Часть 56

Зал никогда не был таким напряжённым. Тишина растянулась после того, как указание У Вана прозвучало в зале суда. Слова оставили во рту горький привкус, сильнее яда. Никто не смел говорить — тяжесть объявления держала даже самых смелых культиваторов на месте. Один из культиваторов Хуаньхуа захрипел. Другой упал на колени, дрожа. Лица бледнели от ужаса и неверия, написанного в каждой линии напряжения. — Двор… дворец… — кто-то прошептал хрипло. Старый Мастер Дворца был единственным, кто не склонился. Его лицо исказилось в гротескной маске ярости. — Вы смеете! — закричал он, размахивая рукавом, будто мог отмахнуться от вердикта. — У Ван, ты предатель! — Осторожно, — протянул Тянлан-цзюнь из своего места, стоя в жутком спокойствии. — Ты оскорбляешь того, кто только что позволил тебе жить. — Позволь мне — голос старика дрожал от ярости. — Ты называешь это жизнью?! Но Тянлан-цзюнь не слушал. Он просто щёлкнул пальцами. — Чжу-лан. В мгновение ока Чжучжи-лан рядом с ним трансформировался. Там, где прежде стоял спокойный худощавый юноша с тихой аурой, вспыхнул зелёный свет, из которого вырвалась волна подавляющей демонической энергии. В зале суда раздались вздохи и испуганные крики, когда его тело удлинилось, покрылось чешуёй и превратилось в огромного змея. Его зелёные кольца сверкали, как нефрит, под светом фонарей, а золотые глаза светились странным, холодным интеллектом. — Г-Генерал Демонов! — И он тоже—!? — Чжучжи-лан?! Он проскользнул по залу с невероятной скоростью, обвивая поражённых зрителей, не касаясь ни одного. Старый Мастер Дворца попытался убежать — но было слишком поздно. Рот змеи раскрылся, и с громким щелчком захлопнулся вокруг старика, словно ловушка. Крики раздались по залу. Некоторые культиваторы вскочили от ужаса, а несколько готовились достать мечи. — Он… Он съел его! — Что он только что—!? Тянлан-цзюнь лишь усмехнулся тёмной улыбкой. — Съел? Ах, нет. Не будьте глупцами. Моему племяннику нравится еда куда изысканнее. Этот старый ублюдок не умрёт так легко. Чжучжи-лан лишь держит его. Он будет там, пока я не решу, какая часть его должна сгнить первой. После этого воцарилась напряжённая тишина. Никто не смел говорить или спорить. Тянлан-цзюнь поправил передний край своей одежды, как будто всё это было делом протокольным. Он кивнул Шэнь Цинцю и Шан Цинхуа, затем его взгляд упал на Ло Бинхэ. Он пересёк зал размеренными шагами и остановился перед ним. Ло Бинхэ, напряжённый и непроницаемый, поднял голову, встречая взгляд Небесного Демона. Тянлан-цзюнь долго изучал его, затем положил большую, прохладную руку на плечо. — Если когда-нибудь захочешь поговорить или просто послушать, — голос был низким и грубым, — приходи ко мне. Ло Бинхэ моргнул, поражённый, затем кивнул. Без слов Тянлан-цзюнь развернулся и вышел из зала, Чжучжи-лан скользил за ним, из пасти доносились приглушённые крики старого Мастера Дворца. Гунъи Сяо на мгновение замешкался, глянув на свой сектантский двор, затем последовал. Зал суда был в беспорядке — разбросанные стулья, шёпоты и недоверие. Но всё это не имело значения, когда встал Лю Цингэ. Он три твёрдых шага подошёл к Шэнь Цинцю, мгновенно обнажив меч. Лю Цингэ сказал спокойно, но громко, чтобы никто не осмелился спорить: — Шэнь Цинцю невиновен. Нет нужды его удерживать. Его взгляд вызвал у возможных желающих повозражать страх. Никто не возразил. Суд сегодня видел достаточно странного. У Ван потер лоб и снова выступил: — Судебное разбирательство официально завершено. Шэнь Цинцю невиновен по всем обвинениям. Он свободен и может вернуться в Цан Цюн, чтобы продолжить исполнение обязанностей. Облегчение охватило секту Цан Цюн. Вершинные лорды устремились к своему шисюну, каждый с разными эмоциями. Ци Цинци подняла бровь и улыбнулась: — Молодец, шисюн. Ты доказал, что лучший тактик Цан Цюн и всего мира культивации. — Просто рад, что всё получилось, — пробормотала Му Цинфан, затем добавил искренне, — С возвращением. Вэй Цинвэй похлопала Шан Цинхуа по спине, заставив того споткнуться: — Ты коварный мерзавец. Когда ты научился говорить как настоящий культиватор? — Эй! Я всегда был красноречив! — Шан Цинхуа надулся. — Просто раньше не было подходящего вдохновения! Шэнь Цинцю стоял посреди всего этого, слишком истощённый, чтобы участвовать в праздновании, тихо направляя ци внутрь, проверяя мередианы и ядро. Его культивация оставалась неповреждённой. Золотое ядро гудело в животе. Он был цел. Юэ Цинъюань положил руку ему на плечо. — Ты в порядке? — Просто устал, — кивнул Шэнь Цинцю. — Шицзунь! — крикнул надломленный голос. Мин Фань стоял перед учениками пика Цин Цзин, глаза красные и влажные, пытаясь не плакать, но не справляясь: — Мы знали, что ты победишь! Никогда не сомневались! — Прекрати это, — сказал Шэнь Цинцю спокойно. — Старший ученик Цин Цзин не должен плакать как дурак. Мин Фань неловко кивнул и вытер глаза рукавом. Шэнь Цинцю заметил кого-то за группой взволнованных и слёзных учеников. Там стояла Нин Инъин. В отличие от своей обычной яркой натуры, она была сдержанной, тихой. Руки сложены перед собой, взгляд не встречался с Шэнь Цинцю. Его глаза мелькнули на ней. Она вздрогнула, когда он посмотрел прямо. Он не сказал ничего сентиментального. Только: — Пурпурный тебе не идёт. — Нин Инъин моргнула, ошарашенная. Шэнь Цинцю повернулся к Мин Фаню: —Зелёный тебе всегда шёл лучше. Это было тонко, но никто не пропустил. Он возвращал её. Нин Инъин выдохнула и расплылась в улыбке, широкой, какой её никто не видел годами. Она бросилась вперёд и обняла Шэнь Цинцю. — Спасибо! Я так скучала, Шицзунь! Шэнь Цинцю не дернулся. Он лишь поднял руку и мягко погладил её по голове один раз. Она глубоко поклонилась после того, как отошла, затем вернулась на своё место среди боевых братьев и сестёр. Ученики пика Цин Цзин радостно приветствовали её. Но момент счастья долго не продлился. Холодное присутствие вошло, словно тень. Лю Цингэ снова выхватил меч и встал рядом с Шэнь Цинцю, направив его вперёд. — Не делайте ни шагу. Все обернулись. Ло Бинхэ стоял в нескольких шагах, замерший на полпути. Лицо, ранее мягкое с надеждой, исказилось чем-то горьким, злым. — Я хочу лишь поговорить с ним, — сказал он твёрдо. — Ты уже достаточно сказал. — Лю Цингэ не опустил клинок. — Он мой Шицзунь! — вырвалось у Ло Бинхэ. — Я имею право говорить с ним! — Больше нет, — хладнокровно сказал Ци Цинци, став рядом с Лю Цингэ. — Ты лишился этого права в тот момент, когда пошел против него. Воздух ощутимо натянулся враждой. Ло Бинхэ оглянулся на каждого — все вершины смотрели с холодным подозрением. Демон. Предатель. Вот что они видели. — Никто здесь не верит, что ты заслуживаешь прощения, — сказала Му Цинфан твёрдо. — Я не просил, — рявкнул Ло Бинхэ, обращаясь к Шэнь Цинцю. — Шицзунь, просто… послушайте меня, пожалуйста. Шэнь Цинцю не ответил. Его взгляд был непроницаем. Ло