Часть 70

К тому моменту, когда Шэнь Цзю и Шан Цинхуа вернулись домой после прогулки, сумерки уже опустились на крыши домов. Небо окрасилось в синевато-лиловые и золотые тона, а последние лучи света постепенно истончались, будто не желая уходить. Вечер подкрался незаметно, а вместе с ним пришло неизбежное осознание того, что ужин сам себя не приготовит. Поэтому, в редком и даже несколько тревожном проявлении бытовой совместимости, они оказались бок о бок на кухне: рукава закатаны, ножи в руках — не в гармонии, разумеется, а лишь в вынужденном и неохотном сотрудничестве. Однако этому сотрудничеству с самого начала не суждено было стать мирным. Воздух быстро наполнился привычным музыкальным сопровождением их сосуществования: едкими замечаниями, приглушёнными ругательствами, оскорблениями, нанесёнными с хирургической точностью, и колкостями, настолько меткими, что их можно было принять за оружие. Шан Цинхуа, накопивший за пять лет полноценный практический опыт готовки — приобретённый благодаря необходимости, постоянной практике и искреннему желанию не отравить самого себя, — двигался по кухне с уверенностью человека, который прекрасно знает, где что находится и почему должно находиться именно там. Шэнь Цзю же стоял у разделочной доски с ножом в руке, а его терпение уже стремительно иссякало. — Ты неправильно держишь нож, — спокойно заметил Шан Цинхуа, бросив взгляд в сторону, когда Шэнь Цзю опустил лезвие на сладкий перец. — Ты его давишь, а не нарезаешь. Шэнь Цзю даже не поднял головы. — Если тебя это настолько не устраивает, — отрезал он резким голосом, — можешь сделать всё сам. — Вообще-то я и так делаю почти всё сам, — немедленно парировал Шан Цинхуа. — Я всего лишь попросил тебя нарезать овощи. Если уж решил помочь, то хотя бы следуй указаниям. — Не припомню, чтобы поступал к тебе в подчинение, — ответил Шэнь Цзю, не отрывая взгляда от ножа. — Я предложил помощь, а не послушание. — Да чтоб тебя… — Шан Цинхуа покачал головой, вздохнул и вернулся к кастрюле с бульоном, решив на время оставить Шэнь Цзю наедине с самим собой. Последний раз Шэнь Цзю по-настоящему готовил для себя в пятнадцать лет. Тогда он был полуголодным подростком, постоянно скрывавшимся вместе с У Яньцзы и жившим в мире, где выживание было важнее любых изысков. В те времена едой становилось всё, что удавалось украсть, найти или кое-как обуглить на открытом огне до состояния условной съедобности. Та жизнь казалась принадлежащей кому-то другому — призраку с его лицом, погребённому под слоями горечи и времени. И всё же её следы сохранились в его руках. После этого еду для него либо готовили другие, либо он ел, не придавая этому особого значения. Поэтому теперь его кулинарные навыки находились где-то посередине: технически всё было съедобно, местами даже вполне неплохо, но от приготовленного им неизменно веяло ощущением того, что оно было создано лишь потому, что когда-то другого выбора попросту не существовало. Еда означала насыщение, а не удовольствие. И сам Шэнь Цзю считал свою готовку… приемлемой. Если находиться в отчаянном положении. Которого, как он с кислым раздражением отметил, у них не было. А значит, по мнению Шан Цинхуа, он имел полное моральное право комментировать каждое сомнительное решение Шэнь Цзю. — Нет, нет, прекрати, — уже в третий раз за последние несколько минут сказал Шан Цинхуа, заглядывая ему через плечо с выражением лица, граничащим с искренним ужасом. — Ты собираешься приготовить овощи или совершить над ними убийство? Или это какое-то художественное высказывание, для которого я слишком неотёсан, чтобы оценить? Шэнь Цзю не поднял головы. — Если у тебя есть время комментировать, значит, у тебя есть время заняться своими делами. — Я как раз занимаюсь своими делами, — ответил Шан Цинхуа, подходя ближе и критически рассматривая разделочную доску. — Просто эти морковки сейчас всё испортят. — Это морковь, — сухо сказал Шэнь Цзю. — Её всё равно будут готовить. — Да, только так приготовиться она неравномерно, — возразил Шан Цинхуа, размахивая ложкой и останавливая его руку. — Часть превратится в кашу, а другая останется сырой. Это жаркое, а не проверка прочности челюсти. Шэнь Цзю одарил его таким взглядом, которым можно было бы пустить кровь. — Если ты ещё раз ткнёшь в меня этой ложкой, — холодно произнёс он, — я покажу тебе, насколько изобретательно умею обращаться с тупыми предметами. Шан Цинхуа фыркнул. — Угрожать повару, пока он готовит? Как просветлённо с твоей стороны, пиковый лорд Шэнь. — Бывший, — поправил Шэнь Цзю, с возмущённым стуком разрубая очередную морковь. Куски получились толстыми. Неровными. Совершенно намеренно. — Если мои методы так тебя оскорбляют, ты вполне способен отвернуться. — Я пытаюсь тебе помочь, — огрызнулся Шан Цинхуа, и сквозь тщательно сдерживаемое терпение уже проступало раздражение. — Но помощь требует сотрудничества. — Для помощи, — резко ответил Шэнь Цзю, с силой опуская нож на доску, — требуется тишина. Последней каплей стало то, что Шэнь Цзю, полностью проигнорировав все инструкции, неправильно нарезал лук. На доске лежала груда слишком крупных колец — толстых, бескомпромиссных — вперемешку с мелкими тонкими квадратиками, на которые Шан Цинхуа смотрел так, будто они нанесли ему личное оскорбление. Он глубоко вдохнул. Очень глубоко. Затем резко выдохнул. — Если ты не собираешься следовать моим указаниям, — сказал Шан Цинхуа напряжённым, но всё ещё контролируемым голосом, — то можешь вообще уйти с кухни. Я прекрасно справлюсь сам. Эти слова не предназначались для того, чтобы задеть. Они были практичными. Усталыми. Сказанными человеком, который окончательно исчерпал запас терпения. К сожалению, практичность никогда не смягчала острые углы гордости Шэнь Цзю. Шэнь Цзю медленно поднял взгляд. Нефритовые глаза были холодными и непроницаемыми. Вообще-то никто не обязывал его помогать. Он пришёл на кухню потому, что ему было неспокойно, неуютно и невыносимо скучно. Он предложил помощь не из доброты, а потому, что безделье грызло его, как старая ноющая рана. Он мог уйти в любой момент. Во время оскорблений. Во время критики. Во время бесконечных замечаний по поводу того, как именно он держит нож. Но это? Это звучало как отстранение. Как заявление, что он здесь не нужен. Как попытка отодвинуть его в сторону. Теперь, по сути, Шан Цинхуа превратил это в вопрос гордости. А Шэнь Цзю никогда не отступал, когда задевали его гордость. Он аккуратно положил нож на стол. — Я вполне способен, — произнёс он ровным, ледяным голосом, — участвовать в приготовлении ужина без твоих бесконечных комментариев. Шан Цинхуа скрестил руки на груди. — Тогда, возможно, ты это продемонстрируешь. На губах Шэнь Цзю появилась тонкая улыбка. — С удовольствием. И поэтому, исключительно из упрямой, мстительной вредности, он остался. Если это соревнование — значит, он доведёт его до конца. Он докажет, что способен справиться, нравится это Шан Цинхуа или нет. В результате ужин был готов позже обычного. Значительно позже. Шан Цинхуа, который обычно легко справлялся с готовкой в одиночку, теперь постоянно замедлялся из-за упрямого человека в зелёных одеждах, категорически отказывающегося уходить. К тому моменту, когда блюда наконец были расставлены на столе, небо за окнами уже полностью потемнело, а лампы горели мягким, тёплым светом. Они сидели друг напротив друга за низким столиком. Между ними стояли блюда: дымящиеся овощи, ароматный рис, тщательно приправленное мясо в насыщенном бульоне. Шэнь Цзю сидел прямее обычного, и вокруг него витала вполне заметная аура тихой гордости. Шан Цинхуа, напротив, выглядел уставшим. Его плечи были опущены, а раздражение всё ещё ощущалось, словно неприятное послевкусие. Надо отдать Шан Цинхуа должное — несправедливым он быть не собирался. Готовка