Часть 57

Шэнь Цинцю даже не вздрогнул, когда мальчик вошёл. Он просто наблюдал через бронзовое зеркало, как Ло Бинхэ переступил порог. Поднос в его руках слегка накренился из-за слишком поспешных, взволнованных шагов. В воздухе разлился аромат свежей еды — тёплый рис, паровые булочки, обжаренная зелень с тонкими ломтиками тофу. Лёгкий ветерок из открытого окна подхватил запах и разнёс его по комнате. Ло Бинхэ двигался с той неловкой, искренней энергией, на которую способен только подросток. Глаза сияли, щёки всё ещё сохраняли детскую округлость, а одеяния пика Цинцзин были немного тесны в плечах — словно он рос слишком быстро. Края рукавов были испачканы мукой и чем-то оранжевым. Волосы собраны в высокий хвост, аккуратный, но слегка растрёпанный от беготни. А то, как он смотрел на Шэнь Цинцю… Будто человек перед ним был всем — звёздами на небе, ответами на все вопросы, всем утешением этого мира. Было очевидно. Он был ненастоящим. Ло Бинхэ поставил поднос с излишней силой. — Шицзунь! Вы ведь ещё не ели, да? Я так и подумал, поэтому принёс вам еду. Я не знал, чего вам больше хочется — сладкого или солёного, так что сделал и то и другое. И в этот раз я не добавлял чили. В прошлый раз вы сказали, что слишком остро, помните? Шэнь Цинцю ничего не ответил. Он продолжал приводить в порядок волосы у туалетного столика, гребень был отложен в сторону. Его пальцы двигались ловко и спокойно, когда он собрал половину волос в аккуратный пучок и закрепил его гуанем — тёмный нефрит с серебряной окантовкой. Украшение было сдержанным, неброским, но несло в себе тихое достоинство человека, который точно знает, кем он является. — Шицзунь? Ло Бинхэ подошёл ближе, тревожно надув щёки. — Вы снова такой молчаливый… Что-то случилось? Вы сердитесь? Я не хотел опаздывать. Я молился — каждый день. Каждый день зажигал благовония и думал: «Он вернётся». Шицзунь всегда возвращается. И я знал! Я знал, что вы вернётесь. Даже если все остальные сомневались — я нет. Конечно. Конечно, он не сомневался. Шэнь Цинцю закончил закреплять причёску и всё ещё молчал. Затем поднялся, позволяя длинным складкам одеяния лечь на свое место. Движения были плавными, отточенными. Он подошёл к низкому столику с подносом осторожно, словно слишком резкий шаг мог разрушить иллюзию. Он взглянул на еду. — Ты приготовил это для меня? Лицо Ло Бинхэ мгновенно просветлело. — Конечно! Я даже спросил у тётушки на кухне, что вы обычно ели, когда болели. На всякий случай. В этот раз я сделал кашу совсем легкой, а булочки с лотосовой начинкой, а не с красной фасолью. Вам ведь больше нравится лотос, правда? Эта улыбка. Глупая. Разбивающая сердце. Что-то в груди Шэнь Цинцю треснуло. Рука поднялась сама собой. Он мягко положил ладонь на макушку Ло Бинхэ. Волосы были мягкими. Знакомыми. Слишком реальными. Он медленно погладил его по голове, пальцы осторожно прошлись по кудрявым прядям. Галлюцинация не дрогнула, не исчезла. Напротив, Ло Бинхэ инстинктивно подался навстречу прикосновению, словно щенок, жаждущий ласки, прикрыв глаза от удовольствия. Это ощущение — такое обыденное, такое нежное — должно было вызвать тревогу. Но не вызвало. Уже нет. В первый раз Шэнь Цинцю был в замешательстве. Потом — в панике. Потом — в ужасе от мысли, что он сходит с ума. Он пытался прогнать видение, запирался в комнатах, медитировал, отрицал, даже говорил с Шан Цинхуа — уклончиво, обрывками, с отчаянием читающимся между строк. Но галлюцинация не исчезла. Со временем он перестал бороться. А теперь… теперь он просто подыгрывал. Прошло три года с тех пор, как он впервые начал видеть это видение. Три года, в течение которых Ло Бинхэ в одеждах Цинцзин мелькал в дверных проёмах, следовал за ним по саду или шептал Шицзунь с благоговейным обожанием в голосе. Он думал, что образ исчезнет, когда он снова увидит настоящего Ло Бинхэ. Оказалось — он ошибался. Эта версия — юная, светлая, полная надежды — была куда легче, чем настоящая. Та, в чьих глазах отражались боль, вопросы и прошлое. Эта ничего не требовала. Только улыбалась. Она была простой. Безопасной. Поэтому Шэнь Цинцю позволил себе вернуться к старым привычкам. — Сегодня ты необычайно разговорчив, — пробормотал он, вытирая рукава платком. — Я думал, галлюцинации должны быть тише. Ло Бинхэ растерянно моргнул. — Что вы имеете в виду, Шицзунь? Шэнь Цинцю не ответил. Он лишь на мгновение вернулся к зеркалу, поправляя манжеты. Затем произнёс: — Наверное, стоит сказать об этом Му Цинфану. — Что?! Глаза мальчика расширились. — Му-шишу? Шицзунь болен?! Он тут же забыл о подносе. — Я сейчас же приведу его! Или… нет, подождите. Вы устали? Вам нужно отдохнуть. Я могу сварить имбирный отвар, как прошлой зимой. Или сливовый суп — он ведь помогает, когда кружится голова, правда? Шэнь Цинцю тихо рассмеялся. — Не нужно суетиться. Болеет не тело, — он легко коснулся виска. — А это. Ло Бинхэ нахмурился, не понимая. — У вас болит голова? Вам холодно? Я сейчас принесу одеяло… Шэнь Цинцю рассмеялся снова. Медленно. — Я привык. Он позволил ему суетиться, а затем резко сменил тему. — Как я выгляжу? Ло Бинхэ осмотрел его с головы до ног. — Красивы, — выпалил он, затем смутился. — То есть… элегантны! Очень элегантны! Как бессмертный, сошедший в мир смертных. Или как белый журавль на заснеженной вершине! — Мн. Шэнь Цинцю слегка улыбнулся. — Выбери мне веер. — Правда?! Вы никогда не позволяли мне выбирать! — Хочешь, чтобы я передумал? — Конечно нет! Ло Бинхэ бросился к шкафу и после долгих раздумий вытащил один веер. Бледно-зелёный шёлк. Бамбук, склоняющийся под ветром. Сойдёт. Ло Бинхэ радостно последовал за ним тенью. Когда Шэнь Цинцю вышел на веранду, солнце уже клонилось к закату. — Убери дом как следует, он должен сиять. — Да, Шицзунь! Шэнь Цинцю вытащил Сюя из ножен и поднялся в воздух. Он не обернулся. Не было смысла. Праздник на пике Цюндин ждал. Люди там были настоящими. А тень за спиной — нет.