Бинхэ сжал кулаки. — Я не хотел… чтобы всё было так… Это было недоразумение, теперь я понимаю… но я никогда не хотел причинить вам боль, клянусь… Я просто… — И всё же ты встал на сторону тех, кто осудил его, — холодно сказал Лю Цингэ. — Ты ничего не знаешь о том, что произошло! — Я знаю, что ты был с Хуаньхуа. Слова ударили как пощёчина. Ло Бинхэ стоял, дрожа, с прерывистым дыханием, окружённый людьми, которые когда-то называли его Ло-шиди — но теперь никто его так не называл. Он опустил голову, гнев в нём метался как раненое животное. Впервые за долгое время Ло Бинхэ не знал, что делать. Он не двигался. Даже с десятком враждебных взглядов, давящих на него, словно ножи, даже когда груз осуждения навис тяжелее любой раны на поле боя, он оставался неподвижен, как гора. Его глаза, тёмные и ищущие, не отрывались от лица Шэнь Цинцю. Шицзунь, — тихо позвал он, умоляя, — неужели вы не посмотрите на меня? Шэнь Цинцю не ответил. Он стоял между лордами вершин, теребя красные следы на запястьях, волосы растрёпаны после суда, робы в крови и помяты. Казалось хрупким — но несломленным. Никогда несломленным. Его глаза были холодны. И когда его взгляд наконец остановился на Ло Бинхэ, он не смягчился. — Шицзунь, — снова попытался Ло Бинхэ, голос с напряжением. — Я знаю, что я… То, что я сделал… не имеет оправдания. И я понимаю, что вы злитесь на меня, но я не знал, поверьте мне. Я просто хотел… — Уходи, — сказал Шэнь Цинцю. Его голос был тихий, но ясный. Неоспоримый. Тишина, последовавшая за этими словами, была словно дыхание перед бурей. — Что…? — моргнул Ло Бинхэ. Шэнь Цинцю посмотрел на него, лицо без выражения. Он не колебался. — Я сказал, уходи. Каждое слово падало, как камень. Ло Бинхэ выглядел так, словно его только что ударили. Он сделал шаг вперёд. — Пожалуйста… Я могу всё объяснить. Дайте мне немного времени, я расскажу — я исправлю всё. Я не хотел, чтобы это случилось — Шицзунь, прошу! — Я не хочу это слышать. Голос Шэнь Цинцю был слишком спокойным. Слишком ровным. Его слова были пропитаны льдом. Пилюля Чистого Сердца в его системе тускло пульсировала, делая ложь невозможной, делая невозможным исказить его слова. Даже если бы он хотел проявить доброту, истина всё равно вырвалась бы наружу, как горький чай. — Я устал, Ло Бинхэ, — ровно сказал Шэнь Цинцю, голос спокойный, но острый. — Я устал от тебя. Дыхание Ло Бинхэ застопорилось. Судебная зала померкла. Казалось, воздух будто бы высосало, словно он тонула на сухой земле. — Шицзунь, — прошептал он, — я никогда… вы были единственным, кто когда-либо смотрел на меня так, как будто я не просто ошибка. Я… Вы — мой единственный… — голос его треснул. — Вы — единственный человек, который у меня остался. Выражение Шэнь Цинцю не изменилось. — Ты меня пугаешь. Слова прозвучали как клинок, чисто и смертельно. Ло Бинхэ отшатнулся на полшага назад. Он выглядел физически поражённым. — Я не хочу видеть тебя, — продолжил Шэнь Цинцю. — Я не хочу разговаривать с тобой. Я не хочу, чтобы ты был рядом со мной. Тебе это понятно, Ло Бинхэ? Ло Бинхэ открыл рот, но слово застряло на языке. Колени почти подкашивались, грудь поднималась и опускалась слишком быстро, дыхание было частым и паническим. Острый всхлип прорвался из горла, и он сжал его так сильно, что кровоточила губа. Лицо Шэнь Цинцю оставалось невозмутимым. — Нам больше нечего обсуждать. За Шэнь Цинцю владыки гор двинулись как одно целое. Как обученные