Часть 1. Отражения прошлого

      Гермиона потерла покрасневшие глаза и взглянула на часы — половина второго ночи. Очередная стопка папок с делами жертв Пожирателей Смерти возвышалась на краю стола, безмолвно напоминая о том, что война никогда не заканчивается для тех, кто выжил.       Отдел восстановления воспоминаний располагался в подвальном этаже Министерства Магии — сырое помещение с низкими потолками и старинным зеркалом в резной раме на стене. Директор отдела утверждал, что зеркало помогало в процессе воссоздания утраченных фрагментов памяти, хотя Гермиона подозревала, что оно просто досталось вместе с помещением и никто не хотел тратить время и силы на его демонтаж.       Каждый вечер она задавалась одним и тем же вопросом: как так вышло, что за восстановление памяти в послевоенном мире отвечала именно она, двадцатилетняя ведьма, едва закончившая Хогвартс? Ответ был прост и трагичен одновременно: никто больше не хотел копаться в искалеченных воспоминаниях жертв войны. Никто, кроме той, кто сама стерла память собственным родителям ради их безопасности.       Гермиона вздохнула, вспоминая долгие месяцы, проведенные в Австралии. Пустые глаза Джин и Ричарда Грейнджеров, смотревших на нее как на приятную, но совершенно чужую девушку. Десятки часов тонкой магической работы, чтобы восстановить то, что она сама разрушила. И, наконец, момент узнавания — внезапный, точно удар сердца — в глазах матери. «Гермиона?» — единственное слово, превратившее мир в размытое пятно слез.       Когда Гермиона вернулась в Англию с родителями, восстановившими память, но все еще обрабатывающими психологическую травму, она поклялась помочь каждому, кто пострадал от подобной магии. Было проще восстанавливать чужие воспоминания, чем пытаться склеить осколки собственной семьи. Так появился новый отдел в Министерстве, и так она оказалась здесь, среди чужих разбитых воспоминаний, работая ночами напролет.       Она потянулась за чашкой с давно остывшим чаем и случайно задела стопку отчетов. Листы с тихим шелестом разлетелись по полу. Гермиона выругалась сквозь зубы и опустилась на колени, собирая бумаги. «Если бы Рон сейчас меня видел», — мелькнула горькая мысль.       Рон. Еще одна глава ее жизни, закрытая несколько месяцев назад. Они продержались почти год после войны, прежде чем Гермиона заметила, как часто они стали ссориться из-за ее постоянной занятости. Рон хотел наслаждаться славой героя войны, посещать вечеринки, давать интервью для «Ежедневного Пророка». Он жаждал отпраздновать победу, выплеснуть наружу радость жизни после стольких лет страха.       А Гермиона чувствовала себя опустошенной, будто война высосала из нее все эмоции, оставив только чувство долга. Она не могла объяснить, почему каждый громкий звук во время их праздников заставлял ее хвататься за палочку; почему смех и веселье казались неуместными, почти кощунственными после всего, что они пережили; почему Рон, этот смешливый, яркий, импульсивный Рон, теперь казался ей чужим.       «Ты не умеешь отдыхать, Гермиона!» — эту фразу Рон произнес во время их последнего разговора перед расставанием.       Она до сих пор помнила его разочарованный взгляд, когда в очередной раз отказалась от приглашения на праздник. Его голубые глаза потемнели, как море перед штормом. Он стоял в дверях её квартиры, в новой мантии (слишком яркой и дорогой, думала она), с пригласительным билетом на благотворительный бал в руках.       — Знаешь, что самое паршивое, Миона? — сказал он тогда, комкая пригласительный в кулаке. Голос его звучал тихо, безо всякой злости, что делало слова еще больнее. — Ты жива, но ведешь себя так, будто погибла вместе с другими.       С Молли у нее сохранились теплые отношения, как ни странно. Миссис Уизли всегда понимала ее чувство ответственности лучше, чем собственный сын. «Война оставляет разные шрамы, — сказала Молли недавно, аккуратно заворачивая для Гермионы пирог с мясом. — Некоторые ищут забвения в веселье, другие — в работе».       