Часть 58

Ночной воздух на Цанцюн был хрустально чистым, прохладным и неподвижным. Праздник наконец выдохся, распавшись на редкий смех и тускло покачивающиеся фонари. Шан Цинхуа остался один в павильоне, высоко вознесённом над сияющими пиками. Рядом стоял наполовину опустевший кувшин с вином, а над головой раскинулись созвездия, отражаясь в глянцевой глади озера внизу. Звуки торжества свелись к шелесту одежд, далёкому звону колокольчика или чьему-то негромкому пению, подхваченному ветром. Прошло уже немало времени с тех пор, как Шэнь Цинцю ушел — так между делом, словно они только что не обсуждали инсценировку собственной смерти — и оставил Шан Цинхуа наедине с его мыслями. Он запрокинул кувшин и влил в рот последний глоток тепла, поморщившись. Вино успело остыть и стало горчить. Но всё равно — хоть что-то, за что можно было зацепиться. На дне остался привкус фруктов и ферментированного риса, тепло разливалось по животу, понемногу сглаживая острые углы мыслей. Медленным, почти благоговейным движением Шан Цинхуа сунул руку в рукав и извлёк голубой кристаллический кулон. Он блеснул в звёздном свете, поймав оттенки глубокой лазури и фиолета. Взгляд Шан Цинхуа смягчился, отяжелев чем-то невысказанным. Кулон слабо мерцал, гудя дремлющей энергией — знакомой, утешительной и до боли обречённой. Мобэй-цзюнь подарил его ему очень, очень давно. Знак принадлежности. Поводок. Сигнальное устройство — на случай, если демон-король захочет телепортироваться к нему. Внутри пульсировала сдержанная сила. Шан Цинхуа провёл по краю кулона подушечкой большого пальца. Он носил его ещё с ученических лет. Расставаться с ним казалось неправильным. И в то же время — очень правильным. Наконец отпустить. Наконец покончить со всем этим. Он уже почти утонул в своих мыслях, когда уловил тихий шорох. Листья. Скрип дерева. Что-то небольшое, скользнувшее по каменной дорожке. Он поднял голову, вздрогнув, но без тревоги. Из тени к нему ползла небольшая садовая змея, медленно пересекавшая пол павильона. Она двигалась неторопливо, её чешуя тускло поблёскивала, словно отполированный нефрит. Шан Цинхуа моргнул и выпрямился. — Ну и что ты так поздно гуляешь — пробормотал он слегка заплетающимся языком, пьяный, но развеселённый. — Тоже вечеринку пропустил? Змея продолжила ползти в своём ритме, затем обвилась вокруг деревянного столба рядом с ним и поднялась до уровня глаз. Она уставилась на него. Шан Цинхуа уставился в ответ. — Чего — хмыкнул он. — Вина хочешь? Облом. Я всё допил. Да и вообще, алкоголь и рептилии — плохая идея. Ещё вспыхнешь или что… не знаю. И тут змея заговорила. — Я здесь не за вином. Голос был гладкий, ненормальный. Совершенно точно не человеческий. Шан Цинхуа заорал. Полноценно, резко и предельно недостойно. Крик эхом разнёсся по тихой ночи. Он отшатнулся назад и едва не свалился со скамьи павильона, уронив кувшин. Рука метнулась к мечу. — КАКОГО!? — Я пьян, но не настолько — Говорящая змея?! Меч оказался в его руке раньше, чем он успел подумать, остриё было направлено прямо на змею. — Ты кто вообще такой — Что за демон умеет разговаривать?! Змея и не подумала дёрнуться. — Я не причиню вреда. Я здесь лишь для разговора. — Ты вообще знаешь, сколько существ пытались меня убить, начиная разговор именно с этой фразы — прошипел Шан Цинхуа, не опуская клинка. — Кто ты такой?! — Я Чжучжи-лан — ответила змея, слегка наклонив голову. — Прошу, успокойся. Имя ударило по памяти Шан Цинхуа, как гонг. Он замер, затем быстро заморгал. — Чжучжи-лан — Тот самый Чжучжи-лан — Генерал демонов, хвост как кнут, глаза светятся в темноте — тот самый?! — Для меня честь, что меня помнят — произнесла змея тоном, в котором легко угадывался сарказм. Шан Цинхуа помедлил, затем медленно опустил меч, хотя и не убрал его окончательно. — Чего демонический генерал хочет от меня — настороженно спросил он. — Я принёс сообщение. О безопасности Шэнь