Глава 10. Под луной и лирой

В первый миг Кристина едва ли не задохнулась – от безграничного, казалось, простора, от свежести, от животворной прохлады воздуха, окатившего её будоражащей волной. Она порывисто шагнула вперёд, желая полнее насытиться, напитать каждую клеточку своего естества этими восхитительными, почти позабытыми ощущениями, от которых распирало грудь, и слегка кружилась голова... - Проклятье!.. – чертыхнулся за спиной её спутник, и девушка тут же обернулась. - Что случилось? - Дурацкий замок, - проворчал сквозь зубы Эрик, стягивая с руки разорванный шёлк. Кристине подумалось, что, должно быть, дверью на крышу не пользовались приличное время, раз засов заело настолько, что самому Эрику пришлось прилагать ощутимые усилия. Но в данный момент это не имело особенного значение – душу девушки переполняла радость от дарованной возможности вдохнуть вольного воздуха, и – если быть совершенно честной – не меньшее чувство благодарности ему за проявленное понимание. И пусть предоставленная свобода ограничена выверенным отрезком времени, каковое её супруг станет отслеживать со всей присущей педантичностью, и обрамленным бордюром пространством оперной крыши – о большем Кристина даже и не просила бы. Она сделала ещё несколько шагов к центру площадки – осторожных, неуверенных шажков, - словно, как в детстве, ступала по глянцевитому льду недавно замёрзшего озера. Пожалуй, неуместное воспоминание, учитывая, что на дворе был конец марта; однако взор Кристины, взволнованно оббегая всё вокруг, причудливым образом улавливал своеобразную схожесть с зимним пейзажем. Необычайно огромная луна струилась кипенно-белым сиянием, ложившимся на матово отсвечивающий настил крыши туманно-белесым покровом; густо усеявшие чернильное небо россыпи звёзд остро блестели, будто хрупкие кристаллы сверкающих на солнце снежинок; воздух был прозрачный и студёный, точно в декабрьский вечер... И последняя черта отнюдь не являлась обманом воображения: начав замерзать, - в спешке сборов она накинула слишком тонкую пелерину – Кристина обхватила себя руками. - Вам холодно? – раздался позади прохладный, как и овевающий их ночной ветерок, голос Эрика, от которого, естественно, не укрылось это её неосознанное движение. Девушка закусила губу – что, если он воспользуется этим досадным обстоятельством, как предлогом, чтобы тотчас увести её вниз и ещё долго не выпускать, мотивируя заботой о её здоровье? О, Эрик способен вывернуть в свою пользу всё, что угодно!.. И когда, медленно повернувшись, Кристина уже созрела на спасительную ложь, что ни капельки не мёрзнет, Эрик внезапно молча скинул с себя плащ и, набросив его на плечи девушке, плотно закутал её, умудрившись при этом ни разу к ней не прикоснуться. - Спасибо, - тихо вздохнула Кристина. И прежде, чем лёгкое облачко от её дыхания растворилось в покалывающем воздухе, девушку, облечённую приятной тяжестью добротной ткани, обняло мягкое тепло. Ощущая, как постепенно расслабляются сжавшиеся от стужи мышцы, она легонько пошевелила плечами и головой. Вдруг внимание её привлёк вспыхнувший в вышине отблеск. Кристина подняла глаза. Над нею, в призрачном свете луны, режуще мерцала холодом блестящего металла Лира Аполлона. Золотая Лира, являвшаяся венцом и квинтэссенцией великолепия всея Гранд-Опера... Лира, под сенью которой всего несколько месяцев назад сама Кристина с безумным отчаянием умоляла Рауля увезти её как можно дальше... Ей внезапно подумалось: а что было бы, если б виконт осуществил её безрассудную просьбу? Не жалела бы она теперь? Была бы тогда счастлива?.. И тут девушка с изумлением поймала себя на мысли, что не может в точности увидеть лица Рауля. Весь его облик – далёкий, размытый – нежданно утратил чёткость очертаний, уподобляясь начавшей таять на солнце ледяной скульптуре, виданной на рождественской ярмарке когда-то, во время их непрерывных странствий с отцом. Открытие это казалось ей непостижимым; впрочем, последовавшее за ним новое озарение поразило ещё сильнее – она со строгой ясностью осознала, что давно не вспоминала о виконте, посвящая помыслы другому... - Древние приписывала Аполлону, помимо прочих его ипостасей, - назидательным