Шэнь Цзю была не настолько плохой. На самом деле, попробовав блюда, он был вынужден с неохотой признать, что всё получилось весьма неплохо. Не выдающеся. Не гениально. Но добротно. Уверенно. Проблема, как и всегда, заключалась не в результате, а в процессе. Шан Цинхуа прекрасно осознавал, что на кухне имеет неприятную привычку превращаться в настоящего тирана — раздавать приказы, командовать и охранять свою территорию с почти маниакальной ревностью. И да. Он действительно вёл себя как придурок. Шэнь Цзю всего лишь пытался помочь. Это осознание тяжело осело где-то внутри, пока он молча пережёвывал еду, время от времени бросая взгляды на сидящего напротив мужчину. Шэнь Цзю ел с привычной сдержанностью и достоинством, будто заранее предупреждая любого желающего оставить свои комментарии при себе. Шан Цинхуа мысленно поморщился. Прямо извиниться было невозможно. Он скорее добровольно прыгнет в котёл с кипящей водой, чем произнесёт слова «мне жаль». И подозревал, что Шэнь Цзю придерживается примерно того же мнения. Нет. Слова здесь бесполезны. Другое дело — поступки. Во время их сегодняшней прогулки по городу Шан Цинхуа наконец получил долгожданную новость от владельца пивоварни — того самого старого дядюшки, который снабжал половину города уже несколько десятилетий. Заказ наконец прибыл. Полгода назад Шан Цинхуа заказал пять больших кувшинов вина «Пьяный Бессмертный» прямо из секты Цанцюн. Он согласился заплатить любую цену. Уход из секты вовсе не означал отказ от её немногих достоинств. А это вино было одним из них. Поистине божественным. Это был единственный алкоголь, который ещё мог хоть немного его опьянить, учитывая нынешний уровень совершенствования и, откровенно говоря, раздражающе высокую устойчивость к спиртному. Шесть долгих месяцев ожидания. И вот теперь кувшины наконец стояли у него дома. Первоначально он собирался пить в одиночестве, наслаждаясь заслуженной наградой за терпение и удовлетворяя накопившуюся тягу. Но один раз проявить великодушие его не убьёт. Шан Цинхуа без объяснений поднялся из-за стола и через несколько минут вернулся, бережно неся в руках кувшин. Он поставил его между ними. Керамика была прохладной на вид и источала слабый аромат. Глаза Шэнь Цзю сузились. — Что это? — Вино «Пьяный Бессмертный», — ответил Шан Цинхуа, пытаясь говорить небрежно и совершенно проваливаясь в этой попытке. — Прямо с пика. На мгновение по лицу Шэнь Цзю что-то скользнуло. Удивление. Узнавание. Что-то опасно близкое к ностальгии. — Твою алкогольную зависимость следует присекать, — наконец произнёс он. — Последний человек, который имеет право читать мне лекции о нездоровых способах справляться с проблемами, — это ты, — пожал плечами Шан Цинхуа, разливая вино по чашкам. Шэнь Цзю посмотрел на чашки, затем на самого Шан Цинхуа. — …Ты предлагаешь мне выпить? Вопрос прозвучал неожиданно тихо. Шан Цинхуа пожал плечами чуть более скованно, чем обычно. — Показалось уместным. Ну знаешь… поскольку ты… помогал и всё такое. Последние слова сопровождались неопределённым жестом рукой, который Шэнь Цзю явно не оценил. Извинений не прозвучало. Да они и не требовались. Напряжение ослабло. Не исчезло полностью, но смягчилось — как клинок, убранный в ножны, а не выброшенный прочь. За окнами ночь становилась всё глубже. А внутри, среди звона чашек и тепла совместно приготовленного ужина, между ними установилось нечто невысказанное. Гордость, получившая несколько болезненных ударов, но оставшаяся целой. Раздражение, смягчённое пониманием. И перемирие, заключённое не словами, а вином. Шан Цинхуа двумя пальцами подтолкнул наполненную чашку через стол. Керамика мягко заскользила по дереву и остановилась перед Шэнь Цзю. — Пей, — сказал он лёгким, почти уговаривающим тоном. — Ты не сможешь его оценить, если будешь только сверлить взглядом. Не утруждая себя церемониями, он поднял собственную чашку и одним движением осушил её до дна. Из его горла вырвался резкий шипящий вдох, когда алкоголь обжёг горло и грудь. Но глаза сияли совершенно неприкрытым удовольствием. На лице открыто играло веселье, словно сама жгучесть напитка была чем-то, чем следовало наслаждаться. — А, вот оно, — довольно вздохнул Шан Цинхуа. — Столько ожидания — и оно того стоило. Шэнь Цзю наблюдал за ним с лёгким презрением и чем-то более тихим, скрытым под ним. Он закатил глаза — привычным, сдержанным жестом. — Ты пьёшь как варвар, — невозмутимо заметил он. — Обязательно каждый раз устраивать представление? — И лишить этот момент драматизма? — Шан Цинхуа вопросительно приподнял бровь. — Никогда. Шэнь Цзю снова закатил глаза, но всё же протянул руку к чашке. Прежде чем отпить, он поднёс её ближе к лицу. Аромат ударил сразу. Резкий. Насыщенный. Многослойный. Под чистой горечью скрывались более богатые и слегка цветочные ноты, переплетённые с отчётливым присутствием духовных трав и очищенной ци. Шэнь Цзю слегка нахмурился, машинально разбирая запах на составляющие. Сброженное зерно для спирта. Горная родниковая вода, пропитанная духовной энергией. Что-то тёплое и сладкое — возможно, высушенные на солнце плоды или кристаллизованные медовые лепестки, выращенные высоко в горах. Тот, кто варил это вино, прекрасно знал своё дело. — …Хмф, — пробормотал он. — На ингредиентах они не экономили. Шан Цинхуа мгновенно оживился. — Что? Похвала от тебя? Этот день следует отметить. — Не испытывай судьбу, — сухо ответил Шэнь Цзю. После короткой паузы он сделал осторожный глоток. Вино скользнуло по языку и горлу. Жжение пришло сразу — острое и беспощадное. Но неприятным оно не было. Наоборот. Постепенно оно смягчилось, раскрываясь спокойной сладостью, которая медленно разливалась по телу изнутри. И тогда он почувствовал это. Ци, вплетённую в вино. Тонкую. Выверенную. Она проникала в меридианы мягким приливом, проходя по духовным каналам, снимая старое напряжение и впитываясь в золотое ядро, оставляя после себя едва заметную бодрящую вибрацию. — …Терпимо, — признал он. Шан Цинхуа рассмеялся. — Ты говоришь так, будто оказываешь ему великую честь. — Оно жжётся, — продолжил Шэнь Цзю, полностью его игнорируя, — но чисто. Ци не конфликтует. — Я знал, что ты это оценишь, — самодовольно заявил Шан Цинхуа. — У Цанцюн хватает недостатков, но их вино к ним точно не относится. Шэнь Цзю кивнул. Он медленно выдохнул. Глубже, чем собирался. Опустил взгляд и просто позволил себе почувствовать. Тепло удобно устроилось в теле. Не тяжёлое. Не давящее. Просто присутствующее. И уже одно это его удивило. Шэнь Цзю никогда не любил пить. С его прежним телом и повреждённым совершенствованием алкоголь, насыщенный духовной энергией, воздействовал на него гораздо сильнее, чем должен был, оставляя уязвимым так, как он ненавидел больше всего. Но ещё хуже были воспоминания. Нежеланные. Навязчивые. Он слишком хорошо помнил ночь, когда Цю Цзяньло заставил его выпить целый кувшин вина. Помнил резкий смех. Помнил настойчивость, которой невозможно было отказать. После первых признаков опьянения он уже ничего не помнил. Но состояние собственного тела после пробуждения рассказало ему всё необходимое. С тех пор потеря контроля и ослабление самоконтроля стали для него совершенно неприемлемыми. Он ненавидел это. Даже сама мысль об этом заставляла что-то болезненно сжиматься глубоко в груди. Вслед за этим всплыло другое воспоминание. Тот унизительный случай в Цанцюн. Однажды младший ученик пика Цяньцао ошибся при раздаче лекарств, и Шэнь Цзю случайно принял препарат с лёгким галлюциногенным эффектом. Он до сих пор помнил, как все вокруг смеялись. Развлекались. Не видели в происходящем ничего серьёзного. В то время как его собственный разум захлёбывался от немого ужаса. Унижение тогда жгло сильнее любого яда. И если бы нечто подобное повторилось ещё раз, Шэнь Цзю был совершенно