Цинцю. Шан Цинхуа тут же выпрямился, мгновенно протрезвев. — …Какое сообщение? Чжучжи-лан соскользнул со столба и устроился рядом с коленом Шан Цинхуа, на почтительном расстоянии. — Ло Бинхэ навещал Цзюньшана вскоре после суда. Я не знаю, о чём они говорили, но была ссора, затем драка. Ло Бинхэ ушёл… в ярости. Шан Цинхуа поморщился. — Насколько в ярости? — Его демоническая ци обвивала его, как плащ. Глаза светились красным. Полагаю, он больше не полностью контролирует себя. Влияние Синь Мо усилилось… чрезмерно. Шан Цинхуа провёл рукой по лицу и резко выдохнул. — Проклятье. Ему не нужно было, чтобы Чжучжи-лан что-то объяснял. Он видел, что Синь Мо делает с людьми. Он уже жил с последствиями этого — в прошлой жизни. Эмоции у мальчишки и в лучшие дни были хаотичными, а если в случившемся замешан Шэнь Цинцю… Это могло закончиться очень плохо. — Почему Тяньлан-цзюнь его не остановил — спросил он. Чжучжи-лан замялся, затем тише сказал: — Мой дядя… сейчас не в лучшем состоянии. Шан Цинхуа на мгновение прикрыл глаза. — Депрессия? В ответ последовал медленный кивок. Прекрасно, просто замечательно. Шан Цинхуа снова захотелось заорать, но он сдержался. Он даже не мог его винить, Тяньлан-цзюнь был жёстким, беспощадным — но даже он вряд ли смог бы полностью выдержать сломанное сердце, вину и наблюдение за тем, как всё вокруг разваливается. — Если Ло Бинхэ сорвётся — пробормотал Шан Цинхуа, — нам всем конец. Чжучжи-лан мягко коснулся чешуйчатой головой его запястья. Шан Цинхуа моргнул и посмотрел вниз. — Это всё — Ты просто хотел предупредить? — Мне нужно разрешение войти в секту. Шан Цинхуа наклонил голову. — А ты почему меня спрашиваешь — Ты же генерал демонов. Наверное, можешь просто заявиться — он бросил взгляд в сторону гор. Чжучжи-лан кивнул. — Это правда. — Тогда почему не сделать так? — …А-Сяо это не понравится — признался Чжучжи-лан. — А-Сяо — переспросил Шан Цинхуа, прищурившись. — Кто такой А-Сяо? — …Гунъи Сяо — пробормотал Чжучжи-лан. В его голосе было что-то почти смущённое. Шан Цинхуа моргнул. — Подожди, он сейчас с тобой? — Мы остановились в городе внизу. Ему не понравилась идея тайно пробираться в секту, и он настоял на том, чтобы получить разрешение хотя бы одного главы пика. Шан Цинхуа застонал. — Ну, конечно. Этот мальчик слишком хороший, аж тошно. Чжучжи-лан не стал спорить. Шан Цинхуа задумчиво посмотрел на змею. — Значит ты хочешь моего разрешения просто чтобы войти и…? — Поблагодарить пикового лорда Шэня. Бровь Шан Цинхуа приподнялась. — И всё? Просто спасибо? — Должным образом, раньше у меня не было возможности. Всё было… хаотично. — Ага — пробормотал Шан Цинхуа. — А я, значит, ни при чём? Я вообще-то тоже грибы тебе дал. — Ты бы не стал, если бы глава пика Шэнь не велел тебе — без стеснения ответил Чжучжи-лан. — Тц. — Он был прав. — Ладно, поймал. Шан Цинхуа тяжело выдохнул. — У меня могут быть серьёзные проблемы из-за того, что я тебя пущу. — Я понимаю, мне жаль. Это прозвучало искренне. Гуи бы побрал этого золотого мальчика — он что, теперь ещё и демонов перевоспитывает? Шан Цинхуа вздохнул, хлопнул в ладони и поднялся. — Ладно, заходи с юго-западной стороны, там слабое место в барьере, пройди тихо и не попадайся никому на глаза. — Понял. — Когда окажешься внутри, направляйся на Пик Аньдин. Это первый пик, который ты встретишь. Я буду ждать тебя в Доме Досуга, там и решим, как организовать встречу с Шэнь Цинцю. Чжучжи-лан приподнял голову и коротко кивнул. — Благодарю. — Смотри, чтобы я об этом не пожалел — пробормотал Шан Цинхуа, наблюдая, как змея скрывается в тенях. Он потянулся, бурча себе под нос, и поднял пустой кувшин из-под вина. Затем направился обратно к главному залу, ощущая, как холодный кулон в рукаве прижимается к его запястью. Ему предстояло принимать гостей. А если он хотел, чтобы дом выглядел хоть сколько-нибудь прилично, начинать уборку следовало как можно скорее.

