Часть 69

Ло Бинхэ вышел из портала в тихой вспышке алого света. Воздух в его покоях был неподвижен и застыл, словно сам мир не решался нарушить тишину. Он одним плавным движением вытащил меч, взмахнул им один раз — возможно, это был лишь рефлекс, чтобы стряхнуть с лезвия затянувшийся запах крови — и затем вновь убрал его в ножны. Звук клинка был мягким, словно шепот, который тут же поглотила тяжесть комнаты. Он шёл медленно, каждый шаг глухо отдавался по отполированному полу. Ни один звук не осмеливался сопровождать его. Его взгляд, тусклый и пустой, скользнул к большой кровати с балдахином в центре комнаты — тяжёлые занавеси были плотно задернуты, удерживая внутри застывшую неподвижность. На прикроватном столике стоял серебряный поднос с изящными блюдами, к которым так и не притронулись. Еда давно остыла, конденсат затуманил края фарфоровых чаш. Пар давно исчез, оставив лишь слабый запах того, что когда-то могло быть тёплым бульоном и зелёным чаем. Алые глаза Ло Бинхэ скользнули по нему. Они были потускневшими — выцветшими до неузнаваемости, их огонь погас, сменившись пустой усталостью. Тени под глазами были глубокими и болезненными, такими, что рождаются лишь от лет бессонных ночей и тихого отчаяния. Он долго смотрел на поднос, будто ожидал, что воздух изменится, будто ждал голоса, который больше никогда не позовёт его по имени. Затем он отвёл взгляд, его тело двигалось само по себе. Он опустился на колени у кровати и дрожащими руками раздвинул тяжёлые занавеси. Внутри, укутанный в шёлка бледно-зелёного и белого цвета, лежал Шэнь Цинцю. В этих губах не было дыхания. Ни один свет не касался длинных ресниц, отбрасывающих слабые тени на неестественно неподвижное лицо. Мужчина выглядел спокойным — тем спокойствием, которого достигают лишь мёртвые. Из груди Ло Бинхэ вырвался медленный, прерывистый вдох. Горло болезненно сжалось. Он мог выдержать раны, пытки, даже Бесконечную Бездну — но эта неподвижность, эта невыносимая тишина опустошала его с такой точностью, какой не способен достичь ни один клинок. Он протянул руку, дрожащими пальцами взял холодную руку Шэнь Цинцю. Дыхание сбилось. — …Шицзунь, — прошептал он, голос был хриплым от чего-то, слишком уставшего, чтобы быть горем. — Вы снова становитесь холоднее. С лёгкой дрожью он направил в тело ровный поток духовной ци — осторожный, размеренный, непрерывный. Его ци бережно окутывала тело, сохраняя тепло кожи, не давая крови застыть, удерживая плоть от окоченения. Жестокая имитация жизни. Свет, возникающий между их соединёнными руками, был слабым, почти хрупким, как последний уголёк умирающего огня. Он опустил голову на край матраса. Запах высушенных трав, лаванды, сандала и чего-то едва металлического наполнил его лёгкие. На мгновение весь мир сузился до неподвижности фигуры его шицзуня и дрожащего биения собственного сердца. — Шицзунь… — его голос сорвался, слово застряло в горле, словно стекло. — Простите меня. Он тяжело сглотнул, слёзы жгли глаза, но ни одна не упала. Его рука крепче сжала руку Шэнь Цинцю. Следующие слова упали, как камни в колодец, и были целиком поглощены тишиной. — Прости меня, Шицзунь. Я должен был быть сильнее, быстрее, умнее, — его голос дрожал, ломаясь где-то между саморазрушением и изнеможением. — Вы всё время были правы. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Он тихо рассмеялся — смехом, в котором не было ни капли радости. — Вы всегда говорили, что я слишком… слишком дикий. Слишком упрямый. — его пальцы сильнее сжали безвольные пальцы Шэнь Цинцю. — И в этом вы тоже были правы. Я даже не смог спасти вас, когда это было нужно. Он судорожно вдохнул, и этот звук был слишком похож на сдерживаемый всхлип. — Я стараюсь, правда, — его голос опустился до шёпота. — Я пытаюсь вернуть вас. Но каждый раз, когда думаю, что почти получилось, всё просто… — он остановился, проглотив слова, прежде чем они окончательно сломали его. — Я ничего не делаю правильно. — тишина снова растянулась. Затем тише: — Вы были правы насчёт меня. Он закрыл глаза, всё ещё прижимаясь лбом к краю кровати. — Вы были правы, когда отталкивали меня. Его рука не отпускала руку Шэнь Цинцю, тепло его собственной ци бесполезно проникало в кожу, которая больше не могла ответить. Он закрыл глаза, и мир вокруг него начал исчезать — звук, время, всё — пока усталость окончательно не поглотила его. Когда он снова открыл глаза, воздух изменился. Мягкий свет покоев исчез, сменившись приглушённой дымкой мира сновидений. Он стоял в месте, которое не было чем-то определенным — в постоянно меняющихся цветах и формах, переплетающихся и растворяющихся друг в друге, как дым. Воздух мерцал тонкими нитями энергии, хрупкими, как паутина. Знакомая тяжесть окутала его. Небо над головой было мутно-жёлто-серым, словно выцветшая бумага с синяками по краям. Ло Бинхэ выдохнул — движение было автоматическим. Управление снами давно перестало быть для него навыком; это стало мышечной памятью, инстинктом — как дыхание. Позади него поднялся порыв чёрного дыма, собираясь в высокую тёмную фигуру с золотыми глазами. Мэн Мо посмотрел на него с чем-то средним между раздражением и жалостью. — Мэн Мо, — тихо произнёс Ло Бинхэ, не оборачиваясь. — Ты слишком много времени проводишь здесь, — небрежно заметил Мэн Мо, скрестив руки. — Даже для тебя такое погружение разъест разум. Алые, потускневшие глаза Ло Бинхэ скользнули в его сторону. — Я спрашивал твое мнение? Мэн Мо недовольно хмыкнул и замолчал. Они стояли в тишине. Воздух вибрировал напряжением. Их отношения стали более натянутыми после того, как обман демона снов был раскрыт, и единственная причина, по которой Ло Бинхэ не убил его и не уничтожил его присутствие в своём сознании, заключалась в том, что у Мэн Мо было то, чего Ло Бинхэ не мог получить — но отчаянно хотел. Спустя мгновение Ло Бинхэ снова заговорил — ровно, безэмоционально: — Создай это. Мэн Мо помедлил. — Ты никогда не перестанешь мучить себя, да? Мышца на челюсти Ло Бинхэ дёрнулась. — Делай. Демон вздохнул через нос — устало, почти с поражением. Взмахом когтистой руки он заставил пространство сна дрогнуть. Цвета потекли, тени сгустились. Пустота начала обретать форму. Сначала появились деревья — чёрные стволы, блестящие от дождя. Затем вспыхнул свет пламени, окрашивая мир в золото и красное. В воздухе повис запах дыма. Ло Бинхэ стоял в центре рождающейся иллюзии, не двигаясь. Фигура Мэн Мо растворилась в тумане, оставив его одного. Лес вокруг него вспыхнул. Огонь ревел по кроне деревьев, пожирая ветви и листья. Вдали земля треснула, раскрываясь длинной, рваной раной — Бесконечная Бездна. Он провёл там три года. Три бесконечных года крови, тьмы и боли, которые слились в одно, пока время не перестало что-либо значить. Воспоминание до сих пор прилипало к нему, как смола — неотвязное, гнилое. Но сейчас это не имело значения. Взгляд Ло Бинхэ стал жёстким, когда воспоминание окончательно оформилось — слишком ясное, слишком живое. Он видел эту сцену сотни раз. Возможно, тысячи. Он наблюдал её до тех пор, пока не запомнил каждую вспышку огня, каждый вздох. С годами это перестало быть наказанием. Теперь это было просто… ритуалом. Формой самоуничтожения. На краю обрыва семнадцатилетний юноша корчился на земле, его глаза слабо светились красным, вены пульсировали демонической ци. Метка горела на лбу — печать была сломана, тело боролось само с собой, пока разум распадался. И его держал — хватая за