солдаты, они шагнули вперёд, инстинктивно формируя защитное кольцо вокруг него. Мечи слегка ослабли в ножнах. Ци вспыхнула на поверхности их кожи, словно предупреждающие искры. Вэй Цинвэй вышел из круга и молча передал Шэнь Цинцю его меч. Вес знакомого клинка лег на ладонь, как якорь в шторме. Юэ Цинъюань положил руку на рукоять Сюань Су, голос его был спокоен, но не оставлял места для неверного толкования. — Отойди, Ло Бинхэ. Глаза Ло Бинхэ скользнули к мечу. Потом на Шэнь Цинцю. Рот слегка приоткрылся, как будто он всё ещё надеялся, что Шицзунь скажет хоть что-то, чтобы всё исправить. Но Шэнь Цинцю молчал. Юэ Цинъюань сильнее сжал меч. — В третий раз предупреждать не буду. Ло Бинхэ, несмотря на всю свою силу, дерзость и могущество, вдруг почувствовал себя очень маленьким. Отказ Шэнь Цинцю прорезал что-то в нём так глубоко, что края его внутреннего мира свернулись, как обожжённая бумага. Бороться было больше не за что — если тот, ради кого он боролся, даже не посмотрит на него с теплотой. Он опустил голову и отошёл назад, не потому что хотел, а потому что не хватало сил стоять дальше. Секта Горы Цан Цюн не устраивала громкий уход. И не было необходимости. Никаких фанфар, никаких победных криков, никаких триумфальных взглядов. Комната расступалась перед ними в неловкой тишине, другие секты и культиваторы отходили, словно тростник на ветру. Когда они шли, Лю Цингэ всё время держал руку на мече, глаза метались в поисках любой угрозы. Ци Цинци хмурила брови, плечи напряжены. А Шэнь Цинцю шёл в центре, тихий, как тень, мысли его были далеки отсюда. Они не остановились, пока не отошли далеко от зала суда, направляясь к воротам Храма Чжао Хуа, готовые вернуться домой. Ци Цинци медленно выдохнула и потерла затылок. — Ну что ж, — сухо сказала она, — можем устроить праздник в честь безопасного возвращения Шэнь-шисюна. Я бы не возражала напиться, чтобы забыть этот проклятый суд. Му Цинфан приподнял бровь. — Это неожиданно празднично с твоей стороны. — Мы это заслужили, — фыркнула она. — Все мы. Особенно Шэнь-шисюн. — Определённо, — усмехнулся Вэй Цинвэй, обняв плечо Шан Цинхуа. — Я предлагаю устроить настоящий банкет. Пусть будет два дня. По-Цанцюньски. — Я предлагаю зажарить свинью, — сухо сказал Лю Цингэ. — По одной за каждого идиота, кто пытался испортить Шэнь Цинцю. Шан Цинхуа тяжело вздохнул. — Какой… древне-месть-праздник вы тут планируете?! Их перебранка продолжалась, пока они спускались по длинной каменной лестнице к подножию горы, где ждали кареты и лошади. Но Шэнь Цинцю ни слова не сказал. Он стоял в центре круга, руки аккуратно сложены на мече, лицо тщательно спокойно. Губы сжаты в ровную линию. Плечи расслаблены, но неестественно. Преднамеренно. Как будто он притворялся, что всё в порядке. Юэ Цинъюань стоял в стороне, наполовину слушая болтовню, но глаза его были на Шэнь Цинцю. Он изучал напряжение, скрытое за расслабленной позой. То, как глаза Шэнь Цинцю снова приняли дальний блеск, не пустой, а отстранённый. То, как пальцы слегка сильнее сжимали меч, словно готовясь к чему-то. Он что-то планирует. Юэ Цинъюань не знал, что именно. Но он видел этот взгляд раньше — годы назад, когда Шэнь Цинцю сидел на временной постели после атаки демонов на Конференции Бессмертного Союза, кровь на рукаве и молчание на устах. Он не доверял этому. Они могли идти домой. Но Юэ Цинъюань больше не был уверен, что «дом» что-то значит для Шэнь Цинцю.