***

Луна висела в небе тяжёлая и яркая, заливая гору Цанцюн сонным светом. Праздник наконец пошёл на спад. Большинство младших учеников давно разошлись — или попросту вырубились прямо на каменных дорожках ухоженного сада Юэ Цинъюаня, с покрасневшими лицами и неуклюже раскинутыми на декоративном мхе конечностями. Последние отголоски музыки таяли в воздухе, смешиваясь со смехом, стрекотом цикад и звоном наполовину опустевших винных чаш. В стороне от затихающего шума Ци Цинци и Вэй Цинвэй сидели, скрестив ноги, под вишнёвым деревом с бледной листвой, чуть ниже ступеней Большого зала. Широкая открытая веранда открывала им идеальный вид на ночное небо — и столь же идеальный способ спастись от чрезмерно восторженного пения смертельно пьяного Хань Цинъюя. Между ними стоял небольшой кувшин сливового вина, янтарная жидкость внутри поблёскивала в свете фонарей. Длинные волосы Ци Цинци были собраны наполовину, верхнее одеяние ослаблено у ворота. Щёки её порозовели — не только от вина, но и от смеха. Вэй Цинвэй, с растрёпанными волосами и одним снятым сапогом, хихикал, прикрывая рот рукавом. — Я тебе говорю — протянула Ци Цинци с приторной, пьяной интонацией, — Хуан Цинсюань прошлой зимой под тем османтусом прямо признался Янь Цинши. — Да ну — Вэй Цинвэй подался вперёд, сияя. — Не может быть! Ты уверена?! — Видела собственными глазами. Он выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание от напряжения — вцепился в рукава, лицо краснее, чем гибисковый чай на Цинцзин. Вэй Цинвэй взвыл от смеха и, взмахнув рукой, опрокинул чашу, которая покатилась вниз по ступеням. — О нет, моё вино — Это была отличная чаша! Ци Цинци только фыркнула и снова наполнила её, глаза блестели. — Не плачь над пролитым вином, Цинвэй. Они уже собирались нырнуть в очередную порцию горячих сплетен — что-то про Цянцао и таинственно исчезающие одеяния — когда тишину ночи нарушили шаги. Лю Цингэ стоял чуть поодаль, выглядя непривычно неловко и сжимая в мозолистой ладони нечто хрупкое. Веер Шэнь Цинцю — длинный, изящный, с бледно-зелёным шёлком и костяными спицами — покоился на его ладони. — Вы не видели Шэнь Цинцю? — спросил Лю Цингэ, голос твёрдый, но с едва заметной нерешительностью. Ци Цинци приподняла бровь. — Он ушёл не так давно. Сказал, что ложится пораньше. Вэй Цинвэй наклонил голову. — А что? Что-то случилось? Лю Цингэ поднял веер с тем благоговением, с каким подносят священную реликвию. — Он обронил это. Я подумал, что должен вернуть. На мгновение повисла тишина. Затем Ци Цинци и Вэй Цинвэй переглянулись. На лице Ци Цинци медленно расползлась коварная улыбка. — О — протянула она. — Как благородно. Истинный путь культиватора — вернуть веер своему шисюну любой ценой. Вэй Цинвэй захохотал. — Задание, достойное самого Бога Войны. Лю Цингэ моргнул. — Что? Ци Цинци поднялась, уперев руки в бока, и с показной серьёзностью оглядела его. — Ты ведь понимаешь, что это до боли очевидно? — Очевидно? — Лю Цингэ выглядел искренне растерянным. Вэй Цинвэй наклонился ближе, понизив голос, будто делился страшной тайной. — У тебя есть чувства к Шэнь Цинцю. Лю Цингэ поперхнулся. — Что… — Это… — Нет! Ци Цинци цокнула языком, постукивая своим веером по ладони. — Да брось. Ты смотришь на него так, будто он — любимый трактат по мечу, оживший и вставший перед тобой. А как твой взгляд следует за ним, когда он проходит мимо — я видела меньше преданности в храмовых статуях. Вэй Цинвэй ухмыльнулся, указывая на веер в руке Лю Цингэ. — А это — финальное, неопровержимое доказательство. Ты держишь его, как святыню. Просто признайся. — Я не — Я просто возвращаю