С Гарри они встречались раз в пару недель в маггловском пабе недалеко от Министерства. Он быстро рос в карьере аврора, приобретал вес в политических кругах. Гермиона замечала, как постепенно расправлялись его плечи, как исчезала привычка втягивать голову, ожидая удара. Гарри нашел свое место в мире, и она искренне радовалась за друга.       Ее взгляд случайно поднялся на противоположную стену. В зеркале на долю секунды мелькнула тень. Не ее тень. Кто-то наблюдал за ней.       — Кто здесь? — голос прозвучал резче, чем она намеревалась. Резко обернувшись, она осветила кабинет Люмосом.       Тишина. Только звук капающей воды из неисправного крана в туалете неподалеку.       Усталость. Просто усталость и игра света, убедила себя Гермиона, складывая бумаги в аккуратную стопку на столе. Слишком много часов, проведенных среди чужих разбитых воспоминаний — это не могло не сказаться на ее собственной психике.       И все же, собирая вещи, она ощущала странное беспокойство. Что-то недосказанное висело в воздухе, какой-то важный фрагмент мозаики ускользал от ее понимания. В последнее время это ощущение преследовало ее все чаще. Работа, конечно, приносила удовлетворение, особенно когда удавалось помочь очередной жертве, но под тонким слоем профессиональной гордости зрело другое чувство. Неудовлетворенность? Скука? Гермиона не могла подобрать точного слова.       Признаться в этом даже самой себе было сложно, но иногда, глубокой ночью, когда обычные мысли затихали, она ловила себя на том, что тоскует по опасности. По адреналину погони. По дрожи, пробегающей по телу, когда жизнь висит на волоске. Что-то внутри нее тосковало по тем безумным дням, когда каждая секунда была наполнена смыслом, когда каждое решение имело вес.       «Я сошла с ума», — устало подумала Гермиона, гася свет в кабинете. Ну кто в здравом уме может скучать по войне? Может, Рон был прав, и ей стоило выбираться куда-то чаще, заводить новые знакомства, учиться жить обычной жизнью. Возможно, завтра она все-таки примет приглашение Луны на чай.       Закрывая дверь кабинета, Гермиона не заметила, как тень в зеркале снова шевельнулась, а по стеклу пробежала мелкая рябь, будто по водной глади.              

***

      Три дня спустя Гермиона снова задержалась в офисе. Весенний ливень барабанил по зачарованным окнам, создававшим иллюзию дневного света в подземном помещении. Она подняла взгляд от дневника Сьюзан Боунс — одной из многих жертв Пожирателей, чьи воспоминания были искажены.       Краем глаза она заметила движение в зеркале напротив. Замерла.       Не тень на этот раз. Силуэт. Размытый, но явный — высокий мужчина с растрепанными волосами стоял там, где в реальности была только пустая стена. Гермиона резко обернулась. Палочка уже в руке, заклинание на кончике языка.       Никого.       Секунды перетекали одна в другую. Тишина давила на уши. Она снова посмотрела в зеркало — пусто. Только ее собственное отражение с встревоженными глазами и поджатыми губами.       Гермиона с силой потерла виски. Возможно, ей стоило взять отпуск. Ей предстояло восстановить еще шесть воспоминаний к концу месяца, но если она сама начнет терять рассудок, толку будет мало.       — Соберись, Грейнджер, — пробормотала она, наливая себе воды из графина. — Это просто переутомление.       Холодная вода немного освежила, но ощущение чужого присутствия не исчезло. Она чувствовала его кожей — будто легкое прикосновение паутины к лицу. Невидимый наблюдатель был здесь, хотя все ее рациональные убеждения кричали об обратном. Гермиона быстро побросала вещи в сумку и почти пулей вылетела из комнаты.       На выходных она позвонила родителям. Когда голос матери ответил на другом конце трубки, она ощутила укол вины.       — Гермиона, дорогая! Как приятно тебя слышать. Ты заглянешь к нам на обед в воскресенье?       Обычно она отказывалась, ссылаясь на работу. На этот раз что-то заставило ее согласиться.       Воскресный обед проходил в напряженном молчании. Отец методично нарезал жаркое, мать суетилась с салатниками. Семейная идиллия, в которой каждый старался не замечать притаившееся напряжение.       — Как работа, дорогая? — спросила Джин, разливая тыквенный сок.       — Все так же. Много дел… — Гермиона замялась. — Мама, ты не… не чувствуешь странного после восстановления памяти? Не видишь ничего необычного?       Родители обменялись быстрыми взглядами. Отец отложил вилку. Его руки — руки человека, который всю жизнь создавал идеальные улыбки — выглядели внезапно старыми, с выступающими венами и пигментными пятнами.       — Я иногда путаю прошлое и настоящее, — тихо признался он. В голосе, всегда полном добродушия и уверенности, появились новые нотки — хрупкость и замешательство. — Вижу людей, которых не должен помнить. Места, где не был.       — Это нормально, Гермиона, — мать накрыла ее руку своей. Прикосновение было теплым, знакомым, но ощущение было такое, словно между ними стояло невидимое стекло. — Доктор Патил говорит, что это часть процесса восстановления. Когда воспоминания возвращаются, они иногда... смешиваются с фантазиями. — Она попыталась улыбнуться. — Доктор уверяет, что это пройдет. Вот только не говорит когда.       Гермиона быстро кивнула, делая вид, что успокоилась, но внутри нее нарастала тревога. То, что видела она, не было фантазией или смешением воспоминаний. Это было нечто иное. Нечто, наблюдающее за ней.       Возвращаясь домой в тот вечер, Гермиона твердо решила обратиться к психомагу. Сейчас она отчетливо понимала, насколько тусклой и механической стала ее жизнь после войны. Подъем, работа, иногда встреча с друзьями, сон, снова подъем… Бесконечный круг серых, безвкусных дней, где даже успехи не приносили настоящей радости. Может, воображение просто пыталось создать хоть какую-то интригу?       В маленькой квартире на окраине маггловского Лондона ее ждал привычный беспорядок: книги, разбросанные по дивану, чашка с недопитым утренним чаем, куча одежды на стуле, ожидающая стирки. Гермиона смахнула книги на пол и рухнула на диван, выжатая как лимон. Ее мысли медленно плыли, путались, перетекали одна в другую. Она не заметила, как задремала.       Резкий звук. Пульсация. Ей послышался голос. Кто-то звал ее по имени. Глубокий мужской голос, низкий и с хрипотцой.       Гермиона очнулась от дремоты. Что-то изменилось. Воздух в комнате казался гуще, тяжелее, будто заряженный электричеством перед грозой.       Она резко села на диване. Взгляд заметался по комнате и зацепился за зеркало. На миг она могла поклясться, что видела в нем мелькнувший мужской силуэт. Гермиона нервно сжала палочку и пробормотала заклятие выявления. Она была в квартире одна.       — Мне померещилось, — прошептала она, сжимая руками виски. — Я просто схожу с ума от одиночества.              

***

      Спустя неделю Гермиона уже не могла отмахнуться от происходящего. Странные мелькания в зеркалах преследовали ее повсюду — в министерстве, дома, даже в витринах Лондонских магазинов. Размытые очертания становились четче. Теперь она различала детали, как россыпь фрагментов — взъерошенные светлые волосы, острые черты лица, нездоровый блеск глаз.       В пятницу она задержалась в офисе дольше обычного. Коллеги давно разошлись, только дежурный аврор иногда проходил по коридору, проверяя помещения. Гермиона склонилась над Омутом Памяти, наблюдая за фрагментами воспоминаний пожилой ведьмы, подвергшейся заклятию забвения. Серебристые нити памяти кружились в чаше, образуя смутные картины прошлого.       