уверен, что кожа Му Цинфана нашла бы себе новое применение в качестве домашнего декора. — Ты хмуришься, — заметил через некоторое время Шан Цинхуа. — Если тебе не нравится, не обязательно заставлять себя. — Я не говорил, что мне не нравится, — резко ответил Шэнь Цзю. — Не вкладывай мне в рот слова, которых я не произносил. Шан Цинхуа задумчиво хмыкнул. — Но и что нравится, ты тоже не сказал. — Потому что мне не нравится, — ответил Шэнь Цзю, затем сделал паузу и недовольно нахмурился. — …Я просто не испытываю к нему отвращения. — Поистине высшая похвала, — сказал Шан Цинхуа, снова наполняя обе чашки. Лишь спустя мгновение Шэнь Цзю заметил, что его собственная чашка уже пуста. Он моргнул, раздражённый. — Когда это… — Ты её выпил, — просто ответил Шан Цинхуа, подталкивая чашку обратно к нему. — Я видел. Шэнь Цзю моргнул ещё раз и с лёгким раздражением принял новую порцию вина. — Цк. Где-то по дороге первая чашка стала второй, а вторая незаметно превратилась в третью. Шан Цинхуа наблюдал за этим с понимающей кривоватой усмешкой, пока подливал ещё вина, явно получая от происходящего слишком большое удовольствие. — Похоже, ты пьёшь довольно уверенно, — заметил он лёгким тоном. Голос звучал вежливо, но в нём отчётливо слышалась насмешка. — А я-то думал, что ты избегаешь алкоголя. Шэнь Цзю бросил на него косой взгляд. — Я избегаю излишеств. Это пока под них не подпадает. — Пока, — с улыбкой повторил Шан Цинхуа. Шэнь Цзю фыркнул и снова посмотрел на чашку. — Даже не думай. — Никогда бы не стал, — ответил Шан Цинхуа с настолько невинной улыбкой, что поверить в неё было совершенно невозможно. Шэнь Цзю снова фыркнул, крепче сжав чашку. Он говорил себе, что обычно игнорирует провокации Шан Цинхуа. Говорил себе, что находится выше подобных мелочных перепалок. К сожалению, жизненный опыт свидетельствовал об обратном. Сам того не желая, он отпустил несколько особенно удачных замечаний — точных, язвительных и рассчитанных так, чтобы раздражать именно там, где это будет наиболее эффективно. Шэнь Цзю перевёл взгляд на кувшин, затем на слишком довольное лицо Шан Цинхуа. — И сколько ты ждал, пока всё это доставят? — он свободной рукой указал на кувшины. — Не думаю, что привезти их сюда было быстрым делом. — Полгода, — небрежно ответил Шан Цинхуа, потянувшись за ломтиком яблока. — Полгода ожидания ради этого, — задумчиво произнёс Шэнь Цзю. — Полагаю, терпение — единственная добродетель, которую ты сумел развить за это время. Шан Цинхуа фыркнул. — Это говорит человек, который однажды ждал целый сезон только для того, чтобы доказать свою правоту. Шэнь Цзю прекрасно понял, о чём речь. Послушание — ложь, а контроль — иллюзия. Если точнее, тот сезон был посвящён отказу. Много лет назад, когда он ещё был вынужден жить в рамках чужих ожиданий как недавно назначенный старший ученик, ему отдали приказ, который был технически разумным и морально удобным. Худший из возможных приказов. Один из старших хотел, чтобы он опустил голову, принёс формальные извинения и тихо «урегулировал» конфликт ради безупречной репутации секты. Это ничего бы ему не стоило. Пара слов. Опущенная голова. А затем молчание. Все были уверены, что он подчинится. В конце концов, рано или поздно он всегда подчинялся. Но не в этот раз. Вместо этого Шэнь Цзю стал ждать. Прошёл целый сезон. Весна сменилась летом, лето — осенью. Шэнь Цзю безупречно выполнял свои обязанности, говорил, когда того требовали обстоятельства, совершенствовался без единого нарекания — но не извинялся. Не объяснялся. Не уступал. Когда на него давили, он отвечал лишь: — Я не был неправ. Сначала это сочли упрямством. Потом — ребячеством. Затем — проблемой. Напряжение становилось всё невыносимее. Неразрешённый конфликт продолжал разлагаться изнутри, портя отношения, задерживая переговоры и раздражая всех участников. В конце концов тот самый старший, который требовал извинений, был вынужден уступить. Тихо. Унизительно. Разумеется, не публично. Никогда публично. Но вопрос был закрыт. Переписан. Стерт из официальных записей. А Шэнь Цзю? Он ничего не сказал. Просто продолжил жить так, словно весь этот сезон был не более чем сменой погоды. Суть заключалась не в том, что он оказался прав. Суть была в другом. Молчание тоже может быть оружием. И если люди достаточно сильно хотят мира, то первыми уступят именно они. В тот день Шан Цинхуа понял лучше большинства: Шэнь Цзю способен ждать бесконечно долго, если это позволит ему не отдать ни единого клочка самого себя. — Да, — невозмутимо ответил Шэнь Цзю. — И, в отличие от тебя, я добился чего-то полезного. Улыбка Шан Цинхуа дрогнула. Совсем немного. Шан Цинхуа налил себе ещё вина. — Ты ранишь меня. Искренне ранишь. Я приложил столько усилий, чтобы достать редкое вино, и вот какую благодарность получаю? — Называть это «большими усилиями» весьма щедро, — заметил Шэнь Цзю, переводя взгляд на переполненный кувшин. — Ты просто заплатил кому-то другому за выполнение сложной части работы. Насколько я вижу, это твой любимый метод решения большинства вопросов. — Правда? — Шан Цинхуа приподнял бровь. — И всё же выпивку ты принял. — Я принимаю множество вещей, которых не уважаю, — спокойно ответил Шэнь Цзю. — Это не означает, что они производят на меня впечатление. Вот теперь он действительно попал в цель. Улыбка Шан Цинхуа стала заметно тоньше. — Сегодня ты особенно язвителен. — Напротив, — ответил Шэнь Цзю, поднимая чашку с обманчивым спокойствием. — Я всего лишь честен. Тебе стоит ценить этот опыт — такое случается нечасто. Шан Цинхуа цокнул языком. Теперь он явно раздражался. — Знаешь, однажды этот твой язык доведёт тебя до побоев. Шэнь Цзю встретил его взгляд без малейшего колебания. — Уже доводил, — просто сказал он. — Как видишь, я всё ещё разговариваю. Как и следовало ожидать, Шан Цинхуа мгновенно ощетинился. — Ты невыносим, — пожаловался он, хмурясь. — Так ты благодаришь меня за мою щедрость? — Считай это воспитанием характера. — Жестокий человек. Губы Шэнь Цзю предательски дрогнули. Он резко вдохнул и немедленно вернул лицу привычное бесстрастное выражение. Нет. Он не будет улыбаться. Тем более из-за Шан Цинхуа. По мере того как ночь становилась всё глубже, стол всё яснее демонстрировал следы их маленького праздника. Тарелки были вычищены почти до блеска. Тут и там лежали крошки. В воздухе витало спокойное удовлетворение хорошо съеденного ужина. Первый кувшин вина уже стоял пустым в стороне. Второй давно был открыт. Шан Цинхуа пил с пугающим энтузиазмом. После каждой чашки он довольно причмокивал и почти сразу наливал следующую. — Ах… поистине непревзойдённо. Шэнь Цзю наблюдал за ним прищурившись. — Тебе стоит сбавить темп. — И упустить всё удовольствие? — Шан Цинхуа отмахнулся от него. — Кроме того, у меня превосходная устойчивость к алкоголю. — Твоя печень может придерживаться другого мнения, — пробормотал Шэнь Цзю. Его искренне озадачивало, как сравнительно небольшое тело Шан Цинхуа вообще способно вместить такое количество спиртного без каких-либо последствий. Сам он уже начинал ощущать его действие. Лёгкая дымка начала медленно затягивать края его мыслей. Тепло разливалось по конечностям: плечи расслабились, челюсть перестала быть напряжённой. Жёсткий, неумолимый ход его мыслей растворялся во что-то более медленное, плавное. Сидя за столом, он едва заметно покачивался — движение было слабым, но вполне различимым. Шан Цинхуа это заметил. — Ты уже пьян? — спросил он с откровенным весельем, глаза его искрились, когда он наклонился вперёд. — Твоя устойчивость к алкоголю и правда ужасна. Шэнь Цзю мгновенно ощетинился. — Я не пьян, — резко ответил он, явно оскорблённый подобным предположением. По привычке он протянул руку и хлопнул Шан Цинхуа по бедру, желая подчеркнуть свои слова. И тут же застыл. На его лице