его — запротестовал Лю Цингэ, заливаясь краской. — Это веер! Он его оставил! Ци Цинци театрально схватилась за грудь. — Ах, преданность! Томление! Невысказанная привязанность! Вэй Цинвэй подхватил её, когда она демонстративно зашаталась, прижимая тыльную сторону ладони ко лбу. — О, Шэнь-шисюн — трагически протянул он высоким голосом, — я пришёл вернуть тебе твой веер… и своё сердце. — Прекратите — зашипел Лю Цингэ. Ци Цинци захлопала ресницами. — Лю-шиди, мой доблестный защитник, сильный и храбрый, так молча влюблённый— — Я ухожу — Лю Цингэ резко развернулся, вскакивая на меч так быстро, что едва не выронил его. — Вы оба ненормальные! Он взмыл в воздух в сторону пика Цинцзин, а Ци Цинци радостно крикнула ему вслед: — Удачи! Вэй Цинвэй сложил ладони рупором. — Будь решительнее, Лю-шиди! Не просто смотри — признайся! Смелее! — И не делай ничего непристойного — ехидно добавила Ци Цинци. — То, что вы оба мужчины, не освобождает от соблюдения приличий! В воздухе Лю Цингэ заметно дёрнулся. Его меч опасно накренился, прежде чем он выровнялся и исчез в небе. Их смех разнёсся по ночи — пока его не разрезал, словно клинок, звук бьющегося фарфора. Треск. Они резко обернулись. Кровь отхлынула от лиц, когда они увидели Юэ Цинъюаня, стоящего в дверях Большого зала. В его руке была разбитая винная чаша, вино стекало по сжатым пальцам. Улыбка на его лице была хрупкой, слишком широкой, с опасно острыми краями. Позади него стояли Му Цинфан и Фу Цинву, оба застывшие от тревоги. Юэ Цинъюань спокойно стряхнул руку и вытер кровь о рукав. — Прошу прощения — произнёс он вежливо, но голос был натянут, как струна. И, не сказав больше ни слова, он призвал меч и устремился в том же направлении, куда улетел Лю Цингэ. Оставшиеся четверо уставились друг на друга в немом ужасе. Ци Цинци первой нарушила тишину, голос стал тихим. — …Больше никакого вина сегодня. — Согласен — пробормотал Вэй Цинвэй. — Определённо — добавил Фу Цинву. Му Цинфан лишь тяжело вздохнул, массируя висок. И словно по сигналу к ним подошёл Е Цинцзю с чашей прозрачного вина в руках и любопытным блеском в глазах. — Эй, вы не видели Шан-шисюна? Все уставились на него пустым взглядом. — Нет — нахмурился Е Цинцзю. — Вот гуи. Куда этот человек опять делся? — Есть причина, по которой ты его ищешь, Е-шисюн? — спокойно спросил Фу Цинву. Е Цинцзю надулся. — Я весь вечер пытался его напоить. Недооценил его выносливость — этот тип пьёт, как губка под грозовым дождём. Пришлось всё время повышать крепость, но он так и не дошёл дальше лёгкого опьянения. Му Цинфан помрачнел. — Ты что — Е Цинцзю! Это безрассудно! А если бы у него было отравление алкоголем? Е Цинцзю отмахнулся. — Да брось, просто немного веселья. Я даже дал ему ту бутылку Небесной Перегнанной Росы, что приберёг — ну, ту самую, что может уложить культиватора Зарождающейся Души с одного глотка. Остальные ахнули. — А он просто выпил её, как ни в чём не бывало, ещё и предложил улучшения рецепта — жутко — с восхищением и тревогой сказал Е Цинцзю. Потом выпрямился и оглядел всех. — Кстати, чего вы тут все стоите? И почему так тихо? Все отвели взгляды, вспомнив, что произошло буквально минуту назад. Вэй Цинвэй уже открыл рот, чтобы объяснить текущую катастрофу, когда— — А, помяни демона — воскликнул Е Цинцзю. Шан Цинхуа неторопливо подошёл к ним, с перекошенными рукавами и слегка растрёпанными волосами, выглядя слишком уж бодрым для человека, только что выпившего количество алкоголя, способное свалить небесного чиновника. Е Цинцзю широко улыбнулся. — Шан-шисюн! Это легендарный напиток, созданный первым главой пика