***

Ночное небо раскинулось над миром, словно бархатный гобелен, расшитый серебром. Звёзды одна за другой проступали сквозь сумерки, когда последние лучи солнца окончательно уступили ночи. С высоты Цюндин сиял, как праздничный фонарь, зажжённый изнутри — каждый двор и зал мерцал огнём факелов и духовных фонарей, алые и золотые ленты танцевали на ветру. Из главного зала лилась музыка — живая, ритмичная, перемешанная со смехом и гулом сотен голосов. Орден Цанцюн разошёлся на полную. Главный зал Цюндина ещё никогда не выглядел столь великолепно. Ци Цинци, известная своей педантичностью и беспощадностью в вопросах порядка и дисциплины, распоряжалась слугами и младшими учениками, словно императрица при дворе. Алый шёлк обвивал колонны у входа, сияя в свете отполированных фонарей с наложенными чарами отражения. На резных деревянных столах стояли изящные композиции из цветущей сливы и орхидей, их аромат смешивался с запахом жареного мяса и выдержанного вина. Хань Цинъюй, как всегда драматичный, настоял на фейерверках, которые, по его словам, должны были соответствовать значимости события. Яркие вспышки взрывались в небе синхронными узорами — драконы, преследующие фениксов, лотосы, распускающиеся прямо в воздухе, сложные символы праздника, сотканные из духовной энергии. Шэнь Цинцю появился у подножия Цюндина, одинокая фигура, разрезающая сумерки на мече. Когда он опустился на каменный двор, гул духовной энергии смешался с запахами жареного мяса, сливового вина и благовоний. Даже воздух едва заметно дрожал от возбуждения. На нём были фирменные светлые одеяния пика Цин Цзин — простые, но утончённые: мягкий мятно-зелёный цвет с серебряной отделкой, струящийся, как туман над водой. В руке он небрежно держал веер — изящный, неброский. Волосы, тщательно расчёсанные и уложенные, скреплённые нефритовым гуанем, ловили тёплый свет фонарей. Он выглядел именно так, как и должен выглядеть спокойный, безмятежный владыка пика. Резкий контраст с глухой пустотой, укоренившейся у него в груди. Знакомый голос вырвал его из оцепенения. — Смотрите-ка, кого ветром принесло — раздался голос Ци Цинци, резкий, но в этот раз плохо скрывающий искреннее облегчение. Хань Цинъюй стоял рядом с ней, широко улыбаясь. — Мы думали, ты попробуешь сбежать. Если бы опоздал ещё хоть немного, то Ци-шицзе уже собиралась бы лично выломать тебе дверь. Шэнь Цинцю приподнял бровь. — Я не знал, что принудительная социализация включена в договоры нашего ордена. Ци Цинци рассмеялась и просунула руку под его локоть. — Теперь включена. Он не успел возразить, как Хань Цинъюй занял другую сторону. Вдвоём они повели его ко входу в главный зал, словно два стража, сопровождающих не особо желающего принца. С каждым шагом звуки праздника становились громче — удары барабанов, ритмичный топот учеников, репетирующих построение танца, далёкие хлопки фейерверков. Главный зал Цюндина в этот вечер был ослепителен. С высоких балок свисали знамёна с символами всех пиков, мягко колышущиеся от ветра, создаваемого зачарованными талисманами вентиляции. Сцену обрамляли сложные цветочные композиции из хризантем, напитанных духовной энергией, и снежных лотосов. Длинные банкетные столы были расставлены буквой П, уже уставленные дымящимися блюдами и сверкающими хрустальными кувшинами с вином. Цвет. Тепло. Голоса. Всё это резко контрастировало с тишиной его бамбукового дома. Это сбивало с толку. Внутри почти все владыки пиков уже были на местах или свободно общались. Шан Цинхуа обнаружился в углу — он поправлял поднос у слуги и выглядел подозрительно спокойным. Лю Цингэ и Вэй Цинвэй каким-то образом затащили в дальний угол целого зажаренного кабана, всё ещё шкворчащего от жара. Вэй Цинвэй раздавал указания, а Лю Цингэ методично точил тесак с видом человека, которому этот кабан был что-то