***

Ветер мягко колыхал деревья у подножия горы, шепот в воздухе казался скорее священным, чем спокойным. Лёгкий холод касался кожи, зацеплялся за рукава, пока ученики секты Цан Цюн готовили кареты и лошадей для долгого пути домой. Шэнь Цинцю стоял в стороне, как всегда тихо. Его лицо оставалось непроницаемым, тени прошедшего дня ещё едва угадывались на линиях вокруг глаз. Юэ Цинъюань сделал осторожный шаг вперёд, наблюдая за ним. Было что-то, что он хотел сказать — важное, тяжёлое слово, которое сдавливало грудь после окончания суда. Он открыл рот. — Шэнь-шиди… Но внезапно сквозь воздух прорвался взволнованный голос: — Подождите! Пожалуйста! А-цзю! Все повернулись одновременно, звук ударил по их вниманию, как гром. С дороги к ним бежала фигура, волосы развевались на ветру, робы были покрыты пылью — это была Цю Хайтан. Глаза Шэнь Цинцю едва расширились. Пиковые лорды рядом с ним мгновенно приняли позицию — Лю Цингэ и Ци Цинци встали, чтобы преградить путь, их лица были настороженными, почти враждебными. — Снова ты? — сужая глаза, спросила Ци Цинци. — Чего хочешь? — сказал Лю Цингэ ровно, слегка обнажив меч. Цю Хайтан остановилась, тяжело дыша. Она казалась маленькой, слишком маленькой под холодными взглядами культиваторов, сила которых была втрое выше. Но всё же она стояла на месте, взгляд её упорно искал Шэнь Цинцю, молча умоляя. — А-цзю… — прошептала она, словно это было единственное имя, что держало её разум. Шэнь Цинцю смотрел на неё, губы чуть приоткрыты. На мгновение он молчал, затем тихо выдохнул, слегка опустив плечи. — Пусть пройдёт. Оба война замерли, явно не желая выполнить приказ. Ци Цинци хотела возразить, но Лю Цингэ просто сузил глаза. — Ты уверен? — спросил он. Шэнь Цинцю кивнул один раз. — Она мне не навредит. Это основная причина по которой они успокоились. Они не двигались мгновение, затем Ци Цинци щёлкнула языком и отошла в сторону. Лю Цингэ последовал за ней, хоть и напряжённо. Шэнь Цинцю подумал: она оставляет не самое лучшее впечатление. Но кто они такие, чтобы судить её? И кто я вообще? Цю Хайтан шагнула вперёд, ноги дрожали. Но прежде чем Шэнь Цинцю мог что-то сказать, она опустилась на колени и поклонилась, лбом в землю. — Я… я не заслуживаю прощения, — всхлипнула она. — Я знаю, что ты, должно быть, ненавидишь меня, но я прошу всё равно. Ради тебя, а не ради себя. Шэнь Цинцюй замер, глядя на неё. Вдох застрял в груди, что-то вспыхнуло в его глазах. Как он мог её ненавидеть? Эта девушка — эта женщина — когда-то была его единственным утешением в мире, где утешения не существовало. В этой яме жизни её доброта была единственной опорой. Она делилась с ним едой, заботилась о том, чтобы он не голодал. Шептала истории на ночь, когда он был встревожен. Плакала с ним, когда плакать казалось разрушительным. Она была светом, когда был лишь мрак. И теперь, видя её плачущей, сложившейся в землю за преступление, в котором она не осознавала своей вины, что-то сжалось в груди Шэнь Цинцюя. Он медленно опустился на колени и положил руки на её дрожащие плечи. — Встань, Хайтан, — сказал он мягко. — Тебе не нужно этого делать. Она всхлипнула сильнее. — Но это… это моя вина. Они… из-за меня тебя посадили, устроили суд… — Ты не знала, — перебил Шэнь Цинцю, всё ещё мягко, но твёрдо. — Ты поступила так, как считала правильным. Я не могу тебя за это ненавидеть. Никогда не мог. Её руки сжались в ткани его рукавов. — Я не защитила тебя. Я позволила ему обманывать меня снова и снова — и из-за этого ты страдал. Шэнь Цинцю не отвечал сразу. Он обнял её свободно, одна рука аккуратно проводила по её волосам, другая поддерживала её у груди. Он ожидал, что появятся паника и дрожь страха при контакте, но ничего не произошло. Когда она прижалась к