Цзуй Сянь — Вино Падения Горы. Оно получило своё имя не из-за ингредиентов, а из-за последствий. — Прозрачное на вид и обманчиво лёгкое на вкус, оно несёт аромат диких горных трав и выдержанных духовных плодов. Но всего одна чаша заставит даже опытного культиватора качаться, как бамбук на ветру. Легенды гласят о гордых мечниках, которые после тоста делали три шага и с драматичным грохотом скатывались с горного склона — достоинство потеряно, самолюбие разбито. Ну что, сможешь— Он не успел договорить. Шан Цинхуа взял предложенную чашу, понюхал и выпил всё одним глотком. Все замерли. Он причмокнул губами, дважды моргнул и тихо хмыкнул. — А, неплохо, но я уже хочу спать, доброй ночи. И ушёл, напевая себе под нос, словно только что выпил тёплый чай. Е Цинцзю уставился на пустую чашу. — …Что за магия. Глаз Му Цинфана дёрнулся. — Мне нужно полностью пересмотреть своё понимание человеческой биологии — нет, биологии Шан Цинхуа. Ци Цинци лишь покачала головой. — У меня так много вопросов. Вэй Цинвэй смотрел вслед удаляющемуся Шан Цинхуа. — Как в таком маленьком теле может быть такая чудовищная выносливость? Е Цинцзю тихо рассмеялся, всё ещё глядя на пустую чашу. — Шан Цинхуа… вызов принят. Они снова стояли в тишине, не до конца понимая, во что вообще превратилась эта ночь.

***

Возвращение на пик Цинцзин оказалось отрезвляющим. Шэнь Цинцю никогда по-настоящему не предавался излишествам, даже с тёплым вином в желудке и лёгкой пеленой в голове он двигался с привычной выверенной точностью, шаги его были тихими на бамбуковом полу собственного дома. Ночной воздух лип к коже, когда он закрыл за собой дверь и задержался неподвижно на миг дольше, чем нужно, прислушиваясь к едва различимому шелесту бамбуковых листьев снаружи. Он сбросил верхнее одеяние, позволив ему упасть на пол бесформенной кучей. Утром он пожалеет, но сейчас ему было всё равно. Следом полетели сапоги, без всяких церемоний, затем — простой гуань, удерживавший волосы. Длинные пряди рассыпались по плечам, словно занавесь, ловя лунный свет, проникавший сквозь бумажные окна. Он вошёл в спальню и аккуратно положил гуань и Сю Я на низкий столик сбоку. В этом было что-то почти ритуальное — та осторожность, с которой он это делал, не ради них, а ради себя. Маленькие опоры в мире, который не останавливался ни на мгновение, продолжая давить и тянуть. Он сел на край кровати, но так и не лёг, уставившись пустым взглядом в пол. Усталость, давившая на него, была не от вина, не от праздника и даже не от проклятого суда. Она была глубже — въевшаяся в кости, такая, что не проходила, сколько бы он ни отдыхал. …Сколько лет уже прошло?.. Шесть. Шесть лет с того момента, как он открыл глаза и понял, что вернулся. Не в Водную Тюрьму, не среди трупов и не в агонии разрушенного духовного ядра, а в покоях главы пика — с дыханием в груди и временем, отмотанным назад, словно злая шутка жестокого божества. Он должен был умереть в пещерах Линси. Он это планировал. И всё же он был здесь. Живой. Дышащий. Всё такой же уставший. Всё ещё здесь. «Как долго мне ещё так продолжать?» — подумал он, не в первый раз. Каждый шаг вёл к новой ответственности, к новым узлам, к очередному мгновению колебаний. Он хотел умереть, но судьба — или какая-то извращённая космическая сила — снова и снова толкала его вперёд. Лю Цинге жив, напомнил он себе. Секта цела. Юэ Цинъюань всё ещё улыбается. Даже Ло Бинхэ… Вот тут всё и было сложнее всего, не так ли? Шэнь Цинцю медленно выдохнул. «Чего ты хочешь от меня, Ло Бинхэ?» Он не понимал этого мальчика — нет, этого мужчину — которым стал Ло Бинхэ. И, если