должен. Е Цинцзю доливал вино в чаши с отработанной лёгкостью, попутно флиртуя с младшим старейшиной секты. Янь Цинши стоял у помоста, его рукава развевались, пока он направлял трёх духовных оленей в изящный поклон. Существа слабо светились, их серебряные рога были украшены талисманами удачи. Шэнь Цинцю едва успел перевести дыхание, как его заметили. — Шицзунь! Он обернулся — к нему бежали трое знакомых учеников. Мин Фань — высокий, гордый и совершенно бесстыдный. Нин Инъин — сияющая в одеяниях Цин Цзин, с волосами, уложенными в изящную коронную косу. И Сун Цзе — более сдержанный, но с горящими от восхищения глазами. Мин Фань окинул его взглядом. — Шицзунь, мы рады вас видеть. Мы думали, вы вообще не придёте. — Конечно приду, Мин Фань — протянул Шэнь Цинцю. — Я бы не упустил шанс, чтобы меня выставили напоказ, как породистую корову. Нин Инъин захихикала и вцепилась ему в рукав. — Вы так элегантны, Шицзунь. Это одеяние вам очень идёт. Сун Цзе вежливо кивнул. — Мы очень рады, что вы вернулись. Без вас на пике было не так. Шэнь Цинцю не доверял себе, чтобы сказать что-то искреннее. Он лишь слегка склонил голову и негромко выдохнул — Мн. В груди что-то сжалось. Наконец подошёл Юэ Цинъюань — в одеяниях главы секты, вышивка герба Цан Цюн сияла, как огонь феникса. — Шэнь-шиди — мягко сказал он. — Ты наконец-то пришёл. Горло Шэнь Цинцю сжалось. Он слегка поклонился. — Чжанмэнь-шисюн. Взгляд Юэ Цинъюаня потускнел, но он не стал настаивать. Он повернулся к залу и поднял чашу. — За благополучное возвращение владыки пика Шэнь. И за силу Цанцюн. Зал взорвался криками. — За пикового владыку Шень! — За Цанцюн! Фейерверки расцвели в небе, их было видно сквозь высокие окна — алые, золотые, нефритово-зелёные вспышки отражались на потолке. Музыка снова набрала силу, на сцену вышли выступающие — ученики разных пиков с танцами, трюками с мечами и шуточными поединками. Чаши наполнялись, тосты следовали один за другим. Шэнь Цинцю усадили на почётное место, по обе стороны от него — владыки пиков. Блюда появлялись одно за другим, и сколько бы он ни говорил, что уже сыт, кто-нибудь обязательно уговаривал попробовать ещё кусочек. Он обнаружил, что говорит больше, чем ожидал — обсуждает техники массивов с Хань Цинъюем, спорит о путях культивации с Ци Цинци, даже перебрасывается колкостями с Шан Цинхуа. Шэнь Цинцю сидел, пил вино, улыбался при необходимости. Веер в его руке открывался и закрывался с отточенной механичностью. Вокруг — гул разговоров. Комплименты. Приветствия. Сплетни. Формальные благодарности от союзных сект. Он отвечал автоматически, элегантный призрак среди веселья. В какой-то момент, Фу Цинву наклонился к нему и прошептал: — Ты держишься хорошо. Тебе не обязательно оставаться до конца. Шэнь Цинцю слабо улыбнулся. — Спасибо. Но если я уйду, Ци-шимэй погонится за мной. Фу Цинву усмехнулся. — Справедливо. Где-то во дворе группа младших культиваторов запускала заклинания духовного света — в воздухе взрывались бабочки и драконы, танцуя над головами, прежде чем рассыпаться искрами. Ци Цинци снова подлетела к нему, с чашей в руке и озорным блеском в глазах. — Выпей со мной. Шэнь Цинцю бросил на неё взгляд. — Разве не ты должна оставаться трезвой, раз всё это организовала. Ци Цинци ухмыльнулась. — Я это организовала. Значит, я заслужила выпить. Она сунула ему чашу и звонко чокнулась своей. — За пик Цинцзин. И за твою удивительно упрямую способность выживать после скандалов. — За это я выпью — добавил Хань Цинъюй, легко вклиниваясь в разговор. Его одежды мерцали в свете фонарей, волосы спадали на плечо, как шёлковое знамя. — Нам стоит делать это почаще. — Даже не начинай — сказал Шэнь Цинцю, хотя уголок его губ всё же дёрнулся. — Ещё одно такое торжество — и следующее будет моими похоронами. Хань Цинъюй рассмеялся. — Тогда мы устроим