мелькнуло недоумение. …Когда Шан Цинхуа успел пересесть так близко? Разве ещё недавно он не сидел напротив? — …Когда ты пересел? — потребовал объяснений Шэнь Цзю. Шан Цинхуа расхохотался. По-настоящему. — Только что, — весело ответил он. — Ты даже не заметил? — Это ничего не доказывает, — чопорно заявил Шэнь Цзю. — У тебя щёки покраснели, — добавил Шан Цинхуа. — И ты качаешься. — Я сижу, — возразил Шэнь Цзю. — Как я могу качаться? — Каким-то удивительным образом можешь. — Замолчи. Шан Цинхуа снова рассмеялся, явно наслаждаясь происходящим. — Осторожнее, — жизнерадостно предупредил он. — Если это ты в трезвом состоянии, боюсь представить, каким будешь после ещё одной чашки. — Я сказал, — процедил Шэнь Цзю, сверкая взглядом, — что не пьян. — Конечно-конечно, — снисходительно согласился Шан Цинхуа. — Мне следует чаще заставлять тебя пить. Таким ты гораздо интереснее. Шэнь Цзю возмущённо нахмурился. — Я не буду— Прежде чем он успел придумать достойный ответ, Шан Цинхуа подвинул к нему ещё одну чашку. Шэнь Цзю взял её почти автоматически. Поднял. Сделал глоток. На этот раз он не осушил её сразу. Неожиданно для себя он обнаружил, что предпочитает пить медленно — небольшими глотками, позволяя теплу и вкусу задерживаться дольше. Шан Цинхуа некоторое время наблюдал за ним, затем тихо усмехнулся и покачал головой, одновременно поднимая свою чашку. — Медленнее в этот раз, — посоветовал он с улыбкой. — Не стоит так торопить собственное падение. Шэнь Цзю бросил на него раздражённый взгляд поверх края чашки. Несмотря ни на что, приятное тепло уже уютно свернулось где-то в груди. Ночь тянулась дальше. Тёплая. Пропитанная вином. Наполненная невысказанными словами. Острые углы постепенно сглаживались. Раздражение становилось мягче. Контроль ослабевал ровно настолько, чтобы освободить место для чего-то опасно похожего на спокойствие. И чем больше пил Шэнь Цзю, тем мягче становился окружающий мир. Будто его контуры медленно растворялись по краям. Сначала это было почти незаметно. Между намерением и движением возникла едва уловимая задержка, словно тело откликалось на команды на один удар сердца позже положенного. Конечности казались непривычно лёгкими. Почти невесомыми. Будто он двигался сквозь воду, которая внезапно перестала оказывать сопротивление. Острота восприятия, с которой он обычно смотрел на мир, притупилась. Не до растерянности. Скорее до странной дымки, ощущения нереальности происходящего. Словно сама реальность начала запаздывать, не успевая за происходящим. А вместе с этим пришёл эмоциональный подъём. Если появлялась радость, она звучала гораздо громче, чем должна была. Если всплывала печаль — давно похороненная, тщательно заморенная голодом, — она возвращалась лирическими обрывками, наполненными чрезмерным смыслом и ненужной красотой. Даже уверенность — редкая и опасная вещь — подкрадывалась без спроса, шепча мысли, которые он никогда не допустил бы в трезвом состоянии. Где-то на краю сознания Шэнь Цзю понимал, что именно поэтому избегает алкоголя. Просто сейчас ему уже не хватало дисциплины, чтобы оттолкнуть эти ощущения. Напротив него Шан Цинхуа выглядел совершенно невозмутимым. Он поднялся так непринуждённо, словно собирался заварить чай, и отправился за очередным кувшином. Четвёртым. Открыл его так буднично, будто наливал обычную воду, а не крепчайшее духовное вино из Цзуйсяня — самого места, где зародилось искусство создания духовного алкоголя. Аромат раскрылся мгновенно. Густой. Пьянящий. Воздух наполнился сладостью брожения и такой плотной ци, что она почти ощутимо вибрировала вокруг. Шэнь Цзю наблюдал за ним. Сначала без всякой цели. Потом — уже не пытаясь остановиться. Его взгляд задержался на Шан Цинхуа. Сначала рассеянно. Потом внимательнее. Не потому, что сознание прояснилось. Наоборот. Просто внимание зацепилось и отказалось отпускать. Шэнь Цзю давно приучил себя не разглядывать людей слишком долго. Это порождало близость. А близость порождала слабость. Но сейчас разум был расслаблен, защита ослабла, и он смотрел. И видел. Если бы Шан Цинхуа нужно было описать одной фразой, рассеянно подумал Шэнь Цзю, то это был бы красивый мальчишка. Из тех, на кого невольно обращают внимание. Кожа у него была светлая, безупречная, а по щекам и переносице были рассыпаны едва заметные веснушки — словно кто-то небрежно разбросал по летнему небу маленькие созвездия. Глаза большие, оленьи. Обрамлённые густыми ресницами, слегка загибающимися вверх, из-за чего выражение его лица почти постоянно казалось искренним и открытым. Их тёплый медовый цвет особенно красиво ловил свет. При удачном освещении глаза буквально сияли. Губы были небольшими, но полными. Естественно розовыми. Похожими на лепестки сливовых цветов, только начинающих раскрываться. А ещё волосы. Настоящая аномалия. Шэнь Цзю никогда не встречал другого человека с таким необычным оттенком. Не чёрные. Не тёмно-каштановые. Цвет напоминал красный чай, разбавленный свежим молоком. Светло-каштановый с рыжеватым оттенком. Когда свет падал под правильным углом, в волосах появлялось мягкое золотистое сияние. Почти несправедливое. Кончик носа слегка загибался вниз и заканчивался округлой формой. Сам нос был немного короче обычного, придавая лицу мягкость и почти мальчишеское очарование. Брови густые, хотя и не такие выразительные, как у Юэ Цинъюаня. Аккуратно подстриженные и ухоженные. Всё вместе создавало образ человека молодого, безобидного и удивительно свежего. Если бы только разум за этими глазами был хотя бы наполовину таким безобидным, каким казалось лицо, с лёгким весельем подумал Шэнь Цзю. Два пальца щёлкнули в нескольких дюймах от его лица. — А-Цзю. Он моргнул. Расстояние между ними исчезло. Теперь Шан Цинхуа сидел совсем рядом, настолько близко, что их бёдра соприкасались, а тепло его тела ощущалось совершенно отчётливо. На щеках виднелся лёгкий румянец — скорее от хорошего настроения, чем от опьянения. Он не был пьян. Шэнь Цзю это прекрасно знал. Этих кувшинов никогда бы не хватило, чтобы по-настоящему подействовать на него. Но слегка навеселе? Безусловно. Доказательством служило хотя бы то, что он никак не мог перестать хихикать, словно любая случайная мысль казалась ему невероятно смешной. — …Ты вообще здесь? — спросил Шан Цинхуа, наклоняясь ближе. — Я уже несколько минут разговариваю сам с собой. Конечно, собственная компания меня вполне устраивает, но игнорирование всё же неприятно. Шэнь Цзю нахмурился и вяло отмахнулся от его руки. Раздражение вспыхнуло медленно и лениво. — Не щёлкай передо мной пальцами. — Тогда отвечай, — легко парировал Шан Цинхуа. — О чём ты так напряжённо думал, что даже не слышал, как я тебя зову? Шэнь Цзю ответил не сразу. Вместо этого он сделал ещё один глоток. И лишь затем с запозданием обнаружил, что чашка уже пуста. Некоторое время он смотрел на неё с лёгким возмущением, после чего аккуратно поставил на стол. — Что, — внезапно спросил он прямолинейно и без всякой фильтрации мыслей, — ты находишь в Мобэй-цзюне? Шан Цинхуа дёрнулся так, будто в него ударила молния. Он резко повернулся к Шэнь Цзю. — …Что? Шэнь Цзю покосился на него. Его лицо было непривычно открытым. — Ты меня слышал. — Я слышал, — медленно произнёс Шан Цинхуа. — Просто пытаюсь понять, почему ты вообще это спросил. Шэнь Цзю пожал плечами. Лениво. Совершенно беззаботно. — Мне пришло в голову. — Это не объяснение, — возразил Шан Цинхуа. — Ты не начинаешь внезапно интересоваться моей личной жизнью без причины. Шэнь Цзю слегка наклонил голову. Глаза были полуприкрыты. — Обязательно должна быть причина? — Да. Полностью проигнорировав его ответ, Шэнь Цзю продолжил, глядя куда-то расфокусированно, но при этом удивительно внимательно: — На тебя… приятно смотреть. Он сделал небольшую паузу. — Даже слишком по сравнению с