быть честным с самим собой, он не был уверен, чего хочет он сам. Привязанности? Искупления? Завершения? Он вздохнул. Мысли бурлили, словно шторм, в который у него не было сил погружаться сегодня. — Никаких мыслей, — пробормотал он вслух, почти приказом. — Просто… хватит думать. Он уже поговорил с Шан Цинхуа. Договорённости были достигнуты — тонкие, незаметные, мелкие. Время приближалось. Возможно, не завтра, но скоро, ему следовало поговорить с учениками, написать распоряжения, оставить записки. Что-нибудь, чтобы облегчить всё, когда его не станет. Но разговоры…? Разговоры были слишком тяжёлыми. Слишком много боли. Слишком много прошлого. Слишком много взглядов — с виной, или любовью, или растерянностью — ни с чем из этого он не мог справиться. Записки, подумал он, я напишу записки, это будет проще всего. За спиной скрипнул деревянный пол. Шэнь Цинцю не обернулся. — Принеси мне бумагу, тушь и кисть. Он знал, кто это. Спрашивать не было нужды, молчание, последовавшее за его словами, было тяжёлым, натянутым. Предсказуемым. Ло Бинхэ вздрогнул от этого ровного, небрежного тона — такого непохожего на жестокость и холод, которые он слышал в этом голосе в последний раз. Его пальцы сжались у бедра. Шэнь Цинцю повернул голову ровно настолько, чтобы встретиться с его взглядом — острым, нефритовым, словно отточенное стекло, — и повторил уже твёрже: — Бумагу. Тушь. Кисть. Отказа не допускалось. Ло Бинхэ опустил голову и тихо подчинился: — Да, шицзунь. Он поставил принадлежности на низкий столик. Воздух между ними дрожал от невысказанного напряжения. Не глядя, Шэнь Цинцю легко постучал по деревянной поверхности рядом с оставленным гуанем. Ло Бинхэ понял без слов и бережно взял его, подойдя к туалетному столику и положив туда, где ему было место. Всё это было таким бытовым, обыденным. Странно, насколько легко это давалось. И насколько больно от этого становилось. Когда он обернулся, Шэнь Цинцю уже сидел, рукава аккуратно уложены, волосы струились по плечам, словно разлитые чернила. Лицо — спокойное, бесстрастное. Отстранённое. Долгое молчание повисло между ними. Ло Бинхэ неловко стоял, наблюдая. Наконец Шэнь Цинцю устало указал на тушечницу. — Разотри тушь. Ло Бинхэ подчинился без вопросов, опустившись рядом с ним на циновку. Брусок тихо скользил по камню, звук был ритмичным, знакомым. Как раньше, и всё же — нет. Ничего уже не было прежним. Ло Бинхэ украдкой смотрел на своего шицзуня, и сердце его болело. Он пришёл сюда через портал, рассечённый Синь Мо, всё ещё переполненный яростью и адреналином, кипящий после столкновения с Тяньлан-цзюнем. У того не было права. Ни права называться его отцом. Ни права приказывать ему. Сдаться? Он что, безумен? Сдаться от — Шэнь Цинцю? Как будто это вообще возможно. «Шицзунь — единственный человек, который у меня остался.» Его взгляд задержался на профиле старшего — изящная линия челюсти, плавное движение пальцев, сжимающих кисть, лёгкая складка между бровей, которая, казалось, больше никогда не исчезала. Он устал. Это было видно. Шэнь Цинцю носил свою усталость, как вторую кожу. И всё же… Ло Бинхэ не мог отпустить. Чего бы это ни стоило, подумал он. «Я верну его.» Шэнь Цинцю обмакнул кисть в тушь и начал писать. Каллиграфия была плавной, изящной. Каждый иероглиф — выверенный, намеренный. Он не смотрел на Ло Бинхэ. Не говорил. Но почему-то его присутствие не ощущалось холодным. Не как раньше. Скорее… смирённым. — Шицзунь, — наконец прошептал Ло Бинхэ, нерешительно. — Вы хотите, чтобы я ушёл? — Нет, — ответил Шэнь Цинцю, не поднимая глаз. — Останься. В этом не было доброты. Это было