нему, время, казалось, вернулось. Он вспомнил ночи, когда сидел под её кроватью дрожа, а она наклонялась и сжимала его руку. Как шептала тихие слова, убаюкивая его. Как держала его рядом, чтобы никто не мог его обидеть, даже её брат, хотя она не знала этого. Она была единственным человеком в мире, полном чудовищ. Теперь она плакала у него на руках. Положение обратилось, но это было знакомо. — Ты всегда защищала меня, — тихо сказал он. — Больше, чем кто-либо. Они оставались так в тишине, полной старых воспоминаний, пока дыхание Цю Хайтан не стало ровным, а всхлипы не превратились в тихие рыдания. Она ослабила хватку на его робы и, наконец, отстранилась, с покрасневшими глазами и смущением. Она взглянула на его плечи — и ахнула. — Я… я заплакала на твою одежду! — пролепетала она, ужасаясь. Шэнь Цинцю моргнул и затем медленно улыбнулся. — О нет, — сказал он сухо. — Теперь меня примут за плачущего призрака ивы. Её рот раскрылся от удивления, и она слабо ударила его рукой. — Ты такой злой! — Я честен, — он рассмеялся, и смех был настоящим, тёплым, непринуждённым. — Ты оставила самые грустные пятна на плечах в истории культивации. — Перестань надо мной смеяться! — взвизгнула она. Другие лорды наблюдали в шоке. Лю Цингэ нахмурился, но молчал, Ци Цинци скрестила руки, её лицо оставалось непроницаемым. Му Цинфан медленно выдохнул. — Похоже, она не совсем такая, какой мы её представляли, — пробормотал он Вэй Цинвэй. Вэй Цинвэй мягко кинул, наблюдая за парой. — Он чувствует себя спокойно. Это редкость. Когда ученики закончили загружать кареты, Шэнь Цинцю и Цю Хайтан встали в стороне, лицом друг к другу. — Итак, — сказал он, стряхивая пыль с рукава, — что будешь делать теперь? Цю Хайтан колебалась. — Я… ещё не решила. — Я мог бы поговорить с Юэ Цинъюанем, — предложил он. — В Цан Цюн найдётся место для тебя. Она удивлённо моргнула и взглянула на пиковых лордов позади него, которые только пожалели плечами. Даже Ци Цинци не возражала. Цю Хайтан тихо рассмеялась. — Ты слишком добр. — Меня за доброту не ценят, — сказал Шэнь Цинцю сухо. — Не лги, — улыбнулась она, затем вздохнула. — Спасибо, но… думаю, я продолжу странствовать. Хочу помогать людям. Хочу исправлять прошлое — не забывать его, а нести его лучше. Шэнь Цинцю не спорил. Он лишь кивнул, взгляд мягкий. — Хороший ответ. Они обменялись последним, тихим и тёплым объятием. Затем Шэнь Цинцю сел в карету. Она тронулась с места, и он прислонился к окну, наблюдая, как её силуэт уменьшается. Она махнула ему в ответ, глаза сияли чувствами. В этот момент Юэ Цинъюань подъехал к ней сзади. Его лицо было мягким, а глаза внимательными. Цю Хайтан повернулась и, инстинктивно вздрогнув при виде его, быстро выровнялась и глубоко поклонилась. — Юэ-чжанмэнь. Юэ Цинъюань кивнул. — Не нужно кланяться, дева Цю. Она выпрямилась, не зная, что сказать. — Я не ожидал увидеть тебя снова, — сказал Юэ Цинъюань тепло. — Но рад, что это случилось. Она удивлённо подняла глаза. — Спасибо, — просто сказал он. — За то, что была рядом с Сяо Цзю. Тогда и сейчас. Её горло сжалось. — Я… я сделала недостаточно. — Ты была тем, что ему нужно, — сказал Юэ Цинъюань. — И это важнее, чем ты думаешь. Он взглянул на карету Шэнь Цинцю, исчезающую вдали. — Если когда-нибудь тебе понадобится приют, — продолжил он, — Цан Цюн всегда примет тебя. Глаза Цю Хайтан снова наполнились слезами. Она глубоко поклонилась. — Спасибо, Юэ-чжанмэнь. Я никогда не забуду твою доброту. Юэ Цинъюань кивнул и направил коня к остальным. Цю Хайтан осталась стоять одна, ветер развевал её волосы, пыль покрывала робы, а в груди было тепло — она наблюдала, как последние представители Цан Цюн исчезают вдали по дороге, и впервые за много лет почувствовала, что что-то стало правильным.