большинством людей. Шан Цинхуа застыл. — …Прошу прощения? — Ты тоже меня слышал, — заметил Шэнь Цзю таким тоном, словно констатировал очевидный факт. — Ты мог бы найти кого-то получше. Шан Цинхуа уставился на него. — …Что, прости? — Ты заслуживаешь лучшего, — повторил Шэнь Цзю. Он один раз кивнул, явно довольный собственным выводом. Между ними повисла тишина. А затем Шан Цинхуа расхохотался. Громко. Совершенно не сдерживаясь. — О, ты пьян, — объявил он. — Полностью, окончательно и бесспорно пьян. Шэнь Цзю нахмурился. Хотя в его исполнении это больше напоминало обиженное надувание губ. — Я серьёзно. — Вот это меня и пугает, — ответил Шан Цинхуа сквозь смех. — Ты никогда не говоришь подобного, если твоё здравомыслие хоть немного не пострадало. Шэнь Цзю слегка толкнул его плечом. — Я сказал, что серьёзно. — А я говорю, что тебе стоит прекратить пить, — поддразнил Шан Цинхуа. — Ты говоришь вещи, которые завтра будут тебя преследовать. — Я не пожалею о правде, — пробормотал Шэнь Цзю. — Перестань смеяться. Шан Цинхуа лишь рассмеялся ещё сильнее. Звонкий, тёплый смех заполнил пространство между ними, пока Шэнь Цзю сидел рядом — с покрасневшими щеками, уязвлённым достоинством и абсолютной уверенностью в том, что впервые за долгое время высказался прямо и без единой ошибки. После того как Шан Цинхуа наконец успокоился — после того как последний беспомощный смешок удалось подавить и превратить во что-то отдалённо напоминающее самообладание, — он нашёл время как следует посмотреть на Шэнь Цзю. И это, откровенно говоря, было тревожно. Человек, который обычно держался так прямо, словно был высечен изо льда, весь из острых линий и ещё более острых слов, теперь сидел, ссутулившись над низким столиком, как наказанный кот. Его плечи были опущены, спина больше не оставалась безупречно прямой благодаря железной дисциплине, а в одной бледной руке он держал пустую чашку так, словно именно она его предала. Что ещё хуже, выражение его лица — поджатые губы, едва заметная обида, нахмуренные брови и задетое достоинство — иначе как надутым назвать было невозможно. Он действительно дулся. Шан Цинхуа едва не расхохотался снова. Желание поднялось мгновенно и с такой силой, что грозило вырваться ещё одним совершенно неприличным приступом смеха, но он с видимым усилием подавил его. По причинам, которые ему совершенно не хотелось разбирать, он чувствовал себя… немного виноватым. Не виноватым — до такого он ещё не дошёл. Но чем-то неприятно близким к этому. От этого ощущения по его спине пробежал невольный холодок. «Что-то новое», — подумал он. — «И крайне тревожное». Вместо этого он вздохнул, потянулся к кувшину и привычным движением снова наполнил чашку Шэнь Цзю. Эффект был мгновенным. Шэнь Цзю почти сразу выпрямился, осанка наполовину вернулась на место, а взгляд с сосредоточенной серьёзностью проследил за чашкой. Он поднял её и сделал глоток так, будто ничего особенного не произошло. Шан Цинхуа наблюдал за ним на мгновение дольше, чем следовало. А затем заговорил. — Полагаю, — начал он медленно, тщательно подбирая слова, — мне стоит ответить на твой вопрос. Шэнь Цзю замер на середине глотка. Потребовалась секунда. Может, две. Лишь потом до него дошло, что Шан Цинхуа вообще что-то сказал. Он опустил чашку и непонимающе посмотрел на него. — …Что? Шан Цинхуа снова вздохнул и потёр висок. — Твой вопрос, — терпеливо пояснил он. — Раньше. Про Мобэй-цзюня. — А. — Шэнь Цзю моргнул и нахмурился. — Да. — Ну, — Шан Цинхуа замялся, вопреки собственному желанию, — не уверен, что на него существует… исчерпывающий ответ. Глаза Шэнь Цзю сузились. — Ты ходишь кругами. — Я подбираюсь к правде, — невозмутимо ответил Шан Цинхуа. Затем, после короткой паузы, добавил: — Его лицо. Шэнь Цзю уставился на него. — …Что? Шан Цинхуа поморщился. — Его лицо, — повторил он уже твёрже. — Ты спросил, что я в нём увидел. Это было первое, что я заметил. Понимание медленно проступило на лице Шэнь Цзю. Его глаза расширились, а затем резко сузились. Брови сошлись на переносице в выражении самого искреннего возмущения. — …Его лицо? — недоверчиво переспросил он. Шан Цинхуа кивнул. — Да. — И это всё? — потребовал ответа Шэнь Цзю. — Его лицо? — Помимо прочего, — ответил Шан Цинхуа, уже охотнее продолжая тему, раз слова были сказаны. — Мобэй-цзюнь, если говорить объективно, до раздражения привлекателен. Шэнь Цзю выглядел так, словно только что откусил что-то испорченное. — Привлекателен, — плоско повторил он. — Вот это? Шан Цинхуа пожал плечами, нисколько не раскаиваясь. — Он буквально в моём вкусе. Высокий. Суровый. Холодный. Загадочный. Из тех мужчин, которые выглядят так, будто могут свернуть тебе шею, даже не повышая голос. Губы Шэнь Цзю сжались в тонкую линию. — Ты невозможен. — А ещё глаза, — жизнерадостно добавил Шан Цинхуа. — Я говорил про глаза? — Нет, не говорил, — признал Шэнь Цзю, уже подозревая, что пожалеет о том, что услышит дальше. И он не ошибся. — Они голубые! Настоящий ледяной голубой цвет. Потрясающий. У меня всегда была слабость к голубым глазам. Шан Цинхуа буквально сиял, а в его глазах загорелись звёзды, словно ребёнок рассказывал о своей любимой сладости. Мерзость. Выражение чистейшего, ничем не разбавленного отвращения на лице Шэнь Цзю было великолепным. Шан Цинхуа пришлось зажать рот рукой, чтобы не рухнуть назад от смеха. — Не может быть, — напряжённо произнёс Шэнь Цзю. — Ты серьёзно? Шан Цинхуа проиграл битву и всё-таки расхохотался, вытирая выступившую в уголке глаза слезу. — Ты невероятно смешной, когда пьян, — выдавил он сквозь смех. — Абсолютно беспощадный. — Я не пьян, — резко ответил Шэнь Цзю. — Разумеется, нет. Шэнь Цзю открыл рот, явно собираясь развернуть подробную лекцию о поверхностности Шан Цинхуа, его моральном разложении и сомнительном вкусе. Предвидя это, Шан Цинхуа громко прокашлялся и протянул руку. Щёлк. Двумя пальцами он щёлкнул Шэнь Цзю по лбу. Звук был тихим, но отчётливым. Шэнь Цзю пискнул от неожиданности, отшатнулся и тут же прижал ладонь к пострадавшему месту. — Ай!.. — возмущённо выдохнул он. При обычных обстоятельствах Шан Цинхуа никогда бы не осмелился на подобное. Как минимум в девяноста процентах случаев Шэнь Цзю в ответ лишил бы его нескольких пальцев. Но сейчас? Сейчас Шэнь Цзю лишь прожигал его взглядом, глаза пылали яростью, но никаких действий за этим не последовало. Шан Цинхуа расплылся в ухмылке. Шэнь Цзю издал низкий, негодующий звук. — Шан Цинхуа, — прорычал он. Похоже, Шан Цинхуа всё-таки просчитался. — Ну-ну, — примирительно сказал он. — Нет нужды прибегать к насилию. — Я тебя убью, — пробормотал Шэнь Цзю. — Позже, — любезно согласился Шан Цинхуа. — Когда протрезвеешь. Он слегка откинулся назад, а затем добавил: — Кроме того, я ещё не закончил. Шэнь Цзю замер. — …Не закончил? — подозрительно переспросил он. — Нет. Любопытство победило мгновенно. Шэнь Цзю подался ближе. Ещё ближе. Он придвинулся к Шан Цинхуа почти вплотную, буквально нависая рядом с ним, и уставился на него с предельной сосредоточенностью, словно одна только близость могла гарантировать понимание. Шан Цинхуа моргнул. — Ты очень близко. — Говори, — приказал Шэнь Цзю. Шан Цинхуа тихо усмехнулся и поднял чашку, медленно вращая её в руках. Его пальцы рассеянно скользнули по краю. Мысли унеслись назад — дальше, чем он ожидал. — Было время, — негромко произнёс он, — когда я восхищался им по причинам, никак не связанным с внешностью. Шэнь Цзю промолчал, слушая. Взгляд Шан Цинхуа слегка расфокусировался, потревоженный воспоминаниями. Он с удивлением обнаружил, что помнит всё до мельчайших деталей — первую встречу, первое впечатление, тот тихий и неожиданный момент, когда в нём зародилось восхищение. Вино мерцало в чашке, отражая свет лампы, словно что-то давно забытое, ожидающее, когда его наконец назовут