тоном отозвался Эрик в нескольких шагах от неё, - способности к целительству и прорицанию. Любопытно, если бы наш истукан, - менторскую бесстрастность всколыхнули отзвуки насмешки, - на краткий миг стал оракулом и сумел предрекать будущее, ответ на какой вопрос, моя дорогая, вы хотели бы получить? Кристина рефлекторно вздрогнула под плотными складками плаща – уже не от холода, а из опасений, что Эрик, с его сверхъестественными умениями, может подловить её на нечаянных мыслях о Рауле. Однако нынче она сама не сумела бы назвать это мыслями в полном смысле слова; скорее уж, смутные тени былой памяти... - Так что же вы бы спросили? – настаивал на ответе Призрак Оперы. - Не знаю, - разворачиваясь к нему, напряжённо пожала плечами девушка. – Пожалуй, я ничего не стала бы спрашивать. - Отчего же? – пытливо глянул её визави. - На всё воля Божья, - просто ответила Кристина. Но заметив, что губы Эрика под нижним краем маски кривятся в презрительной усмешке, и, не желая выслушивать долгую тираду, изобличающую все спорные моменты системы религии, к каковой скептическое отношение супруга было ей слишком хорошо известно, девушка постаралась удержать нить разговора в своих руках. – А вы, Эрик? Вы хотели бы узнать о своём будущем? - Нет, - резко выпалил он. – Никогда! - Почему? – теперь пришёл черёд Кристины удивляться. - Раньше я всегда точно знал, что меня ждёт, - с горечью, отражавшей безнадёжность иссушенной одиночеством души, проговорил Эрик. – А сейчас... – голос оборвался на глухой ноте, а взор судорожно метнулся в сторону, словно опасаясь, что девушка прочтёт в его глубине то, что должно оставаться сокрытым от всех. – Сейчас я тем более ничего не хочу знать. Не желаю цепляться за жалкие минуты, неизменно влачащиеся к тому часу, когда... – будто против воли, Призрак обратил на Кристину янтари глаз, в тот миг пожухлые, точно осенняя листва, - когда единственный луч в жизни угаснет, и вновь настанет полный мрак. От его пропитанных невыразимой скорбью слов, самого голоса, пробирающего взгляда, у девушки что-то перевернулось внутри. Неизъяснимо захотелось шагнуть навстречу, сказать что-нибудь... что-нибудь о том, что луч света не обязан погаснуть, что тьма преходяща... Однако Эрик вдруг рвано дёрнул плечом и, вскинув голову, как будто избавляясь от неуместных клочьев слабости, молниеносно выпрямился, представая перед Кристиной таким, каким и должен быть пред нею – непоколебимым, возвышающимся, величественным. - Ну что ж, Кристина, видимо, сегодня Аполлон над нами не властен. – Маэстро вновь заговорил привычно глубоким, ласкающим слух нежным бархатом тоном; только девушка отчего-то не могла отделаться от ощущения, что он словно бы облёк свой голос, как облекал лицо, пусть и в незримую, но маску. – Стало быть, обратимся к Селене и через её зыбкую призму попытаемся рассмотреть то, что заслоняет от нас себялюбивый день. Эрик был непревзойдённым мастером выражаться загадками и замысловатыми метафорами, однако на сей раз отгадка явилась Кристине практически сразу. - Звёзды, - заявила она убеждённо, то есть, с той долей уверенности, каковую вообще могла допустить в присутствии своего наставника. – Вы говорите о звёздах. Снисходительно-мягкая усмешка подтвердила её правоту. - Звёзды... прекрасные, сияющие, холодные небесные тела. Наглядное воплощение всего самого далёкого и недостижимого для рода людского, - в отрешённой задумчивости произнёс Эрик. – И тем парадоксальнее люди стараются приписать им сугубо человеческие черты, настойчиво объединяя в союзы, о коих с удовольствием слагают эффектные легенды. - А мне всегда нравилось слушать легенды о созвездиях, - простодушно призналась Кристина. – Вот только разглядеть хотя бы одно из них мне никогда не удавалось. Вероятно, стоило ожидать бичующую нотацию касательно данного пробела в кругозоре его подопечной, но в этот вечер Эрик, пребывая в несвойственном для него настроении, любезно снизошёл до того, чтобы показать ей самые известные небесные плеяды. Истый восторг охватил Кристину, коль скоро пред её взором сложились очертания Большой и Малой Медведиц, Лиры, Лебедя. - Странно, что раньше у меня ничего не получалось