руку окровавленными, отчаянными пальцами — Шэнь Цинцю. Горло Ло Бинхэ сжалось. — Маленький зверёныш! — голос Шэнь Цинцю прорезал хаос, хриплый и надорванный. Он вцепился в предплечье мальчика, тянул изо всех сил. — Маленький зверёныш, очнись! Приди в себя! Мальчик лишь закричал сильнее, его крик слился с треском огня. Взгляд был диким, лишённым разума. Челюсть Шэнь Цинцю напряглась. Его рука чуть соскользнула, испачканная кровью. — Ма… — он оборвал себя, и голос дрогнул. — Ло Бинхэ! Ло Бинхэ, прекрати это и очнись уже! Звук его имени — произнесённый с такой паникой, таким страхом — пронзил Ло Бинхэ, как нож. Даже сейчас — спустя годы, после того как он видел эту сцену бесконечное количество раз — он не был готов к этому голосу, произносящему его имя так. И, возможно, никогда не будет готов. Он прошептал в пустоту, голос дрожал: — Не произносите моё имя так. Но память его не слышала. Она никогда не слышала. — Ло Бинхэ, это приказ твоего шицзуня! — голос Шэнь Цинцю сорвался. — Пожалуйста… я обещаю, я не накажу тебя, когда вернёмся в секту. Я скажу Мин Фаню перестать тебя задирать, и перестану отправлять тебя на задания. Просто… очнись. Я умоляю тебя! Ло Бинхэ прижал руку ко рту. Слёзы скользнули сквозь пальцы прежде, чем он успел их остановить. Шицзунь умолял. Он умолял за него. Он умолял за мальчика, который однажды уничтожит его. Он прикусил губу до крови. Его младшая версия не отвечала. Тело содрогалось, демоническая энергия пожирала его изнутри. — Бинхэ… Ло Бинхэ… пожалуйста… Этот голос — умоляющий, дрожащий — не принадлежал холодному, отстранённому учителю, которого Ло Бинхэ когда-то знал и боготворил. Это был голос человека, у которого не осталось ничего, кроме отчаяния. Он стоял, словно окаменев, наблюдая, как его прошлое «я» борется за жизнь, а Шэнь Цинцю — за то, чтобы его спасти. В груди всё сжалось — тяжело, пусто. Зрение поплыло. Взгляд Шэнь Цинцю метнулся в сторону. — Сюя! — крикнул он, и голос его сорвался. — Помоги! Духовный меч, лежавший неподалёку, дрогнул, затем неуверенно поднялся в воздух. Лезвие слабо засветилось — ци была слабой, но послушной. Он поплыл к Шэнь Цинцю, который уже дрожал от перенапряжения. — Давай же, Сюя!! Быстрее! — голос Шэнь Цинцю дрожал, пока он насильно направлял в меч свою ци. — Помоги мне поднять его… пожалуйста! Даже зная, что произойдёт дальше, Ло Бинхэ не мог отвести взгляд. Меч замер на мгновение, будто чувствуя отчаяние своего хозяина, затем нырнул к краю обрыва, поддевая разорванные одежды Ло Бинхэ. Он поднял его, дрожа под тяжестью. На миг в глазах Шэнь Цинцю вспыхнула надежда. Затем ткань порвалась. Кромка меча прошлась по спине мальчика — глубоко, жестоко. Шэнь Цинцю резко вдохнул. — Нет! Глупый меч, что ты наделал! — голос его сорвался от ярости и страха. — Назад! Не приближайся к нему, бесполезная железка! Ло Бинхэ машинально коснулся собственной спины, проводя пальцами по фантомной линии шрама. Он носил его годами. Он не позволял ране зажить, удерживая боль как напоминание о том, что считал предательством. Напоминание о том, что Шэнь Цинцю его ранил. Что он хотел избавиться от него. Что он был слишком чудовищным, чтобы его можно было спасти. Теперь это ощущалось иначе. Теперь — это было стыдно. Он когда-то верил, что это доказательство жестокости Шэнь Цинцю. Доказательство того, что его шицзунь отвернулся от него. Но теперь— Теперь он знал правду. Это не было предательством. Это не было жестокостью. Это была забота — самая болезненная её форма, отчаянная и неуклюжая. Дыхание Ло Бинхэ сбилось. Лес вокруг расплылся сквозь слёзы, которые он даже не пытался стереть. Он так долго ненавидел Шэнь Цинцю — за рану, которая должна была его спасти. Сколько раз он