по имени. Он выдохнул медленно и размеренно, будто распутывал узел, завязанный много лет назад, и только сейчас вспомнил, что его вообще можно развязать. — Я понял это давно, — признался он тихо. Без драматизма. Без привычной самоиронии, которой обычно пользовался как доспехом. — Задолго до того, как это стало неловким. Задолго до того, как стало… жалким. Шэнь Цзю покосился на него. — Понял что именно? — Что мы с Мобэй-цзюнем, — Шан Цинхуа беспомощно пожал плечами, — никогда не смогли бы быть вместе. По-настоящему. Не так, чтобы это имело значение. Это признание отдавало горечью не потому, что было новым. А потому, что было старым. Древним. — Должен признать, цепляясь за эту идею, я превратился в заблуждающегося дурака. В какого-то жуткого типа, который продолжал лелеять фантазию, срок годности которой давно истёк. Шэнь Цзю ничего не сказал. Само по себе это уже было ответом. Но Шан Цинхуа продолжил. Теперь, когда печать треснула, слова лились сами собой. — Я был молод. И одинок. Он усмехнулся без тени веселья. — Настолько одинок, что эта пустота эхом отзывалась внутри. А отчаяние притворялось надеждой. Он опустил взгляд в чашку. — У меня не было семьи, которая могла бы стать опорой. Не было друзей, способных смягчить мои дни. Тихого и слабого ученика редко любят. В лучшем случае его терпят. В худшем — забывают. Его голос стал тише. — И в этой пустоте сомнения в собственной ценности пустили корни и разрослись, как сорняки. Пальцы Шэнь Цзю чуть сильнее сжали чашку. — И Мобэй-цзюнь это изменил? — Скорее всё усложнил, — поправил Шан Цинхуа. Он криво усмехнулся. — Он появился словно стихийное бедствие, завёрнутое в лёд, и решил, что я… полезен. Достаточно полезен, чтобы оставить меня при себе. Он неопределённо махнул рукой, намеренно сглаживая жестокость происходившего показной лёгкостью, которая не обманула никого. — Да-да, эта полезность началась после того, как Мобэй-цзюнь вырезал моих братьев по школе. Да, после того как он рухнул от ран и мне пришлось тащить его в безопасное место, перевязывать, поить лекарствами и проводить ночи среди запаха крови и холодного пота. Он снова махнул рукой. — Да-да, всё это было. Мелочи. Незначительные детали. Шэнь Цзю фыркнул. — Ты с поразительной лёгкостью сглаживаешь зверства. — Навык, выработанный годами, — сухо ответил Шан Цинхуа. А затем добавил уже мягче: — Но что-то изменилось. Где-то между выживанием и служением. Шэнь Цзю слегка наклонил голову. — Что именно? — Эта грызущая потребность в одобрении, — медленно произнёс Шан Цинхуа, тщательно подбирая слова. — То, что началось как отчаяние, как способ заглушить собственную неуверенность, постепенно превратилось во что-то более тёплое. Более тяжёлое. Он сделал паузу. — Чем дольше я оставался рядом с Мобэй-цзюнем, тем яснее видел его заботу. И вместе с этим пониманием появилось название тому, что я чувствовал. — Привязанность. Брови Шэнь Цзю сошлись. — Привязанность, — повторил он с явным сомнением. — Да. — И ты ожидаешь, что я в это поверю? Шан Цинхуа фыркнул. — Я ожидал, что ты начнёшь насмехаться. Так что не разочарован. — Мобэй-цзюнь не славится нежностью. — Он также не известен жестокостью без причины, — возразил Шан Цинхуа и тут же сделал паузу. — Ну… иногда. Шэнь Цзю скрестил руки на груди. — Ты назвал его заботливым. — Назвал. Ответ Шэнь Цзю последовал незамедлительно и был совершенно нелестным: взгляд, полный подозрения, нахмуренные брови и настолько явное недоверие, что его можно было читать как открытую книгу. Шан Цинхуа тихо фыркнул от смеха. — Это довольно серьёзное обвинение. — Но он может быть таким, — настаивал Шан Цинхуа, слегка подавшись вперёд. Теперь его голос звучал твёрдо, а искренность в нём была почти обезоруживающей. — Я понимаю, как это звучит. Но выслушай меня. Шэнь Цзю приподнял бровь. — Слушаю. — Однажды, — начал Шан Цинхуа, — я пожаловался, почти шёпотом, что во Дворце Льда слишком холодно. Я ничего не просил. Просто… устал. — И? — А спустя несколько дней, — продолжил Шан Цинхуа, — он подарил мне плащ. Из шкуры редкой ледоклыкой снежной гориллы, на которую сам охотился. Зачарованный так, чтобы прогонять холод изнутри. Шэнь Цзю моргнул. — Звучит чрезмерно. — Звучит как он. — Хм. — А ещё был случай, — воодушевившись, продолжил Шан Цинхуа, — когда я упомянул, что меня нервирует его привычка появляться без предупреждения. Телепортироваться прямо рядом со мной, не сказав ни слова. Шэнь Цзю тихо усмехнулся. — Вполне разумная жалоба. — Он заказал камень связи, — сказал Шан Цинхуа. — Чтобы я всегда знал заранее, когда он собирается прийти. Шэнь Цзю замолчал. — Он прислушался? — Он изменил своё поведение. На мгновение повисла тишина. — И ещё, — добавил Шан Цинхуа почти смущённо, — он подготовил для меня кабинет. Во Дворце Льда. Полностью обустроенный. Без всяких просьб с моей стороны. Без обязательств. Без скрытых мотивов. Шэнь Цзю слушал с совершенно непроницаемым выражением лица. — И таких моментов было больше, — тихо продолжил Шан Цинхуа. — Маленьких. Возможно, ничем не примечательных. Но добрых. Шэнь Цзю внимательно посмотрел на него. — И ты считаешь, что эти жесты искупают всё остальное? — Нет, — сразу ответил Шан Цинхуа. — Но для меня… они имели значение. Тишина вернулась. На этот раз более тяжёлая. Затем Шэнь Цзю холодно произнёс: — Он бил тебя. Шан Цинхуа фыркнул резко и коротко. — Он демон. Они не люди. У них другие стандарты… — Не прикрывай жестокость биологической классификацией. Шан Цинхуа напрягся, а потом насмешливо хмыкнул. — Забавно. Не припомню, чтобы ты был таким принципиальным, когда бил меня. Уголок рта Шэнь Цзю дёрнулся. — Вижу, прощение ты применяешь весьма выборочно. Шан Цинхуа толкнул его в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы качнуть. — Иди ты, — огрызнулся он, хотя ухмылка на его лице полностью выдавала отсутствие настоящей злости. Шэнь Цзю издал возмущённый звук, скорее удивлённый, чем обиженный. Напряжение между ними наконец треснуло, впуская немного воздуха. — Ты ежедневно укрепляешь мою психическую устойчивость, — пробормотал Шэнь Цзю. Шан Цинхуа схватился за грудь с видом смертельно оскорблённого человека. После этого воцарилась тишина. Она затянулась, но не была неловкой. Тогда Шан Цинхуа повернулся и внимательнее посмотрел на Шэнь Цзю. Тот казался отстранённым. Взгляд был расфокусирован, словно он всё ещё перебирал в голове слова, сказанные несколько минут назад. Что-то в этой задумчивости тревожило Шан Цинхуа. — Какова была настоящая причина, по которой ты спросил? — наконец произнёс Шан Цинхуа, слегка наклонив голову. Шэнь Цзю не ответил. Шан Цинхуа толкнул его плечом, мягко, но настойчиво. — Теперь ты не можешь отказаться. Я ответил на твой вопрос. Будет справедливо, если ты ответишь на мой. — Я не обещал взаимности. — Но подразумевал её, — возразил Шан Цинхуа. — И я апеллирую к справедливости. Медленно Шэнь Цзю повернул голову. Нефритово-зелёные глаза встретились с янтарно-золотыми, и на одно короткое мгновение Шан Цинхуа забыл, как дышать. Эти глаза — слишком острые, слишком глубокие — застали его врасплох. Без предисловий и без попытки смягчить правду Шэнь Цзю сказал: — Мне было любопытно. Шан Цинхуа понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать ответ. Когда до него дошёл смысл сказанного, он резко откинулся назад, внезапно поняв, насколько близко они сидели. Слишком близко. Его щёки потеплели, и на них невольно выступил румянец. Абсурдная мысль мелькнула в голове: неужели он всё-таки пьян? Да быть того не может. Он ведь выпил не так уж много… верно? Взяв себя в руки, он снова повернулся к Шэнь Цзю. — Любопытно насчёт чего? — спросил он уже осторожнее. Шэнь Цзю вдохнул. Внезапно он выглядел усталым — лишённым своей привычной колкости, каким-то потерянным, таким, каким Шан Цинхуа