Холод внезапно обжег кожу. Она подняла глаза. Зеркало напротив отражало не только ее, но и мужчину, стоявшего прямо за спиной. Сердце рухнуло куда-то вниз. Она знала это лицо. Знала и ненавидела.       Барти Крауч-младший.       На долю секунды Гермиона застыла, не в силах пошевелиться, прикипев к нему взглядом. Не призрачный силуэт — он казался до ужаса реальным. Тот же безумный взгляд, тот же нервный тик, заставляющий его постоянно облизывать губы. Но было в нем что-то новое — жадное любопытство, с которым он смотрел на нее, точно не видел людей с самой своей смерти.       Гермиона резко развернулась, выхватывая палочку.       — Экспелиармус! — крикнула она в пустоту.       Заклинание ударило в стену, оставив темную отметину на древней кладке. В комнате никого не было. Сердце колотилось бешено, грозя выскочить из груди.       Она снова взглянула в зеркало. То отражало только ее — бледную, с расширенными от страха глазами.       — Я схожу с ума, — прошептала Гермиона, опускаясь на стул. — Это невозможно. Он мертв. Его душа… его душа уничтожена дементором.       Дрожащими руками она собрала вещи и почти выбежала из кабинета. Спиной ощущала прожигающий взгляд. В коридоре чуть не столкнулась с Гарри, который немало удивился, увидев ее.       — Гермиона? Что ты здесь делаешь так поздно? — он нахмурился, заметив ее бледность. — Все в порядке?       — Да, я… просто работаю, как обычно, — ее улыбка дрогнула. — А ты?       — Задержался на совещании с главой аврората, — Гарри внимательно посмотрел на нее. — Слушай, выглядишь ты паршиво. Может, зайдем в паб? Выпьем по кружечке?       Гермиона хотела отказаться, уйти домой, запереть двери и окна, но что-то в ней сопротивлялось этому. Она не могла позволить страху управлять своей жизнью. И общение с Гарри… возможно, это именно то, что ей сейчас нужно. Возвращение к реальности.       — С удовольствием, — ответила, выравнивая голос.       Паб был переполнен, как и всегда по пятницам. Гермиона и Гарри устроились в дальнем углу с двумя пинтами сливочного пива. В полумраке заведения шрам на лбу Гарри казался почти незаметным — тонкая линия, будто росчерк пера на бледном пергаменте. Люди всё ещё оборачивались, узнавая его, но уже не так откровенно. Или, может быть, они просто научились этого не замечать.       Гарри снял очки, протирая запотевшие стекла краем рубашки. Без них его лицо казалось более уязвимым, почти мальчишеским, несмотря на едва заметную тень щетины на подбородке и новую морщинку между бровей — след от слишком частого напряжения.       Разговор тек неожиданно легко — о работе Гарри, о новом назначении Кингсли, о последнем письме от Невилла из Хогвартса.       — Все еще тяжело спать? — внезапно спросил Гарри, перехватив ее взгляд. Его голос звучал обыденно, но зеленые глаза смотрели пристально, подмечая каждую деталь. — У меня новое зелье есть. Без побочных эффектов. Почти.       Она слабо улыбнулась, оценив отсутствие пустых заверений. Гарри не говорил «все будет хорошо». Он знал не хуже нее, что некоторые вещи не проходят.       — Как твои кошмары? — спросила она вместо ответа.       Гарри нервно взъерошил волосы.       — Реже. Теперь больше снятся живые, чем мертвые. — Он сделал глоток пива, оставив над верхней губой пенные «усы», и тут же смущенно вытер их. — А как у тебя дела с Роном? Он вроде говорил, что вы списывались.       Гермиона вздохнула.       — Да, пару раз. Писал из Румынии, что он с Чарли, изучает драконов. Похоже, нашел свое призвание.       — Вы не думали... ну... попробовать снова? — Гарри неловко поправил очки.       — Нет, — она покачала головой. — Мы слишком разные, Гарри. Всегда были. Война просто отложила неизбежное.       Гарри понимающе кивнул. Он опустил взгляд на свою кружку, обводя пальцем кромку. На минуту между ними повисло молчание — но не неловкое, а тёплое, выдержанное временем, как хорошее вино.       — А ты? — спросила Гермиона, пытаясь перевести разговор. — Как дела с Джинни?       — Отлично, — на его лице появилась мечтательная улыбка, преображая его черты. Морщинка между бровей разгладилась, глаза загорелись. — Она сейчас на сборах со своей командой, но когда вернется... — он замялся, и Гермиона заметила легкий румянец на его щеках. — Я собираюсь сделать ей предложение.       — О, Гарри! — она искренне обрадовалась, на миг забыв о своих тревогах. Потянувшись через стол, она сжала его руку. — Это замечательно!       — Да, — он кивнул, все еще улыбаясь. — Кстати, ты не хочешь помочь мне выбрать кольцо? У тебя хороший вкус, а я в этом не разбираюсь. — Он беспомощно развёл руками. — Я уже три ювелирных обошёл.       — Конечно, с удовольствием. — В этот момент она увидела в нём того самого немного неуклюжего, неуверенного в себе мальчика, прячущего доброе сердце. Теперь перед ней был аврор, боевой маг, но в глубине души он оставался тем же Гарри.       Они допивали третью кружку, когда Гермиона случайно поймала свое отражение в стекле часов на стене.       Ее сердце кувыркнулось.       За ее плечом, почти касаясь ее волос, стоял Барти Крауч. Его рука зависла у ее шеи, точно он хотел погладить или… задушить.       Гермиона резко дернулась, расплескав пиво.       — Что такое? — Гарри напрягся, его ладонь машинально скользнула к палочке.       — Нет, ничего, — она попыталась успокоиться. — Показалось.       Гарри внимательно посмотрел на нее, потом на часы, потом снова на нее.       — Гермиона, — начал он осторожно, — ты сама не своя в последнее время. Что-то происходит?       Она открыла рот, чтобы солгать, но не смогла. Усталость, страх, алкоголь — все это сломало ее привычную сдержанность.       — Я думаю, что схожу с ума, Гарри, — тихо сказала она, наклоняясь ближе. — Мне кажется, что за мной кто-то наблюдает. Постоянно. И я вижу… Барти Крауча-младшего в зеркалах.       Гарри поперхнулся пивом.       — Что? Но он же…       — Мертв, я знаю, — Гермиона нервно заправила прядь волос за ухо. — Его душа была уничтожена дементором. Но я все равно вижу его. И с каждым днем он становится все реальнее.       Гарри молчал, явно не зная, что сказать. Гермиона увидела сомнение в его глазах и горько пожалела, что рассказала ему. Теперь он будет смотреть на нее так же, как все смотрели на Луну Лавгуд в школе — с непониманием и легкой жалостью.       — Знаешь что, — наконец произнес он, — тебе надо отдохнуть. Серьезно. Взять отпуск. Ты работаешь круглые сутки с тех пор, как закончилась война. Это не может не сказаться на психике.       — Да, наверное, ты прав, — Гермиона ощутила разочарование. Конечно, Гарри не поверил ей. На его месте она бы тоже не поверила.       Они допили пиво в неловком молчании, и Гермиона поспешила распрощаться, сославшись на усталость.              

***

             Ночами пришли видения. Не сны — Гермиона знала разницу. Сны растворялись с первыми лучами солнца, оставляя лишь смутное ощущение. Эти же картины были кристально ясными, врезались в память, будто вырезанные ножом по плоти.       Она видела себя глазами Барти во время четвертого курса в Хогвартсе — как он, под личиной Грюма, задерживал ее после уроков под предлогом обсуждения домашнего задания. Он стоял за ее спиной, пока она что-то вслух читала в учебнике. Его рука, изуродованная шрамами Аластора, сжимала волшебную палочку в кармане. Другой рукой он незаметно перебирал пряди ее диких кудрей. Мысли, которые роились в его голове в тот момент, заставили бы ее тогдашнюю, невинную версию в ужасе бежать.       «Умная. Слишком умная, — его внутренний голос звучал прерывисто, хаотично. — Она заметит… рано или поздно. Заметит, кто я. Надо быть осторожнее… или убить».       Барти представлял, как прижимает палочку к ее шее. Одно движение — и все закончится. Но затем мысль ускользала, сменяясь новой фантазией.       