смотрел это воспоминание? Сколько раз он ломался о него, собирая себя заново ровно настолько, чтобы прожить ещё один день? Он больше не кричал. Не злился. Он просто смотрел. Потому что это было единственное, что он мог сделать. Смотреть на человека, который пытался его спасти. Смотреть — и помнить. Смотреть — и тонуть в вине, которая уже даже не жгла, а только онемевала. Сюя замолчал после крика Шэнь Цинцю. Меч, дрожащий от остатка неудачной попытки, повис в воздухе, затем медленно опустился — почти виновато — на землю. Его свет погас до слабого мерцания, а затем исчез вовсе. Он лежал там, как бесполезный кусок металла в нескольких шагах от того, где его хозяин стоял на коленях. Кровь свободно стекала по спине Ло Бинхэ — тёмная, тяжёлая, такая, что не сворачивалась. Она скапливалась под ним, смешиваясь с сажей и пеплом горящего леса. Его младшее «я» извивалось, из горла рвались болезненные крики, а Шэнь Цинцю — его всегда собранный, недосягаемый шицзунь — смотрел на это широко раскрытыми, полными паники глазами. Старший Ло Бинхэ, тот, кто наблюдал этот кошмар изнутри сна, едва мог дышать. Он никогда не забывал этого выражения. Он не мог его забыть. Лицо Шэнь Цинцю, обычно непроницаемое за отточенной маской изящества и достоинства, треснуло — распалось на что-то мучительно человеческое. В его глазах был страх. Сырой, неотфильтрованный, абсолютно беспомощный. Губы дрожали от слов, которые не выходили наружу. Костяшки пальцев побелели там, где он держал Ло Бинхэ за руку, но его сила убывала — он был слишком ранен, слишком истощён, кровь текла из живота, куда несколько часов назад ударил Мобэй-цзюнь. Одежды были пропитаны кровью, тело сильно дрожало от потери ци и крови одновременно. Он не мог его спасти. И он это знал. Ло Бинхэ видел всё. Отчаяние. Самообвинение. Абсолютную беспомощность. И это ломало его снова и снова, каждый раз. — …Нет… — голос Шэнь Цинцю прозвучал надломлено, настолько тихо, что почти терялся в рёве огня. — Нет, нет, нет… Пожалуйста, не надо. Он плакал. Лицо Ло Бинхэ исказилось от боли. Даже после бесчисленных просмотров этого воспоминания этот момент всё равно бил, как первый удар клинка в сердце. Шэнь Цинцю плакал из-за него. Слёзы, стекавшие по лицу шицзуня, мерцали в свете пламени — крошечные, хрупкие, будто само небо решило проявить милость ровно настолько, чтобы он сломался. Горло Ло Бинхэ сжалось. Его младшее «я» тогда этого не видело, ослеплённое болью и демонической яростью. Но тот, кто стоял сейчас во сне, видел каждую каплю. Каждый прерывистый вдох. Каждую тихую, отчаянную мольбу. — Пожалуйста… — снова прошептал Шэнь Цинцю, голос дрожал, пальцы скользили по залитой кровью коже предплечья Ло Бинхэ. — Пожалуйста… не падай… Младший Ло Бинхэ дёрнулся. Глаза дрогнули, и одна слеза скатилась по лицу, смешиваясь с сажей и кровью. Старший Ло Бинхэ захлебнулся вдохом, который не был настоящим. Дрожащие руки сжали грудь, словно он мог физически остановить боль. — Простите… — прошептал он, слова ломались, как стекло между зубами. — Прости, что не увидел. Прости, что не доверился. Прости, что поверил демоническому обману, а не тебе… В воспоминании плечи Шэнь Цинцю задрожали, он снова попытался вытянуть, но силы были исчерпаны. Пальцы соскользнули ещё на дюйм, потом ещё. Кровь капала с его собственной раны, окрашивая запястье Ло Бинхэ. — Вам нужно было позволить мне упасть, — прошептал Ло Бинхэ — тихо, пусто, как признание, пахнущее железом. — Вам нужно было просто позволить мне упасть, шицзунь. Будто в ответ, тело Шэнь Цинцю резко качнулось. Его верхняя часть скользнула по краю обрыва, камешки посыпались в бездонную тьму внизу. Он попытался удержаться, но тело предало его — слишком слабое, слишком