самые красивые похороны в мире культивации. Падающие лепестки сливы, скорбящие в прекраснейших одеждах и открытый гроб, чтобы все могли полюбоваться, каким умиротворённым ты выглядишь в смерти— Ци Цинци легонько толкнула его, заставив замолчать. Он не сразу понял почему, а когда понял — посмотрел на Шэнь Цинцю с широко раскрытыми, виноватыми глазами. — Ах… я, кажется, перебрал. Шэнь-шисюн, я— Шэнь Цинцю глубоко вздохнул и перебил его. — Это было бы неплохо. Повисла неловкая тишина. Взгляд Шэнь Цинцю стал отстранённым, а Ци Цинци и Хань Цинъюй смотрели на него с тревогой. К счастью, вскоре к ним подошёл Му Цинфан и развеял напряжение. В отличие от остальных, он выглядел по-настоящему расслабленным. Его обычная серьёзность смягчилась праздничной атмосферой. Поставив миску на стол перед Шэнь Цинцю, он сказал: — Попробуй это. Рецепт Е Цинцзю, но я немного изменил специи. Полезно для нервов. — Я не нервничаю — ответил Шэнь Цинцю. — Напряжение в твоих плечах с тобой не согласно — парировал Му Цинфан, садясь рядом. Шэнь Цинцю неохотно вздохнул и взял ложку. И тут — смех. Громкий, не сдержанный. Вэй Цинвэй и Лю Цингэ вышли из заднего прохода, рукава закатаны до локтей, оба слегка забрызганы кровью и почему-то очень довольные. — Кабаны успешно разделаны— радостно объявил Вэй Цинвэй. — Кажется, один пытался сопротивляться — пробормотал Лю Цингэ, стирая тёмное пятно с воротника. — Вы оба в крови — заметил Шэнь Цинцю. — Это знак преданности делу — с гордостью заявил Вэй Цинвэй. — К тому же, ты ведь любишь хрустящую свиную грудинку. Он любил. Но вслух признавать это не стал. Лю Цингэ тяжело опустился на сиденье рядом, выражение лица — нейтральное, но не холодное. — Ты похудел. — Я всегда худой. Он покачал головой. — Не настолько. И начал молча накладывать еду ему на тарелку. — …Спасибо? Лю Цингэ лишь важно кивнул. Праздник затянулся до тех пор, пока луна не поднялась высоко в небо, Шэнь Цинцю позволил себе оглядеться. Мин Фань участвовал в соревновании по выпивке с Сун Цзе. Нин Инъин уснула, уронив голову на стол, щёки розовые от рисового вина. Владыки пиков всё ещё общались, смеялись громче обычного, их привычная скованность растаяла. Шан Цинхуа увлечённо рассказывал что-то Е Цинцзю, который выглядел одновременно в ужасе и развлечённым. Ци Цинци танцевала с одной из более проворных лис Янь Цинши, кружась в вихре из красного и серебренного. Юэ Цинъюань стоял чуть в стороне, наблюдая за всем с тихой, довольной улыбкой, благодарный за этот покой, а затем повернулся к следующему собеседнику. Шэнь Цинцю позволил моменту длиться. Это — совсем не то, чего он ожидал по возвращении. Он ждал напряжения, подозрений. Вместо этого его захлестнули теплом и радостью. Секта, из которой он когда-то хотел сбежать, теперь осыпала его заботой, о которой он и не подозревал. И всё же— В течение вечера его взгляд снова и снова скользил к тёмным углам зала, к пустым местам. Он почти ожидал увидеть мальчишку в одеяниях Цинцзин, сияющего, бегущего к нему с криком «Шицзунь». Его разум всё чаще предавал его, стирая границу между памятью и присутствием, образом и иллюзией. Он отвёл взгляд. Галлюцинации здесь не было. Она осталась в бамбуковом доме, ожидая его. Но сегодня — хотя бы сегодня — он мог притвориться, что всё в порядке. Что это тепло принадлежит ему. Он отпил вина и едва заметно улыбнулся, играя роль почётного гостя с отточенной лёгкостью, кивая, отвечая, позволяя огням праздника скрыть правду. Что он устал. Что это похоже на кульминацию чужой истории. Что он уже готов отпустить. Но он остался. Говорил, смеялся, улыбался. Потому что именно это им было нужно видеть. Что секта сильна. Что пик Цинцзин вернулся целым. Он коснулся веера на коленях. Возможно, выбранного призраком. Но он подходил идеально. И потому Шэнь Цинцю продолжал улыбаться.