В следующем видении она вновь наблюдала сцену, выхваченную из чужой памяти: Барти стоял у окна своей комнаты в замке, прижавшись лбом к холодному стеклу. Внизу, у берега озера, она видела саму себя — в школьной мантии, с книгой на коленях, сидящую под старым дубом. Его дыхание оставляло мутные пятна на стекле, пока он наблюдал, как она задумчиво накручивает локон на палец, перелистывая страницы.       Гермиона ощутила его мысли — тягучие, темные, полные противоречий. В них смешивались отвращение к «грязнокровке» и болезненное, извращенное восхищение. Он представлял, как подходит к ней, как протягивает руку и заправляет непослушную прядь за ухо, как его пальцы скользят по ее шее, оставляя следы на коже. Сцена в его воображении продолжалась — уже не у озера. В ней он срывал с Гермионы мантию, а ее лицо искажалось в ужасе.       Затем видение сменилось. Гермиона внезапно обнаружила себя распростертой на ледяном каменном полу. Боль пронзила каждую клетку ее тела, кости плавились, кожа горела огнем, будто с нее заживо сдирали плоть. Крик рвался из горла, но вместо него выходил лишь сиплый хрип. Ее тело выгибалось дугой в конвульсиях, мышцы сводило судорогой, каждый нерв полыхал в агонии. Сквозь пелену мучений она подняла взгляд и увидела возвышающуюся над ней фигуру с поднятой палочкой.       — Круцио! — произнес Барти Крауч-младший, и новая волна невыносимой боли накрыла ее с головой.       Только тогда, сквозь пульсирующее марево страданий, она осознала странную деталь — это было не ее тело. Руки, которые она видела, царапающие камень в попытке спастись от боли, были крупнее, покрытые темными волосами и шрамами. Маггловский костюм, теперь разорванный и пропитанный кровью, никогда не был ее одеждой.       Она находилась в сознании мужчины, которого пытал Барти в подземелье особняка Малфоев. Чужие воспоминания, чужая агония. Но боль ощущалась настолько реальной, что граница между наблюдателем и жертвой стиралась.       Сквозь затуманенное сознание она видела искаженное экстазом лицо Барти. Его пальцы поглаживали собственную шею в такт судорогам жертвы. Язык нервно скользил по губам. Глаза лихорадочно блестели. Щеки раскраснелись, как от жара. Дыхание стало частым и прерывистым. Он наслаждался болью так, как другие наслаждаются музыкой или вином.       Образы перетекали один в другой, как в калейдоскопе, и с каждым разом становились все реальнее, все ярче, пока граница между воспоминаниями и фантазиями, между его разумом и ее собственным, не стала тоньше пленки.       В своей квартире в маггловском районе Лондона Гермиона металась по кровати. В оконном стекле спальни отражался Барти Крауч, жадно впитывающий каждое ее движение. Его губы растягивались в улыбке, обнажая зубы в хищном оскале, когда она вскрикивала во сне.       К утру она проснулась разбитой. Пот пропитал простыни, голова раскалывалась. Гермиона побрела в ванную, включила холодную воду и плеснула в лицо. Невольно подняла взгляд к зеркалу над раковиной.       Барти стоял позади нее. Так близко, что она почти чувствовала его дыхание на своей шее. Его рука медленно поднялась и едва не коснулась ее плеча.       — Нет! — Гермиона отшатнулась и налетела на столик с косметикой. Баночки и тюбики с грохотом посыпались на пол.       Она была одна. В зеркале теперь отражалась только пустая ванная комната. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот проломит ребра. Она схватила первое, что попалось под руку — флакон шампуня — и швырнула в зеркало.       Стекло треснуло, но не разбилось, исказив ее отражение в переплетении трещин.       Гермиона сползла по стене на холодный кафельный пол. Обхватила колени руками. Ей нужно было разобраться, что происходит, прежде чем она окончательно потеряет рассудок.              