истощённое, слишком разбитое. Дыхание Ло Бинхэ перехватило, когда он увидел тот самый миг, когда сместился центр тяжести. Он знал этот момент наизусть, разбирал его тысячу раз. И затем — спокойствие. Он видел это на лице Шэнь Цинцю — мгновение, когда всё изменилось. Паника превратилась в расчёт. Страх — в осознание. Затем — отчаяние. И наконец — принятие. Мир будто накренился вместе с Ло Бинхэ, когда он прошептал: — Не… Но он уже знал, что произойдёт дальше. Тело Шэнь Цинцю внезапно застыло. Линия челюсти смягчилась, взгляд стал собранным и ровным. Он перестал бороться с гравитацией. Пальцы сжали руку Ло Бинхэ сильнее — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться ещё одно последнее мгновение. Ло Бинхэ почти слышал мысль, рождающуюся в этом гениальном разуме: если я не могу его спасти — я пойду с ним. — Нет, — выдохнул Ло Бинхэ, голос сорвался. — Нет, пожалуйста, не… Память не знала пощады. Тело Шэнь Цинцю начало смещаться вперёд. Мир замедлился, повиснув в жестокой неподвижности. Даже огонь, казалось, затаил дыхание. Его лицо застыло между ужасом и спокойствием — глаза широко раскрыты, губы приоткрыты, словно он хотел сказать что-то, что никогда не достигнет воздуха. Сердце Ло Бинхэ словно раскололось. Его шицзунь, его опора, человек, который дарил ему что-то мягче равнодушия, собирался броситься в ад ради него. Демон мог пережить Бесконечную Бездну. Человек — был бы уничтожен ещё до падения. Особенно такой — истощённый, с замёрзшими меридианами, уже почти лишённый сил. В настоящем Ло Бинхэ сжал кулаки, вонзая ногти в ладони. — Почему?.. — прошептал он в пылающий воздух. — Почему вы… — дыхание сорвалось. — Я не стоил этого. Я никогда не стоил этого. В памяти его младшее «я» всё ещё висело в воздухе, беспомощное, со слезами, прорезающими грязь и копоть на лице. Старший Ло Бинхэ пытался извиниться — умолять — но из него вырывались только сдавленные рыдания, которые никто не слышал. И тогда, без предупреждения — Появились две руки. Они схватили Шэнь Цинцю за талию и резко дёрнули назад. Глаза Шэнь Цинцю распахнулись от неожиданности. Его тело дёрнулось, инстинктивно цепляясь за равновесие — той самой рукой, что держала Ло Бинхэ. Хватка ослабла. Запястье мальчика выскользнуло из его пальцев. Звук — мокрый, окончательный звук разрыва кожи о кожу — прозвучал громче огня, громче ветра. Всё застыло. Ло Бинхэ видел это в замедленном движении. Он видел, как лицо Шэнь Цинцю меняется — сначала растерянность, затем ужас. И затем, когда осознание ударило, выражение исказилось во что-то иное. Не ненависть к нему. Нет. Это была ненависть к тому, кто его оттащил. Ло Бинхэ годами, годами — верил, что этот взгляд был обращён к нему. Он вырезал его в собственной душе, позволял ему гнить там, как паразиту. Он снова и снова возвращался к этому воспоминанию, пока края его не начали кровоточить, пока он не был уверен, что в последний момент шицзунь смотрел на него с отвращением. Но теперь — глядя снова, уже взрослым, уже сломанным виной — он увидел правду. Ярость Шэнь Цинцю была не направлена вниз. Она была обращена назад — на невидимые руки Шан Цинхуа, которые отняли у него выбор умереть вместе со своим учеником. Ло Бинхэ рухнул на колени в сне. Лес расплылся, пламя исказилось, а запах серы и горящей плоти заполнил лёгкие. Он прижал дрожащую руку ко рту, задыхаясь собственным дыханием. — Я сожалею, — прошептал он, и голос сорвался под тяжестью этих слов. — Простите меня, шицзунь. Я ошибся. Я не увидел. Я не понял. Я думал… — слова распались в рыдание. — Я думал, вы хотели избавиться от меня. Он склонил голову, и слёзы капали в землю.