***

Путешествие обратно на гору Цан Цюн было долгим, но не изнурительным, благодаря размеренному темпу, который задавали Юэ Цинъюань и остальные. Шэнь Цинцю почти не жаловался — слишком устал, чтобы шутить, и слишком измучен, чтобы даже хмуриться — но всем было ясно, что он не в лучшей форме. Его лицо оставалось бледным, а привычная гордая, прямая осанка сменилась на более вялую. Иногда он опирался на окно кареты или отдыхал, запрокинув голову на подушку, закрывал глаза и дышал неглубоко. — Мы остановимся здесь на ночь, — объявил Юэ Цинъюань в третий день пути, когда солнце стало садиться за горизонт. — Мы только два часа назад останавливались, — пробормотала Ци Цинци сидя на лошади. Глава секты бросил ей ровный взгляд. — Он засыпает с открытыми глазами. — …Справедливо. Шэнь Цинцю не спорил. Он был благодарен, больше, чем готов был признать. Его тело не восстанавливалось так быстро, как обычно — вероятно, из-за физической и эмоциональной нагрузки последних дней — и если бы раньше он упорно настаивал, что всё в порядке, теперь он просто хотел рухнуть на любую плоскую поверхность и спать до следующего века. Ученики тоже были внимательны. Лю Минъян и Чжао Лин лично заваривали лечебный чай, но почти не говорили, и взгляд Лю Минъян постоянно отводился, когда Шэнь Цинцю смотрел на неё. Мин Фань сидел на расстоянии, но ни разу не уходил из лагеря. Даже Шан Цинхуа, необычно тихий, задерживался дольше обычного, время от времени бросая на Шэнь Цинцю взгляд с трудночитаемым выражением. На шестой день они увидели знакомый изгиб горного хребта Тянь Гун вдали — величественный и спокойный, окутанный туманом. Вид зданий секты, расположенных на склонах, странно дернул сердце Шэнь Цинцю. Он даже не осознавал, как сильно скучал по дому. Когда они прошли через внешние ворота горы Цан Цюн, он был поражён количеством людей, собравшихся у входа. — Пиковые владыки прибыли! — закричал кто-то. Толпа расступилась, и из неё рванули два силуэта. — Шисюн! Шэнь Цинцю едва успел моргнуть, как два человека накинулись на него, обнимая так крепко, что у него защемило рёбра. — Хань Цинъю! Е Цинцзю! — задыхаясь, пытался вырваться он. Думал, они собирались тебя убить! — всхлипывал Хань Цинъю, сжимая Шэнь Цинцю, будто намереваясь больше никогда не отпускать. — Ты выглядишь ужасно! — сказал Е Цинцзю, ухмыляясь от уха до уха и сжимая его за талию. — Я так рад, что ты жив! — Вы меня задушите, отпустите! — Нет! — Я убью вас обоих, если не отпустите, — проревел Шэнь Цинцю. За ними Фу Цинву стоял со скрещенными руками, на лице тихая, почти незаметная улыбка. — Добро пожаловать домой, Шисюн. Ян Цинши вежливо поклонился. — Мы рады, что ты в безопасности. Хуан Цинсюань, прячась за остальными, выглянул и кивнул. — Рад твоему возвращению, Шэнь-шисюн. Наконец, сумев оттолкнуть двух эмоциональных катастроф (с лёгкими тычками локтями, полукривыми пинками и парой ругательств), Шэнь Цинцю привел в порядок свои одеяния с преувеличенным раздражением. — Я ценю ваш приём, — сказал он тише. Ученики Пика Цин Цзин шли стройной линией, кто-то со слезами на глазах, кто-то сияя от радости. Даже обычно равнодушные Старшие пришли, поклонившись с уважением или тихо приветствуя. Затем Ци Цинци подняла веер, как будто объявляя войну всей секте. — Все! Сегодня мы празднуем. Я лично организую банкет, так что никто не скупится ни на чём. — О! Я составлю винную карту! — радостно воскликнул Е Цинцзю. — Я принесу закуски! — оживился Хань Цинъю. — Например, те шарики с кунжутом, что тебе нравятся! Ты всё ещё их любишь? — Мне всё равно, — попытался строго сказать Шэнь Цинцю, но никто уже не воспринимал его всерьёз и продолжал планировать праздник. Он почти скучал по временам, когда мог одним взглядом усмирить всех. Шум и смех росли, ученики и пиковые владыки начали спорить о размере банкета, украшениях, еде и развлечениях. Ци Цинци обернулась к Шэнь Цинцю и указала на него идеально ухоженным