***

      Библиотека Отдела Тайн была закрыта для посторонних, но статус героини войны и личная рекомендация Кингсли Шеклболта открывали многие двери. Гермиона провела целый день среди древних фолиантов, изучая все, что могла найти о параллельных измерениях и зеркальных мирах.       Потертые страницы старинных книг шелестели под ее пальцами. Пыль веков оседала на коже. Время здесь будто остановилось — ни один луч солнца не проникал в эти глубины, только магические светильники бросали тусклый свет на стеллажи, уходящие, казалось, в бесконечность.       Трактат «О природе отражений и преломлений реальности» пятнадцатого века описывал теорию о существовании миров-отражений, соединенных через зеркальные поверхности.       «Зеркала — не просто предметы, отражающие свет, но врата между измерениями, — писал автор, древний волшебник, имя которого история не сохранила. — Душа, застрявшая между мирами, может найти приют в зазеркалье, наблюдая за живыми через отражающие поверхности».       Гермиона захлопнула книгу. Глухой стук эхом разнесся по пустой библиотеке. Голова кружилась от информации и недосыпа. Если верить прочитанному, душа Барти Крауча могла уцелеть после поцелуя дементора, но застрять между мирами, в зеркальном измерении. И теперь каким-то образом она сфокусировалась на ней.       Но почему именно на ней? Что связывало их?       Образы из видений вспыхнули в памяти. Его болезненная одержимость ею еще во время ее четвертого курса… Он следил за ней тогда, в облике Грюма. Наблюдал. Желал. Ненавидел.       По дороге домой Гермиона избегала смотреть на витрины магазинов и окна, отражающие вечерний Лондон. Она ощущала его присутствие — постоянное, неотступное. Едва преодолев порог своей квартиры, она обошла все комнаты, занавешивая зеркала плотной тканью. Старое покрывало легло на трюмо в спальне, кухонное полотенце закрыло небольшое зеркало в прихожей, банное — в ванной.       Гермиона упала в кресло, смертельно уставшая. Впервые за долгое время она ощутила некоторое подобие безопасности. Вечерний свет проникал через окна, окрашивая комнату в теплые тона. Ей нужно было подумать, разработать план. Может быть, существовал способ…       Она замерла.       В оконном стекле появилось его лицо — бледное, с тенями под глазами. Губы Барти Крауча шевелились, как будто он пытался что-то сказать, но Гермиона не слышала ни звука.       Закрыв глаза руками, она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Когда она снова посмотрела на окно, отражение исчезло. Но ощущение чужого присутствия усилилось. Стены квартиры будто сжимались вокруг нее, а воздух становился густым и вязким.       В ту ночь Гермиона не спала. Сидела в кресле, обхватив колени руками, и наблюдала, как тени от предметов вытягиваются и искажаются в лунном свете, проникающем через незашторенные окна. Каждая тень казалась зловещей, каждый скрип старого дома — предвестником беды.       Утром она обнаружила, что задремала прямо в кресле, а покрывало, которым было занавешено зеркало в спальне, сползло на пол. В отражении, помимо открывшей глаза Гермионы, виднелась высокая фигура, склонившаяся над ней. Фигура Барти Крауча, изучающего ее лицо с болезненным восхищением.       — Уходи, — прошептала Гермиона, глядя прямо в глаза его отражению. — Убирайся из моей головы!       Он улыбнулся — опасной, маниакальной улыбкой — и покачал головой. Его губы беззвучно шевелились, и хотя Гермиона не слышала слов, она понимала их по движению:       «Скоро ты услышишь меня, Гермиона Грейнджер».       Ее мысли лихорадочно метались между страхом, интересом и странным, непрошеным возбуждением. Рациональная часть рассудка требовала немедленно уничтожить зеркало, разорвать связь между мирами. Но где-то глубоко внутри проснулось что-то другое — желание изучить, понять, возможно… испытать.       После войны ее жизнь стала похожа на черно-белый рисунок суми-э. Ни ярких красок, ни острых ощущений. Только бесконечные папки с документами, тусклый свет министерских ламп, молчаливые кивки коллег в коридорах.       Даже встречи с друзьями превратились в рутину — те же разговоры, те же шутки, то же сливочное пиво. Гарри с его выросшими амбициями, Рон со своей новой жизнью, родители с их осторожной вежливостью… Все они двигались дальше, а она будто застыла в янтаре, не в силах вырваться из плена собственных мыслей.       А теперь это. Ужасающее, необъяснимое, захватывающее. Барти Крауч — жестокий убийца, фанатик, чудовище — наблюдал за ней из-за грани реальности. И, как бы она ни отрицала, это заставляло ее сердце биться чаще. Заставляло ощущать себя живой.       Что, если это был шанс почувствовать снова что-то настоящее? Пусть даже через страх, через опасность?       Гермиона встряхнула головой, пытаясь изгнать эти мысли. Барти Крауч был убийцей, фанатиком, чудовищем. То, что она даже на миг допустила мысль о…       Но было поздно. Семя сомнения уже проросло в ее разуме.