увидеть, - растеряно поведала она. - Возможно, потому что вы смотрели, но не видели? – с особой интонацией изрёк Эрик. Кристина чуть нахмурилась. Эрик любил философские умопостроения и обладал поразительной способностью разбирать всякий вопрос или явление всевозможно глубоко, однако девушка сейчас пребывала в ином настроении, чтобы достойно соприкоснуться с предложенной абстракцией. К тому же, у неё имелось более простое объяснение:  - Отец говорил, что на чужом небе даже звёзды теряют свою истинную красоту. Лишь в Швеции они будут сиять для нас по-настоящему ярко. – Вдруг Кристина ощутила, как в душу пробирается саднящая грусть и ещё какое-то, более неприятное, чувство. Эта перемена подкралась так неожиданно, что она даже не успела сдержать ворвавшиеся в мысли и как же стремительно вырвавшиеся в тишину ночи, будто продиктованные кем-то невидимым, слова: - Папа всегда желал, чтобы я, когда стану взрослой, возвратилась в Швецию... При этой фразе Эрик дёрнулся, как от удара. Кристина же болезненно стиснула руки под плащом. Ох, для чего она это сказала? Ведь сделав таковое, в сущности, нелепое признание, тем самым вложила в руки Призрака самодельную отмычку, могущую сорвать крышку с опасного ящика Пандоры, грозящего разразиться страшнейшей бурей. К счастью, её боязливые подозрения не воплотились в действительность: одна лишь отдалённая молния сверкнула в мерцающих жгучими искрами сощуренных глазах, сама же гроза, кажется, прошла стороной. И когда Эрик заговорил, голос звучал удивительно ровно: - Ваш отец искренне тосковал по свой стране, и можно понять его желание вернуться. Вопрос в другом: хотите ли этого вы? Девушка даже отступила на шаг от наскочившего ошеломления: сначала самой формой услышанного – её почти никогда не спрашивали, чего она желает, - но далее и осознанием содержания. Хотела ли она обратно в Швецию?.. Даэ постоянно подчёркивал, что это – её родина, и Кристине нельзя об этом забывать. Да, она родилась в Швеции, но совершенно её не помнила; всё, что она знала об этой стране, было почерпнуто из красивых историй отца (впрочем, как показало сравнение с недавними рассказами Эрика, в чьей объективности девушка не сомневалась, весьма идеализированных) и бессвязных лоскутков впечатлений раннего детства. Наверное, естественно, что Густав так любил страну, в которой прошла лучшая пора его жизни; не одного перехода не обходилось без заявления, что нигде ему так вольно не дышалось, как напоённым ароматом душистой хвои и тёплого мха воздухом родимой Швеции. Более того, когда у отца случались приступы чёрной меланхолии, он начинал сравнивать с незабвенной отчизной те страны, по которым они кочевали, и отнюдь не в пользу последних; в минуты же особо острых припадков хандры сельский музыкант и вовсе ругал иноземцев, у которых всё не так, как должно. Как должнó, Кристина тогда и понятия не имела, и поначалу воспринимала все высказывания родителя, как само собой разумеющееся, но с той поры, как они очутились во французских землях, незаметно перестала в мыслях слепо соглашаться с отцом. Девочке Франция оказалась по душе: ей нравилась царившая там мягкая, довольно тёплая погода; восхищали такие разные, яркие пейзажи; нравился живой певучий язык, с чудной тягучестью гласных; и, конечно же, вызывали огромную симпатию добродушные, общительные люди, каковые, к тому же, отличались ощутимой любовью к музыке, что выражалось, кроме всего прочего, в довольно щедрых вознаграждениях за душевное исполнение бродячему скрипачу с его маленькой миленькой дочуркой. Густав же продолжал упорно цепляться за картины прошлого, не имея сил (либо желания) принять новую реальность, напротив, всё чаще предаваясь тоске. Подавленность его достигла апогея во время подкосившей старого музыканта болезни: отец, как заклинание твердил, что это чужбина высосала из него все соки, но как только он поправится, они с дочкой непременно поедут в Швецию. Видимо, в некий момент осознав, что его чаяниям не суждено сбыться, скрипач переиначил свои речи: теперь во время кратких, прерываемых взрывами раздирающего кашля, бесед с дочерью, он увещевал её, как только возможно, вернуться в родные края, где она увидела