пальцем. — Отдыхай сколько хочешь. Но если к закату ты не будешь готов и не выйдешь из бамбукового дома, я вытащу тебя сама. Вэй Цинвэй кивнул серьёзно. — Именно. Мы не позволим тебе прогулять приветственный банкет. — Я только что вернулся из несправедливого заключения, — сухо сказал Шэнь Цинцю. — Где же сострадание? — Мы сострадательны, — ответила Вэй Цинвэй мягко. — Мы даём тебе вздремнуть, прежде чем начнётся социальный ад. Шэнь Цинцю закатил глаза, но не стал спорить. К моменту, когда он наконец поднялся по тропинке к Пику Цин Цзин, он чувствовал себя более измотанным, чем после всего судебного процесса. Когда его бамбуковый дом оказался в поле зрения, его плечи опустились. Дом. Всё выглядело нетронутым. Чисто. Тихо. Спокойно. Он вошёл внутрь, вдыхая слабый запах сандалового дерева и старой бумаги. На столе стояли свежие цветы — вероятно, их регулярно ставил кто-то из учеников. Его одеяния были вымыты и выглажены, аккуратно развешены. Чайный сервиз блестел в углу. Он медленно проходил по каждой комнате, словно не веря, что это реальность, а не воспоминание. Ничто не изменилось. Свежие благовония в курильнице. Магнолия у окна выросла немного диче, никто не решался её трогать. Книги на полках выстроены по высоте так, как ему нравилось, но не по алфавиту, как когда-то подшучивал Шан Цинхуа. Всё было… его. — Они действительно ничего не тронули, — пробормотал он. Он тяжело сел на диван, протянув ноги с тихим стоном. Конечности болели, духовная энергия ещё нестабильно мерцала, а тёмные круги под глазами делали его похожим на призрака. Но всё равно… Было что-то в ощущении дома, среди знакомых стен, когда понимаешь, что у тебя есть люди, которые ждут тебя, встречают, радуются твоему возвращению… Это была иная усталость. Та, что приносила странное чувство тепла. Он невольно вздохнул. Шэнь Цинцю слегка коснулся пальцами края свитка на стене, словно убеждаясь, что это не сон. В конце концов, он направился в спальню. Шаги становились медленнее, что-то в груди то отпускалось, то сжималось. Одеяния, которые ему дали после суда — мягкие, нейтрального цвета, подаренные Ци Цинци — всё ещё облегали его тело с тяжестью пережитого. Он снял их методично, без особого трепета, позволив им упасть в свободную стопку на полу. Затем погрузился в ванну. Вода была тёплой, пар облегал кожу и расслаблял плечи. Он погружался глубже, пока вода не дошла до подбородка. Впервые за целую вечность он глубоко вдохнул. Не думал. Не говорил. Просто существовал. Когда он закончил и вытерся, подошёл к шкафу. Он никогда не казался ему таким притягательным. В нём висели одеяния разных цветов и кроя, но он выбрал знакомое бледно-зелёное — мягкое, удобное, сдержанное. Рукава были достаточно длинными, чтобы красиво колыхаться при ходьбе, ткань носилась, словно вторая кожа. Надев его, он почувствовал тяжесть не усталости, а умиротворения. Он сел за туалетный столик, взял нефритовый гребень и медленно провёл им по влажным волосам. Каждый взмах распутывал не только пряди — он развязывал дни напряжения, позволяя ему снова почувствовать себя самим собой. В бронзовом зеркале отражался закат с мягким лавандовым небом и золотой полосой на горизонте. Он тихо прикинул время. Час или два до того, как Ци Цинци и Вэй Цинвэй придут стучать. Достаточно для короткого сна. Он отложил гребень, готовый встать. — Шицзунь. Голос ударил его, как разряд тока. Низкий. Бархатисто-мягкий. Необычайно знакомый. Он замер. В бронзовом зеркале мягкое отражение открытой двери мерцало — и там, на фоне золотого света заходящего солнца, стоял Ло Бинхэ. Его силуэт в дверном проеме был как осязаемый сон. Шэнь Цинцю не повернулся. Не дышал. Его пальцы слегка сжались на дереве туалетного столика, сердцебиение громко отдавалось в тишине комнаты. Воздух вокруг сгущался. Ло Бинхэ не двигался. Но зеркало отражало что-то в его взгляде. Что-то мягкое. — Этот ученик приветствует Шицзуня. Проклятье.