— Это я оттолкнул вас, — прошептал он. — Это я сомневался в вас, я ранил вас, я убил вас. Память продолжала существовать без него. Тело Шэнь Цинцю было вырвано назад и упало в руки своего спасителя, в то время как тело Ло Бинхэ — семнадцатилетнего, окровавленного, дрожащего — рухнуло в разверзшуюся пасть Бесконечной Бездны. Последнее, что увидел мальчик перед тем, как тьма поглотила его, — лицо Шэнь Цинцю, искажённое ужасом и скорбью, глаза широко раскрыты, отчаянно тянущиеся к нему. Потом — ничего. Разлом сомкнулся с глухим, оглушающим грохотом, оставив после себя лишь запах серы и эхо крика, которому никто не ответил. Ло Бинхэ стоял в пепле сна, дрожа. Рука легла на грудь, будто он пытался удержать себя от распада — но удерживать было уже нечего. Вот и всё. Вот тот момент, когда всё пошло не так. День, когда он обрёк себя. День, когда он обрёк Шэнь Цинцю. День, когда недоверие мальчика посеяло семя трагедии, которая спустя годы расцвела кровью и разбитыми сердцами. Смерть Шэнь Цинцю могла быть его собственным решением, но её причина принадлежала Ло Бинхэ. Клинок был лишь инструментом истории, которую Ло Бинхэ сам написал — каждая глава пропитана смесью ярости и раскаяния. По сути, это не было самоубийством. Это было медленное убийство обстоятельствами, и Ло Бинхэ был одновременно и автором, и виновным. — Хватит, мальчишка! — голос Мэн Мо прорезал тишину, как рваный клинок. Сон уже рушился: края размывались, расползались, исчезали в дымке. Лес, обрыв, огонь — всё растворялось в черноте, пока не осталось ничего, кроме пустого пространства и слабого эха несуществующего сердцебиения. Ло Бинхэ остался стоять на коленях, всё ещё дрожа, всё ещё со слезами на лице. Когда свет окончательно погас, он выдохнул — пусто, сломлено, без надежды и без капитуляции. Медленно он заставил себя подняться, каждое движение будто под бесконечно возросшей тяжестью гравитации. Он не сразу посмотрел на Мэн Мо. Фигура демона мерцала где-то рядом — наполовину тень, наполовину дым, с глазами, блестящими в темноте, как полированное золото. Долгое время они молчали. Первым не выдержал Мэн Мо. — С тебя достаточно, Ло Бинхэ, — тихо сказал он, и в голосе его впервые прозвучала странная усталость. — Я не могу больше смотреть, как ты это с собой делаешь. Из груди Ло Бинхэ вырвался низкий рык. Он повернул голову ровно настолько, чтобы бросить через плечо прожигающий взгляд. Голос был резким, лишённым всякой мягкости: — Когда, — прошипел он, — я давал тебе право говорить? Мэн Мо замолчал, но выражение его лица не изменилось. Он скрестил руки, дым вокруг него медленно заклубился. На миг казалось, что он подчинится. Но затем он тихо вздохнул — долго, глухо, как ветер на кладбище — и всё же продолжил: — Даже для демона это… на это тяжело смотреть. Глаза Ло Бинхэ сузились. — Что ты сказал? — Я сказал, — ответил Мэн Мо ровно, но с усилием, — что ты разрушаешь себя. И я… — он замялся, словно слово было ему чуждо. — Я больше не могу притворяться, что это меня не затрагивает. Ло Бинхэ коротко, горько рассмеялся — в этом звуке не было ничего живого. — Не говори так, будто тебе есть дело. Особенно если это не так. Мэн Мо слегка склонил голову. — И откуда тебе это знать? — Потому что твой интерес ко мне, — холодно сказал Ло Бинхэ, — никогда не был ничем, кроме сделки. Я нужен тебе, чтобы ты существовал. И всё. Тишина растянулась. Взгляд Мэн Мо дрогнул — непроницаемый, почти пустой. — Ты не ошибаешься, — наконец признал он. — Но это не вся правда. Ло Бинхэ фыркнул и окончательно отвернулся, чёрные волосы беспорядочно упали на плечи. — Оставь свои оправдания. Но Мэн Мо не остановился. — Думаешь, я хотел быть связанным с кем-то вроде тебя? С человеком, ставшим демоном, с мальчиком, в котором слишком много сердца и слишком много боли, переплетённых