***

Праздник всё ещё был в самом разгаре: смех выливался из Большого зала в прохладный ночной воздух, где фонари лениво покачивались в мягком горном бризе. Шэнь Цинцю извинился и покинул очередной круг восхвалений, исполненных учениками, с той тонкой грацией человека, который в совершенстве овладел искусством исчезать так, чтобы никто не заметил. Его шаги увели его на более тихую сторону пика Цюндин — к каменной тропе, по которой бродило куда меньше людей; лишь далёкое гудение музыки эхом отражалось от скал за его спиной. Он заметил Шан Цинхуа, прислонившегося к изогнутым перилам павильона для созерцания луны. Тот держал в руках чашу с вином, давно уже остывшим. Его волосы были растрёпаны сильнее, чем прежде, чуть взлохмачены ветром, а внутренние одежды сидели слишком свободно — образ человека, который пережил эту ночь исключительно на одном нервном напряжении. Шэнь Цинцю бесшумно встал рядом. Шан Цинхуа всё равно вздрогнул. — А! О… Шисюн. Ты двигаешься как призрак. — Ты видел призраков. Не думаю, что они носят столько вышивки, — сказал Шэнь Цинцю, неопределённо указав на свои шёлковые одежды. Шан Цинхуа усмехнулся и подвинулся, освобождая место. — Принято. И что тебя сюда привело? Устал от того, что на тебя молится половина секты? — Мне нужен был воздух, — ответил Шэнь Цинцю, присаживаясь рядом. — А твоя компания терпимее большинства. — О-хо, — широко улыбнулся Шан Цинхуа. — Высшая похвала. Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к стрекоту цикад и далёким вспышкам духовных фейерверков. Небо было чистым, звёзды — острыми и рассыпанными, словно пролитый сахар. Внизу тонкие нити факельного света извивались по горным тропам, где ученики всё ещё бродили и праздновали. — Безумие, правда? — наконец сказал Шан Цинхуа, тихо, почти с тоской. — Всё, что произошло за последние несколько дней. Шэнь Цинцю выдохнул. Безумие — одно из слов. — Я всё думаю, что мне это приснилось. Суд. Приговор. Ты возвращаешься в секту с головой на плечах. — Он сделал глоток вина. — А теперь ещё и это. Праздник. Для тебя. Шэнь Цинцю бросил на него косой взгляд, не зная, стоит ли ему чувствовать себя польщённым или оскорблённым. — Ты говоришь так, будто я — последний, кто его заслуживает. — Ну… — осторожно начал Шан Цинхуа. — В нашей первой жизни я и представить не мог, что наши шисюны и шимэй смогут тебя хотя бы терпеть. Не говоря уже о том, чтобы устраивать праздник в твою честь. Шэнь Цинцю позволил уголкам губ слегка приподняться. — Я тоже. Ци Цинци угрожала пнуть ученика в пруд за предложение использовать фейерверки второго ранга. Хань Цинъюй усердно занимался заклинаниями. А у Лю Цингэ был такой взгляд, будто если кто-то осмелится сказать о тебе что-то плохое, он лично вызовет его на поединок. Они не просто изображают вежливость. Им не всё равно. Улыбка Шэнь Цинцю слегка померкла, уступив место чему-то более мрачному. — Я не знаю, как к этому относиться. — Почему? — Потому что я помню, какими они были, когда им было всё равно. — Он откинул голову, глядя в усыпанное звёздами небо. — И я не знаю, могу ли я доверять этой их версии. Или хочу ли вообще. Шан Цинхуа некоторое время молчал. Затем мягко сказал: — Тебе и не обязательно им доверять. Но ты можешь быть благодарен. — Я благодарен, — признал Шэнь Цинцю. — Но я всё равно жду момента, когда всё это обернётся чем-то ужасным. — Я тоже, — тихо сказал Шан Цинхуа. — Но до тех пор… мы можем позволить себе это. Шэнь Цинцю посмотрел на свои руки, затем снова на тёплое сияние Большого зала. — Как там сад? Глаза Шан Цинхуа на мгновение потемнели чем-то трудноуловимым. — Растёт отлично. Почти противоестественно. Мы можем готовиться к сбору в любое