинцю и Гунъи Сяо были обвиты тугими сияющими путами. Шэнь Цинцю сразу ощутил, как тело налилось тяжестью — духовная энергия была полностью перекрыта, оставив его простым смертным. — Назначим дату суда через месяц, что скажут все? — произнёс Старый Хозяин Дворца. — Через пять дней, — холодно возразил Лю Цингэ. Чем дольше Шэнь Цинцю будет находиться под стражей, тем больше времени у Дворца Хуань Хуа останется, чтобы собрать доказательства против него — подлинные или сфабрикованные, это уже не имело значения. Пять дней, о которых говорил Лю Цингэ, — это минимальный срок, до которого можно было сократить подготовку к суду. Разумеется, Старый Хозяин Дворца был недоволен. — Если всё проводить столь поспешно, боюсь, не обойдётся без ошибок. Храм Чжао Хуа славился своими умелыми посредниками. Один из мастеров предложил: — Что насчёт десяти дней? — Семь, — твёрдо ответил Юэ Цинъюань. — Не больше. Пока главы сект спорили между собой, Шэнь Цинцю начал ощущать себя словно на рынке — только вместо овощей обсуждали сроки суда. Вмешиваться ему совершенно не хотелось. Жители города Цзинь Лань смотрели на него без особого интереса; всё их внимание и презрение были обращены к Гунъи Сяо, который, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью общественного давления. Старый Хозяин Дворца, настаивавший на месячном сроке до суда, теперь вызывал у всех подозрения — будто он просто хотел выиграть время. В конце концов, никто не осмелился возражать Юэ Цинъюаню, и было решено провести суд над Шэнь Цинцю и Гунъи Сяо через неделю. После этого обоих отвели в подземелье Храма Чжао Хуа, где им предстояло находиться под временным заключением.