утверждение факта, но горло Ло Бинхэ всё равно сжалось. Меч за его спиной — Синь Мо — слабо пульсировал, откликаясь на внутренний хаос. Он питался сильными эмоциями, а чувства Бинхэ были бурей, едва удерживаемой под контролем. Пальцы его дрожали. — Я… — начал он и замолчал. Шэнь Цинцю не ответил. Просто продолжал писать. Ло Бинхэ закрыл глаза. «Пожалуйста, посмотрите на меня.» Но вслух он этого не сказал. Он молча растирал тушь и смотрел, как его шицзунь пишет письма, содержание которых не было ему известно. . . . Ло Бинхэ стоял у края низкого стола, ладони едва касались коленей, спина была неестественно прямой от напряжения, расползавшегося по телу. С тех пор как Шэнь Цинцю начал писать, он не произнёс ни слова — слишком осторожный, слишком тихий, будто даже слишком громкий вдох мог разрушить хрупкую сцену перед ним. Он пришёл сюда не для того, чтобы просто смотреть. Не для того, чтобы молчать. Когда он ступил на знакомый деревянный пол бамбукового дома, сердце Ло Бинхэ было переполнено решимостью. Он пришёл просить прощения — не того, что заслуживается громкими жестами или слезливыми извинениями, а того, которое приходится вымаливать в тихом, мучительном смирении. Но теперь, стоя здесь… слова застряли в горле. Шэнь Цинцю выглядел как призрак. Не в том театральном смысле, о котором пишут в книгах — не бледный и не прозрачный, — а в том, как человек может быть совершенно целым и при этом отсутствовать. Его движения были пустыми, автоматическими. Он сидел, как человек, давно перешагнувший грань истощения: кисть едва заметно дрожала в его пальцах, пока он писал. Не дрожь страха, не ярости, не спешки — просто медленное разрушение, как ветка, наконец ломающаяся под слишком тяжёлым снегом. Ло Бинхэ тяжело сглотнул. Он знал. Он знал, что причинил ему боль. Его импульсивность. Его глупость. Его бесконечная, удушающая потребность. Каждое обвинение, которое Шэнь Цинцю бросал в него, каждый не верящий взгляд, каждый резкий упрёк — всё это было заслужено, не так ли? Ошибка за ошибкой, шаг за шагом, пока неизбежное недоразумение не обрушилось, как гильотина. Он не просто ранил своего шицзуня. Он сломал его. А теперь Шэнь Цинцю двигался так, словно свет в нём давно погас. Желудок Ло Бинхэ скрутило от чего-то горького, жестокого, неумолимого. В тот миг он ненавидел себя сильнее, чем когда-либо ненавидел кого-то в своей жизни. И вдруг, без всякого предупреждения, рука Шэнь Цинцю поднялась и мягко легла на голову Ло Бинхэ. Лёгкое похлопывание. Нежное. Знакомое. Самый простой жест. Ло Бинхэ замер. Дыхание застряло между всхлипом и судорожным вдохом. Он не должен был реагировать. Не мог — но тело предало его. Он почти не вздрогнул. Почти. Но пальцы сжались в кулаки на коленях, а глаза мгновенно, яростно защипало. Эта рука… эта рука когда-то поправляла ему волосы, когда он был маленьким, когда был всего лишь учеником на пике Цинцзин. Эта рука ласково трепала его кудри, когда он приносил еду, возвращаясь с поручений, запыхавшийся и сияющий от гордости. Она была тёплой, надёжной, настоящей. И это— Это ощущалось так же. Боль обрушилась разом, схлопнувшись в груди, как стены разрушенного дома. Он быстро опустил голову, скрыв лицо за плотной завесой тёмных волос, отчаянно пытаясь проглотить эмоции, прежде чем они вырвутся наружу. Но было уже поздно. — Ты стал выше, — рассеянно сказал Шэнь Цинцю, даже не отрываясь от бумаг. — И волосы держишь в порядке. Это что-то новое. Ло Бинхэ с силой прикусил язык. Во рту расцвёл металлический вкус крови — острый, заземляющий. Но воспоминание было сильнее. Намного сильнее. Ему снова