в одно? Думаешь, мне это было приятно? — его тон был резким, но под ним слышалось что-то надломленное. — С каждым днём наблюдать, как ты всё глубже уходишь в отчаяние? Даже я — существо, питающееся кошмарами — больше не могу этого выносить. Челюсть Ло Бинхэ напряглась. — Тогда отвернись. — Я не могу. — слова прозвучали тихо, почти с сожалением. — Ты сам сделал так, что я не могу. Ло Бинхэ медленно повернулся, алые глаза слабо засветились в полумраке. — Тогда страдай, — сказал он просто. — Ты это заслужил. Губы Мэн Мо дёрнулись — не то улыбка, не то гримаса. — Возможно. Но ты — нет. Взгляд Ло Бинхэ стал острее, зрачки сузились. — Не смей, — голос опустился, тёмный и дрожащий от ярости. — Тебе не стоит винить себя за то, что случилось с твоим шицзунем, — всё равно продолжил Мэн Мо, мягко, но твёрдо, как говорят с ребёнком, истекающим кровью от собственных рук. — Это не твоя вина… — Заткнись! — рёв Ло Бинхэ разорвал пространство сна. Земля под ними дрогнула. — Как ты смеешь говорить это мне?! Мне? — голос стал низким, срывающимся, как звериный рык. — Лживый ублюдок… ты думаешь, я забыл, что ты сделал? Мэн Мо не ответил. Лицо его не изменилось, хотя дым вокруг сгустился сильнее. — Если бы ты не солгал мне, — продолжал Ло Бинхэ, голос хрипел, каждое слово пропитано ядом и болью, — если бы ты не исказил правду и не воспользовался сердцем, которое уже было разбито… — он сделал шаг вперёд, и ярость смешалась с отчаянием. — Если бы ты сказал правду, ничего бы этого не случилось! Ничего! Последнее слово сорвалось, сломавшись. Он отвернулся, дрожа — от злости, которая на самом деле была болью. Мэн Мо ничего не сказал. Потому что это было правдой. Он солгал. Он исказил правду в клинок и с улыбкой вложил его в руки Ло Бинхэ. И когда мальчик вонзил его себе в сердце — Мэн Мо просто смотрел. Но теперь… теперь он смотрел на сломленного человека перед собой и чувствовал то, чего не ощущал столетиями. Сожаление. После долгой паузы он тихо произнёс: — Этот старший… признаёт свою ошибку. Ло Бинхэ рассмеялся — звук был хрупким и жестоким. — О, теперь ты понимаешь? — Я сожалею о своих действиях, — сказал Мэн Мо. Слова выходили неровно, жёстко, будто им не находилось места в его рту. — Сожалеешь, — повторил Ло Бинхэ с пустой улыбкой. — Но не потому, что это было неправильно. Ты сожалеешь, потому что это не сработало. Потому что я не признал тебя своим шицзунем и отверг тебя. Это ведь единственная причина, да? Мэн Мо не спорил. И не нужно было — правда уже висела между ними, тяжёлая и неподвижная. Ло Бинхэ медленно выдохнул, и вместе с этим выдохом пространство вокруг начало меняться. Пустая тьма дрогнула, сквозь неё проступили цвета, словно краска, впитывающаяся в воду. Чернота треснула, уступая место мягкой зелени. Вдалеке зазвучал тихий щебет птиц. Запах свежего бамбука и весеннего ветра вытеснил пепел и серу. Вокруг развернулся бамбуковый лес — высокие, шепчущие стебли качались под солнечным светом, пробивающимся сквозь листву. Земля была выложена каменными ступенями, ведущими к белой дорожке, а дальше — к бамбуковому дому, спокойному и тихому. Побелённые стены. Деревянные полы, сияющие тёплым медовым светом. Круглое окно, открытое лёгкому ветру, в котором лениво покачивались нефритовые подвески и кисти. Мэн Мо нахмурился. — Опять это… Он не успел закончить. Его форма дрогнула — и разлетелась. Дым, из которого он состоял, рассыпался, будто вытянутый из сцены невидимой силой. Ло Бинхэ выгнал его. Тишина вернулась. Ло Бинхэ стоял один на краю веранды, и слабый скрип бамбука эхом разносился по сну. Ноги казались тяжёлыми, а расстояние до раздвижной двери — бесконечным. Он не знал, идти ли вперёд или отступить. И тогда — с