никогда прежде его не видел. Неуверенным. Когда он наконец ответил, его голос прозвучал коротко и резко: — Любви. Шан Цинхуа моргнул. — Прошу прощения? Раздражение мелькнуло на лице Шэнь Цзю. Он повторил медленнее, словно разговаривал с человеком не слишком большого ума: — Я сказал, что мне было любопытно узнать о любви. Это слово повисло между ними — хрупкое и тяжёлое одновременно, словно стекло, зависшее над камнем. — Я хотел понять, как она выглядит, — сказал Шэнь Цзю. — Когда она настоящая. Его слова осели между ними, хрупкие, словно иней. Шан Цинхуа не ответил сразу. Он сидел, обхватив чашку обеими руками. Вино давно было забыто; на его поверхности дрожали тусклые отражения света лампы. Впервые за долгое время его разум — обычно шумный, полный комментариев и суждений — погрузился в странную тишину. Он смотрел на Шэнь Цзю с такой задумчивостью, что это, вероятно, удивило бы любого, кто хорошо его знал. Когда он наконец заговорил, голос прозвучал осторожно, словно он боялся, что любое неосторожное слово разобьёт что-то уже и без того хрупкое. — …Можно спросить почему? Шэнь Цзю не посмотрел на него сразу. Он лишь пожал плечами — сдержанно, почти беспомощно. Плечи слегка поднялись и снова опустились, будто ответ ускользнул от него прежде, чем он успел его поймать. Но этот жест не обманул Шан Цинхуа. В нём чувствовалось напряжение — едва заметное, скрытое под поверхностью, что-то неразрешённое, тянущее за нити его самообладания. — Это был не праздный вопрос, — заметил Шан Цинхуа спустя некоторое время. Его взгляд смягчился, а голос утратил привычную насмешливость. — Ты не похож на человека, который задаётся подобными вещами просто так. Губы Шэнь Цзю сжались в тонкую линию. Он не подтвердил этого, но и не стал отрицать. Тишина затянулась, становясь тяжелее с каждым ударом сердца. Шан Цинхуа поёрзал на месте. Где-то на затылке неприятно зашевелилось беспокойство. Против здравого смысла. Против всех инстинктов, твердивших: «Это не твоя территория». Он всё же спросил: — …Есть кто-то, кого ты любишь? Слова прозвучали куда неуклюжее, чем он рассчитывал. Неловкие, слишком откровенные. Почти сразу же Шан Цинхуа захотел забрать их обратно. "Что я вообще творю?" — с мрачным весельем и лёгким ужасом подумал он. С каких это пор люди обсуждают со мной любовь? Из всех тем, в которых он был совершенно некомпетентен как советчик, эта занимала одно из первых мест. Абсурдность ситуации едва не заставила его рассмеяться. Он — из всех возможных людей — расспрашивает Шэнь Цзю о сердечных делах. Он, чью романтическую историю можно было бы великодушно назвать трагедией, а если говорить честно — катастрофой. Неопределённые отношения. Насилие. Неравенство власти. Убийство — технически убийство в прошлой жизни, но всё же не самая очаровательная деталь биографии. Если Шэнь Цзю ответит честно — какой бы ни оказалась эта честность, — Шан Цинхуа понятия не имел, что будет делать дальше. Шэнь Цзю медленно выдохнул. Этот вопрос распахнул дверь, которую он давно заколотил наглухо, и воспоминания просочились сквозь щели прежде, чем он успел их остановить. Перед ним невольно всплыли три лица. Первой появилась Цю Хайтан. Всегда она. Любовь там была — теперь он мог это признать, избавившись от иллюзий. Но это была любовь, рождённая выживанием, заточением и отчаянием, а не свободой или выбором; необходимость, принявшая облик преданности. Она была настоящей. И всё же никогда не была полной. Затем — Юэ Цинъюань. Эту мысль он отверг мгновенно, с беспощадной решительностью захлопнув дверь. Некоторые вещи были слишком запутанными, слишком тяжёлыми от сожалений и невысказанной истории, чтобы смотреть на них, не истекая кровью. А потом— Лю Цингэ. Это имя возникло неожиданно, остро и незвано. Шэнь Цзю застыл. Его мысли отпрянули от него почти рефлекторно. Он отказался смотреть на это прямо. Отказался даже задаваться вопросом, почему это имя вообще всплыло. Шан Цинхуа внимательно наблюдал за ним, отмечая едва заметные перемены: напряжение челюсти, лёгкую складку между бровей. Он слегка толкнул его плечом. — Ты не обязан отвечать, — сказал Шан Цинхуа мягче, чем собирался. — Но если ответишь… я выслушаю. Шэнь Цзю тихо выдохнул. Без тени веселья. — Нет, — наконец произнёс он. А затем, после короткой паузы, добавил: — Уже нет. Шан Цинхуа склонил голову набок. — Не потому, что никогда этого не чувствовал, — осторожно предположил он, — а потому что сам решил отказаться? Взгляд Шэнь Цзю оставался прикованным к столу. — Потому что я понял, — ответил он. — Некоторые вещи просто не предназначены для меня. — Это довольно категоричное заявление, — тихо заметил Шан Цинхуа. — Моя душа… нечиста, — продолжил Шэнь Цзю, словно был обязан договорить до конца. — Слишком запятнана тем, что сделал я сам, и тем, что сделали со мной. Любовь плохо выживает в подобных условиях. В его голосе не было горечи. Лишь спокойная уверенность человека, который пришёл к этому выводу очень давно и давно с ним смирился. Шан Цинхуа не стал сразу возражать. Он изучал профиль Шэнь Цзю: усталое выражение лица, лёгкое напряжение у губ, пальцы, едва заметно сжавшиеся на краю стола. Медленно он кивнул. — Я понимаю, — сказал он. Только тогда Шэнь Цзю посмотрел на него. В его глазах на миг мелькнуло удивление, но вскоре смягчилось. — Понимаешь, не так ли? Шан Цинхуа слабо улыбнулся. Не своей обычной ухмылкой, а чем-то более тихим и искренним. — Возможно, не совсем так же. Но да. Я понимаю, каково это — решить, что больше не имеешь права чего-то желать. Они снова замолчали. Но на этот раз тишина ощущалась иначе — не такой давящей, а скорее общей. Два человека, сформированные отказами и обстоятельствами, которые слишком рано научили их умерять свои желания и снижать ожидания. Два человека, которые совершенно разными путями пришли к одному и тому же умению — отпускать надежду прежде, чем она успеет причинить новую боль. Лампа тихо потрескивала. Снаружи ночь стояла неподвижная и плотная. Никто из них не говорил. И никто не чувствовал в этом необходимости. Тишина вернулась к ним не как отсутствие чего-либо, а как присутствие. Она оседала медленно и намеренно, подобно туману, который наползает после бури — последствие слишком честных слов и четырёх кувшинов исключительно крепкого духовного вина, безжалостно выполнявшего свою работу. Воздух казался густым, тяжёлым, почти осязаемым. Он ложился на плечи словно одеяло, которого никто из них не просил, но которое никто не хотел сбрасывать. В какой-то момент Шан Цинхуа обмяк и почти лёг на низкий стол. Щека небрежно прижималась к отполированной поверхности. Кожа слегка порозовела, ресницы полуопустились, а янтарно-золотые глаза смотрели рассеянно, без привычной сосредоточенности. Он выглядел беззащитным так, как Шэнь Цзю видел крайне редко. Беззащитным. Настоящим. Лишённым своей привычной улыбки и эмоциональной брони. Напротив него Шэнь Цзю подпирал щёку ладонью, опираясь локтем на стол. Его поза казалась спокойной, но это спокойствие было обманчивым. Зелень его глаз потемнела от вина, их привычная острота смягчилась по краям, однако взгляд оставался неизменно сосредоточенным. Нефритово-зелёные глаза смотрели вниз. Янтарно-золотые — вверх. Никто из них не говорил. Никто не тянулся за новой чашей. Без слов было ясно: всё, что следовало сказать, уже было сказано. Признания закончились. Все защитные слои были сняты. Оставалось лишь тихое гудение алкоголя в крови и медленное тепло, растекавшееся по мышцам и костям, ослабляя одну защиту за другой. В этой неподвижности их взгляды задерживались друг на друге. Они изучали друг друга с вниманием, почти граничащим с благоговением. Словно видели знакомые лица впервые. Считали веснушки. Замечали лёгкий изгиб уголка губ. Привычное напряжение между бровями, которое не исчезало