свет, где был их дом, где осталась могила матери... Правда, на время, когда Кристина горючими слезами убивала душу уже на могиле Густава, она ни о чём ином думать не могла, но вложенные в голову отцовские заветы прочно засели в её памяти. Однажды девочка попыталась поговорить об этом с мадам Валериус, однако та лишь отмахнулась, сказав, что даже если и постараться отыскать дальних родственников Даэ, они всё равно будут друг другу чужими. Впрочем, что на самом деле означает быть чужой, Кристина ощутила на себе, только очутившись в стенах Парижской Оперы. Иностранное происхождение, непривычная для изысканного французского слуха фамилия, чуть грубоватый северный говор – всё это ещё больше отдаляло и без того чрезмерно тихую и замкнутую девочку как от сверстниц, так и от остальных обитателей театра. Даже через годы, когда её имя примелькалось, а акцент (во многом благодаря занятиям с Ангелом Музыки) пропал, мадемуазель Даэ по-прежнему оставалась для окружающих «маленькой шведкой», пусть и утратившей чужеземные черты, но так и не ставшей «своей» до самого конца. Кристина будто бы жила в неосязаемом пограничье меж двумя мирами – шведским и французским, - не имея допущения остаточно перейти в один из них: северянкой по понятным причинам она себя чувствовать не могла, назвать себя француженкой не позволяли убеждения отца... Нельзя сказать, что девушку постоянно тяготили подобные дилеммы, однако в минуты всеохватывающей грусти и одиночества, думы эти присоединялись к прочим мучительным мыслям, голодной стаей увивающихся вокруг своей жертвы и терзающих её безжалостными нападками до тех пор, пока кто-то или что-то не выдёргивало её из этого адского круга. И вот сейчас Кристине предложен совсем для неё невообразимый, но такой прямой вопрос... На который внезапно явился столь же простой и ясный ответ: нет, она не хочет возвращаться назад в Швецию! Это была мечта, навязчивая грёза отца, но не Кристины. Её с той далёкой северной страной ничего не связывало; все её радости и воспоминание – начиная чисто детским восторгом от первых прочитанных (кстати сказать, на французском) слов и заканчивая счастьем блестящего триумфа в минуты первого выступления на оперном концерте – коренились именно во Франции. В этих землях покоились все бывшие ей близкими люди, тут находилось средоточие всех её будущих творческих устремлений – большая сцена, в конце концов, здесь был её муж... Пришедшее откровение заставило Кристину обернуться, упорно ища Эрика взглядом. Он стоял в некотором отдалении, сложив руки на груди, сейчас как никогда напоминая высеченную из тёмного мрамора статую. Только глаза, точно две опустившиеся с небес звезды, сверкали на фоне черной дыры непроглядной бездны маски, невольно притягивая своим золотистым светом. И девушка пошла на зов призрачных пламеней, как измученный странник, но, в отличие от последнего, уверенная, что уже не забредёт в гибельные топи. Кристину переполняли впечатления от произведённых внутренних открытий, каковыми ей очень хотелось поделиться, но с каждым шагом бушующие эмоции сжимались от холода сомнений в правильности нового для неё умозаключения. Ей было нужно некое моральное разрешение... - Эрик, можно Вас спросить? – приблизившись, в смущении проговорила девушка, глядя на него с бессознательной надеждой. – Почему вы, побывав в стольких разных краях, решили остаться во Франции? - Во Франции в определённый момент я обрёл долгожданный покой, которого прежде нигде не мог отыскать, - с непривычной открытостью ответил он. – Правда, успокоение моё продлилось недолго, но я о том ни капли не жалею. – При этом во взоре светящихся мягким светом янтарных очей читалось нечто столь щемящее и проникновенное, что в груди у Кристины начало трепетно разливаться сладостное тепло. А вместе с ним и окрыляющее чувство неведомого душевного освобождения – необходимый ключ был у неё в руках. - Я должна сказать вам ещё кое-что... Мне не хочется в Швецию, мой дом – здесь. – И губы её расцвели лёгкой искренней улыбкой. - Кристина... - пылко и потрясённо выдохнул Эрик, по наитию шагнув к девушке.  