время. Шэнь Цинцю медленно кивнул. — Надо сделать это в ближайшие пару дней. Шан Цинхуа помедлил, затем кивнул в ответ. — Да, хорошо. Опустилась ещё одна пауза — более тяжёлая. Шэнь Цинцю не смотрел на него, но знал: Шан Цинхуа думает о том же. Этот праздник, эта радость — всё это было временно. — Это был твой план, — тихо сказал Шэнь Цинцю. Шан Цинхуа наклонил голову. — Технически — да. Хотя ты вломился в него на середине. — Как будто это не ты предложил мне, — фыркнул Шэнь Цинцю. — И в этом был смысл. Умереть легче, чем бежать. Шан Цинхуа провёл пальцем по краю чаши с вином, холодный фарфор успокаивал. — Владыка пика не может уйти в отставку. Не может уйти. Не может исчезнуть. Если мы сбежим — нас будут преследовать. Если попытаемся отказаться — нас свяжут правилами. Но если мы умрём… — За трупом не гонятся, — закончил Шэнь Цинцю пустым голосом. У секты есть правила. Жёсткие. Один владыка на одно поколение. Навсегда. — Значит, мы умираем, — пробормотал Шэнь Цинцю, — и позволяем им думать, что нас больше нет. Их сад, скрытый глубоко в далёких горах, выращивался годами. Гриб Росы Солнца и Луны — мифическое создание, редкое, плохо изученное, но, согласно запретным записям, способное создавать тела, в которые душа может вернуться после смерти. Никто не пытался сделать это столетиями. Глупая ставка. Но какой у них был выбор? — Я всё равно собирался это сделать, — признался Шэнь Цинцю. — Даже если бы этого плана не существовало. Это желание появилось в тот день, когда я снова проснулся в этом теле. Шан Цинхуа промолчал. — Я не знаю, как ты собираешься умереть, — продолжил Шэнь Цинцю. — Но полагаю, это будет не меч в грудь посреди купели с вином. — Слишком драматично, — тихо сказал Шан Цинхуа. — Я что-нибудь придумаю. Может, позволю кому-то сделать это за меня. Врагов у меня хватает. Шэнь Цинцю коротко, безрадостно усмехнулся. — И вот мы здесь. Планируем собственную смерть, будто это очередная техника культивации. — Это и есть техника культивации, — пробормотал Шан Цинхуа. — В каком-то смысле. Звёзды над ними мерцали равнодушно. Шэнь Цинцю вспомнил слова Хань Цинъюя, сказанные раньше: — Мы устроим тебе самые красивые похороны, какие когда-либо видел мир культивации. Тогда он не дал этим словам осесть в душе, но сейчас они отзывались странным теплом. Он никогда не задумывался о том, что будет после. Никогда не представлял, что по нему будут скорбеть. Он ожидал шёпот, равнодушие, возможно даже вздохи облегчения. Но мысль о людях, которые будут плакать, приносить подношения его имени, зажигать фонари ради его покоя, не заставляла его хотеть жить. Но она делала смерть чуть менее похожей на наказание. — Я не хочу, чтобы меня запомнили убожеством, — тихо сказал он. Шан Цинхуа повернулся к нему. — Тогда мы позаботимся о том, чтобы нас так не запомнили. И Шэнь Цинцю кивнул. Он снова посмотрел в сторону Большого зала. Смех не стихал. Кто-то начал петь — плохо. Лю Цингэ гонялся за лисьим духом с шампуром свиной грудинки. Ци Цинци явно проиграла спор и теперь разливала вино для Янь Цинши. Му Цинфан спокойно убирал вино подальше от спящих учеников. Его шисюны и шимэй. Его секта. Это не было его домом. Не совсем. Но это всё равно было чем-то. Местом, с которым можно попрощаться. — Я буду ходить на все собрания, улыбаться каждому комплименту и носить ту мантию, которую от меня ждут, — сказал он скорее себе, чем кому-либо. — По крайней мере, до тех пор. Шан Цинхуа не ответил. Он просто сидел рядом — тихий и неподвижный, глядя на звёзды. Они стояли вместе в темноте, позволяя свету фонарей мерцать вокруг них, — два будущих призрака в мире, который, на этот раз, был слишком переполнен жизнью.