полностью даже в покое. Это наблюдение было странно интимным. Лишённым осуждения. Лишённым защиты. Шэнь Цзю обнаружил, что не может отвести взгляд от глаз Шан Цинхуа. Они были красивыми. Он отметил это ещё раньше, чисто объективно. Теперь же их цвет казался глубже и насыщеннее. Словно мёд, согретый солнечным светом. Тёплый настолько, что становился опасным. И совершенно нелепо Шэнь Цзю подумал, что если наклонится ещё немного ближе, то может в них утонуть. А сам Шан Цинхуа был слишком занят тем, что разглядывал лицо Шэнь Цзю. Шэнь Цзю обладал той красотой, которая появляется без предупреждения и не оставляет места для отрицания. Она скрывалась в линии его носа — длинного, прямого, аристократичного, словно высеченного рукой мастера, искренне считавшего сдержанность высшей добродетелью. В едва заметном намёке на родинку в уголке нижней губы — настолько неприметную, что она казалась случайностью, и всё же именно из-за неё невозможно было не смотреть на его рот. Его губы были тонкими, точными, безупречно очерченными. И когда они размыкались — как сейчас, с каждым тихим вдохом, — создавалось впечатление, будто Шэнь Цзю постоянно находится на грани между словами, способными ранить, и вздохом, который никогда себе не позволит. Его волосы спадали идеально прямым, невозможным по блеску полотном. Чёрные, как тушь. Они струились по спине подобно потоку чернил, шелковистые пряди ловили свет, словно влажная каллиграфия. Иногда отдельные локоны соскальзывали вперёд, прикрывая лицо ровно настолько, чтобы сам процесс разглядывания начинал казаться чем-то запретным. А ещё были его глаза. Нефритово-зелёные. Холодные. Непоколебимые. Они не просто смотрели. Они оценивали. Измеряли. Взвешивали. Когда этот взгляд обращался на Шан Цинхуа, казалось не столько, что его видят, сколько что его пригвоздили к месту и препарируют этой ледяной, беспощадной внимательностью. Высокие скулы придавали лицу почти скульптурную строгость. Тонкие брови напоминали лезвия и словно навсегда были высечены в выражении неодобрения. Линия шеи — длинная, бледная, изящная — поднималась над воротом одежды подобно фарфоровой колонне. Уязвимая таким образом, каким всё остальное в Шэнь Цзю отчаянно отказывалось быть. Шэнь Цзю был красив так же, как бывают красивы грозы: безупречно, опасно и совершенно равнодушно к тому, что они уничтожают. Это была красота, способная низвергать царства не мягкостью, а одним лишь присутствием. С вечно застывшим на лице недовольством он казался не человеком, а чем-то полумифическим — фигурой, сошедшей со старинного свитка, созданного скорее для предостережения, чем для соблазна. Эти детали Шан Цинхуа замечал и раньше — отмечал, откладывал в памяти, намеренно игнорировал ради куда более насущных забот. Но теперь, под влиянием вина и непривычной откровенности, отвести взгляд стало невозможно. Словно красота Шэнь Цзю вовсе не изменилась. Изменилось лишь умение Шан Цинхуа притворяться, что её не существует. Красивый. Коварный голос шепнул это где-то в глубине сознания обоих мужчин. Шэнь Цзю не стал спорить с этим. Он просто чувствовал. Чувствовал притяжение. Тепло. Тревожное ощущение узнавания. Шан Цинхуа понимал его. Не полностью, возможно. Но достаточно. Достаточно, чтобы Шэнь Цзю не приходилось ничего объяснять. Достаточно, чтобы само это понимание одновременно приносило облегчение и причиняло боль. — Ты на меня пялишься? — тихо спросил Шан Цинхуа. Слова были слегка смазаны вином, ровно настолько, чтобы прозвучать честно. — Или комнату снова качает? Шэнь Цзю ответил не сразу. Его взгляд не дрогнул. — Я думаю, — наконец произнёс он. Губы Шан Цинхуа дрогнули. — Это звучит опасно. — Помолчи, — сказал Шэнь Цзю без привычной колкости. Шан Цинхуа послушался. Следующий момент наступил без предупреждения. Возможно, виновато было вино. Или усталость. Или простая, отчаянная человеческая потребность не оставаться наедине со своими мыслями. А может, всё сразу. Потому что Шэнь Цзю подался вперёд. Это ощущалось не как осознанное решение, а как нечто неизбежное, словно сама сила притяжения вдруг изменилась. Его губы коснулись губ Шан Цинхуа. Едва-едва. Мимолётно. Контакт длился не дольше одного вдоха. Шан Цинхуа застыл. Его глаза распахнулись. Поцелуй закончился почти в ту же секунду, что начался. Шэнь Цзю остался совсем рядом — достаточно близко, чтобы Шан Цинхуа чувствовал его дыхание, тёплое и слегка неровное. На одно короткое мгновение никто из них не пошевелился. — …Что это было? — тихо спросил Шан Цинхуа. Шэнь Цзю моргнул, словно только сейчас осознавая собственный поступок. Он немного отстранился — ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с Шан Цинхуа. — Не знаю, — честно признался он. — Обычно ты знаешь. Уголок губ Шэнь Цзю дёрнулся. — Я… не совсем в состоянии здраво мыслить. — Это, — сухо заметил Шан Цинхуа, — до боли очевидно. Немного нахмурившись, он внимательно посмотрел на Шэнь Цзю. — Ты собираешься… — он запнулся, а затем всё же договорил: — …сделать это снова? Шэнь Цзю задумался с предельной серьёзностью, будто ему задали сложный теоретический вопрос. Склонил голову набок. Помолчал. Затем кивнул. — Полагаю, да. Шан Цинхуа медленно выдохнул. Смирение в его взгляде постепенно смягчилось, уступая место чему-то более тихому. — Тогда хотя бы, — мягко сказал он, — не заставляй меня гадать. Он выпрямился и потянулся к лицу Шэнь Цзю. Его ладони были тёплыми, а движения — удивительно уверенными, несмотря на выпитое вино. В этом жесте не было поспешности. Только забота. Он осторожно притянул Шэнь Цзю ближе, слегка изменил угол, поправил положение, словно стремясь сделать всё правильно на этот раз. — Вот так, — тихо пробормотал Шан Цинхуа почти наставническим тоном. Их губы встретились вновь. Этот поцелуй совсем не походил на первый. Он был медленным, неспешным, осторожным — таким, каким бывают прикосновения людей, ищущих не страсть, а нечто более мягкое и хрупкое. В нём не было голода. Не было жара, способного разгореться во что-то большее. Лишь прикосновение. Лишь тепло. Лишь тихое облегчение от того, что ещё немного времени не нужно быть одному в собственной коже. Это было прикосновение ради самого прикосновения. Контакт как утешение. Как якорь. Шэнь Цзю тихо выдохнул ему в губы, и напряжение постепенно ушло из его плеч. Шан Цинхуа ответил тем же. Когда они отстранились, он ненадолго прислонился лбом ко лбу Шэнь Цзю. Никто из них ещё не был готов отступить окончательно. — Это… — начал Шан Цинхуа и осёкся. Затем тихо усмехнулся себе под нос. — Мы ведь принимаем сегодня не самые разумные решения, верно? — Нет, — согласился Шэнь Цзю без малейшего сожаления. Шан Цинхуа помедлил. — Но ты ведь… ничего не ожидаешь от этого? — осторожно спросил он. — Правда? Шэнь Цзю встретился с ним взглядом. Несмотря на алкогольную дымку, его глаза оставались ясными. — Нет. На лице Шан Цинхуа мелькнуло облегчение. А следом — что-то более сложное. — Хорошо, — сказал он. — Я тоже. Они снова поцеловались. Ещё медленнее. Словно стараясь продлить это хрупкое перемирие, возникшее между ними. Это была близость без будущего времени. Прикосновение без обязательств. Не договор. Лишь временное прекращение огня. Оно не было ложью. Но и не могло длиться вечно. Это была потребность, а не выбор. Прикосновение как спасательный круг, а не обещание. Две открытые раны, прижавшиеся друг к другу. Две души, принимающие тепло за исцеление. И при этом обе прекрасно понимали, что всё это временно. Осознавая это и всё же не отпуская друг друга, они оставались рядом — дышали, касались, существовали в том узком пространстве, где ночь позволяла ненадолго забыть о том, что неизбежно потребует утро. Но сейчас… В этот долгий, тихий отрезок ночи… Они позволили себе редкую милость — просто быть в чужих объятиях. Ночь была долгой.