тихим деревянным скольжением — дверь открылась. И там стоял Шэнь Цинцю. Живой. Дышащий. Прекрасный. Этот вид почти разрушил его. Он был одет в привычные одежды пикового лорда — ниспадающий поток зелёного шёлка с отделкой из бледного золота. Его волосы, аккуратно уложенные, колыхались на ветру, как чёрный шёлк. В тонкой руке лениво лежал веер, приоткрытый наполовину. На лбу алела вермильоновая хуадянь —слеза, мягко сияющая на фоне бледной кожи. Ло Бинхэ смотрел, широко раскрытыми и дрожащими глазами. Дыхание застряло в груди, сорвавшись тихим, надломленным звуком. Шэнь Цинцю смотрел вниз с веранды — его нефритовые глаза были острыми, живыми, настолько полными жизни, что от этого было больно. — Маленький зверёныш, — позвал он, и привычный, отчитывающий тон смешался с голосом. Эти слова ударили, как молния, пронзив грудь Ло Бинхэ. Как же он скучал по этому голосу — холодному, мягкому, живому. Сердце болезненно сбилось. В глазах поплыло. Лёгкие забыли, как дышать. И тогда — другой голос, более молодой, более яркий — ворвался в сцену. — Шицзунь! Ло Бинхэ застыл. Он медленно повернул голову — и там, на каменной дорожке, стоял его младший «я». Четырнадцатилетний, с безрассудной наивной улыбкой, растрёпанными волосами и одеждой, испачканной после тренировки. Он неуклюже поклонился, сияя от радости. — Что с твоими волосами на этот раз? — фыркнул Шэнь Цинцю, резко складывая веер с сухим щелчком. — У тебя вообще есть представление об уходе за собой? Молодой Ло Бинхэ смущённо рассмеялся, почесав затылок. — Этот ученик всё ещё недостаточно хорош и неуклюж, шицзунь! — Безнадежен, — пробормотал Шэнь Цинцю, но в голосе слышалось смягчение. Он вздохнул и жестом подозвал его ближе. — Иди. Я приведу тебя в порядок, пока ты снова не опозорил пик Цинцзин этим… недоразумением на голове. Лицо мальчика вспыхнуло радостью. — Да, шицзунь! Он побежал вверх по ступеням и без раздумий скрылся в доме, его смех мягко разнёсся по двору, пока Шэнь Цинцю, качая головой, последовал за ним, изображая недовольство. Но перед тем, как закрыть раздвижную дверь, он остановился. Обернулся — и его взгляд, прищуренный, встретился со взглядом старшего Ло Бинхэ, стоящего снаружи. Мгновение они не двигались. Ветер принёс слабый запах бамбука и туши. — Шицзунь… — тихо позвал Ло Бинхэ, протягивая руку вперёд. Затем Шэнь Цинцю поднял веер, прикрывая нижнюю часть лица. Его глаза были острыми, как стекло. — Проваливай, Ло Бинхэ. Слова прозвучали как удар кнута. Ло Бинхэ вздрогнул. — Я не хочу видеть твоё отвратительное лицо, — закончил Шэнь Цинцю, и его голос был холодным — настолько холодным, что он обжигал. Затем дверь скользнула и закрылась. За ней, приглушённо, остался мягкий шум разговора. Тихие наставления Шэнь Цинцю, звонкий смех мальчика. Звук гребня, проходящего через спутанные волосы. Ло Бинхэ стоял неподвижно, с покрасневшими глазами. Свет в его взгляде потускнел, превратившись в тусклый гранат. Он повернулся к круглому окну — и долго смотрел сквозь него, на иллюзию того, что когда-то было. Рука Шэнь Цинцю в его волосах, отложенный в сторону веер, едва заметная улыбка, которая никогда не принадлежала реальности. Он поднял руку к стеклу, но остановился в нескольких сантиметрах. Затем тихо выдохнул и позволил сну закончиться. Ло Бинхэ проснулся в полумраке своих покоев. Мир вернулся фрагментами — запах давно выгоревших благовоний, холод ночи, тяжёлые занавеси балдахина, застывшие, как смерть. Его голова лежала на матрасе, рука всё ещё сжимала холодную руку Шэнь Цинцю. Ресницы были мокрыми. Лицо — в следах беззвучных слёз. Некоторое время он просто лежал так — неподвижно, тихо, почти не дыша — под тяжестью руки, которая больше никогда не станет тёплой.