Молнией промелькнуло: если он сейчас протянет ей руки, она нырнёт в его объятья... Но мгновение чувственного порыва, коль и было, то прошло – Призрак, застыв в шаге от Кристины, отточенным движением извлёк из кармана часы. - Я рад, что вы пришли к столь разумному выводу, дорогая, - неотрывно глядя на стрелки, сдержанно сообщил он; впрочем, в чуть вибрирующем голосе девушке почудились нотки скрытого недовольства (ею? или собой?..). – Однако час уже довольно поздний. Не кажется ли вам, что пора спускаться вниз? - Эрик, пожалуйста... Не могли бы мы побыть здесь ещё немного? – робко попросила Кристина. – И мне бы хотелось пройтись вдоль парапета. - Зачем? – мгновенно напрягся он. – Вы не должны подходить к краю. Девушку поразили прозвучавшие в этой фразе нежданная тревога и острое волнение. Эрик так разнервничался, словно... Словно ожидал, что она готова броситься с высоты вниз. О, Господи, неужели он и вправду полагает, что?.. Но мысли наставника всегда оставались для Кристины тайной за семью печатями, поэтому вслух она произнесла совершенно другое: – Разве края крыши не защищены оградой? – стараясь приобрести убедительность тона, поинтересовалась она. – Тем более, я обещаю придерживаться всех мер предосторожности. — Вот как? – Эрик окинул её скептическим взглядом. – Ну, если вы на это готовы... – и он медленно, будто сомневаясь в рассудительности совершаемого жеста, протянул своей подопечной правую руку, в виду досадного обстоятельства, лишившуюся защиты перчатки. Кристина, немедля, приняла предложенную ладонь... против воли содрогнувшись от обжегшего пальцы воистину мертвецкого холода. Меж тем, Призрак Оперы, осторожно, но в то же время, крепко удерживающий руку девушки, тщательно обходя все выступы и прочие препятствия, подвёл её к парапету. Кристина с нетерпением опустила взгляд. Вначале ей показалось, что она видит внизу отражение ночного неба: Оперная площадь, расходящиеся от неё бескрайними лучами широкие бульвары, растушёванные вечерней мглой величественные дома – повсюду переливались яркие огни газовых фонарей, подобные ослепительным оранжевым звёздам. Они то образовывали долгие линии, то разбегались живописно-беспорядочной россыпью, маня следовать за собою, к ним... Однако Кристина никак не могла сосредоточиться на созерцании вожделенного пейзажа. До боли холодящее кожу прикосновение Эрика отдавалось в душе тянущим беспокойством. Да, его руки никогда не были тёплыми, но в их нынешней каменной стылости ощущалось что-то противоестественное. Они походили на кусок льда, замёрзшего на трескучем морозе. Замёрзшего? Неужели Призрак замёрз?.. Несмотря на значительное время, проведённое под одной крышей, ментор до сих пор казался девушке некой недосягаемой сущностью, отличной от простого человека примерно так же, как мутный фонарный свет разнится от сияния небесных светил. Ей не удавалось окончательно принять мысль, что её гениальный супруг способен страдать от голода либо мучиться от жажды, как обычные люди, может изнывать от невыносимого зноя или дрожать от холода... Как бы там ни было, заледеневшие, лихорадочно подрагивающие длинные пальцы отчётливо указывали на последнее. Хотя, стоит ли удивляться? Эрик отдал свой тёплый плащ жене, а на улице было более чем свежо... Почувствовав себя бессердечной эгоисткой, Кристина не выдержала. - Знаете, Эрик, вы оказались совершенно правы, - отворачиваясь от парижских огней, провозгласила она. – На сегодня времени для прогулки вполне достаточно. Пойдёмте домой. «Домой». Это маленькое слово произвело странное действие, заставив обоих в одночасье посмотреть друг на друга. Золотые огоньки на миг утонули в хрустальных озёрах... Девушке показалось, или в янтарной глубине действительно мелькнуло облегчение? Эрик же, торопливо пересекая пространство крыши, повёл её к двери. Уже взойдя на первую ведущую вниз ступеньку, он вновь подал ей руку, приглашая следовать за собой. Кристина на миг замешкалась, с опасливым сожалением окидывая взором зазывно подмигивающий ей небосвод – когда она опять сможет его увидеть? – но стоило ей снова соприкоснуться с сотрясаемыми пугающим ознобом мраморными пальцами, решительно развернулась к своему провожатому и, отринув сметённые мысли, твёрдо перешагнула порог.