пятнадцать. Он снова в безопасности. Хотя бы на мгновение. Взгляд Шэнь Цинцю скользнул к нему — любопытный, возможно даже ласковый. — Выглядишь старше. Наверное, я наконец-то представил тебя взрослым. Представил? Ло Бинхэ моргнул, не понимая — и тут до него дошло. Шэнь Цинцю не думал, что он реален. Он считал… что это очередная галлюцинация. Разумеется. От этого чувство вины стало только сильнее. Это он сделал. Он довёл его до этого. Всегда его вина. Ло Бинхэ сжал кулаки ещё сильнее. Всё тело задрожало, беззвучные рыдания поднимались изнутри, сдерживаемые одной лишь волей. И всё же слёзы тихо падали, пропитывая рукава. Он пытался держаться. Правда пытался. Но потом, как ребёнок, потерявшийся в лесу, его голос сорвался. — …Шицзунь. Это была мольба. Крик к тому, кто, возможно, даже не был здесь. Крик к тому, кто, возможно, и не хотел быть. Шэнь Цинцю взглянул на него, лениво наклонив голову, будто движение было продиктовано скорее любопытством, чем заботой. Он смотрел на Ло Бинхэ так, как смотрят на плачущую собаку — с жалостью, но отстранённо. — Почему ты плачешь? — спросил он. — Из-за чего теперь рыдает мой Маленький Зверь? И это — это — окончательно сломало Ло Бинхэ. Это прозвище. То, которое мог использовать только он. То, что означало привязанность, принадлежность, дом. То, что давало ощущение, что у него есть место. Он всхлипнул — высоким, ужасным звуком, царапнувшим горло — и рванулся вперёд, рухнув и уткнувшись лицом в колени Шэнь Цинцю, как раненый зверь, ищущий тепла. — Прости — прости — шицзунь — шицзунь — пожалуйста — Тело Шэнь Цинцю напряглось. Так не должно было быть. Он не собирался утешать галлюцинацию. Он медленно, устало вздохнул и оглядел комнату в поисках веера. Он собирался вразумить это видение, как делал всегда. Веера не было. Он хмыкнул и вместо этого постучал костяшками по голове Ло Бинхэ. — Перестань плакать, — пробормотал он без злобы. — Зальёшь мне весь кабинет. Но Ло Бинхэ не мог остановиться. Всё его тело теперь сотрясалось; он всхлипывал и задыхался, рыдая всё сильнее в одежду Шэнь Цинцю. — Не бросайте меня, — умолял он. — Пожалуйста — я стану лучше — я всё исправлю, только не — не ненавидьте меня — пожалуйста, пожалуйста — Шэнь Цинцю снова вздохнул. — Почему я вообще это терплю? — пробормотал он себе под нос, с неохотой проводя рукой по волосам Ло Бинхэ. — Тебе не стоит так зацикливаться на мне, — сказал он вслух. — Я того не стою. Ты правитель Демонического Мира. Зачем тебе я? Такой отброс, как я? Тебе лучше забыть обо мне— — Нет! — Ло Бинхэ дёрнулся назад, всё ещё на коленях, но теперь глядя вверх, с красными, мокрыми глазами. — Вы не отброс — шицзунь, вы спасали меня — снова и снова — а я… я не знал, как с этим справиться. Я всё разрушил. Но я… — голос его надломился, — я не хочу вас терять. Я больше никогда не предам. Я просто хочу быть рядом. Это всё, чего я когда-либо хотел. Сердце Шэнь Цинцю болезненно сжалось от этой обнажённой честности. Он открыл рот, чтобы ответить — но резкое шипение вынимаемого из ножен клинка разрезало комнату. Шэнь Цинцю медленно обернулся. В дверях стоял Лю Цинге, с обнажённым мечом и пылающим взглядом. — Отойди от него. Чэнлуань был направлен не на Шэнь Цинцю. А на Ло Бинхэ. Время замедлилось. Шэнь Цинцю повернулся обратно. Он увидел залитое слезами лицо Ло Бинхэ. Увидел демоническую ци, липнущую к нему. Почувствовал тяжесть его тела, всё ещё прижатого к его коленям. Если Лю Цинге может его видеть, значит— Это не галлюцинация. Это было реально. Ло Бинхэ был здесь. Сейчас. В его доме. Сердце Шэнь Цинцю рухнуло куда-то вниз. Ему стало дурно.