Глава 14. Губительность спасительной лжи

«Любимая моя доченька, дорогая моя Кристина!

Я, в отличие от своего досточтимого супруга, светлой памяти профессора Валериуса, никогда не умела красиво писать письма, однако можешь не сомневаться, милая, что здесь каждая строка наполнена великой к тебе любовью. Составляя сие послание, я знаю, что мне уже недолго осталось пребывать на нашей грешной земле, посему, когда ты будешь читать его, меня уже не будет рядом. Пожалуй, мне не о чем скорбеть, – ибо, смею надеяться, я прожила достойную жизнь, с усердием исполняя свой долг христианки, жены и приёмной матери, - но единственное, о чём жалею, так это то, что не сумею и дальше окружить тебя, моя хорошая, своею заботой. К счастью или нет, но ты, моя милая, слишком чувствительна и восприимчива, стало быть, нуждаешься в непрестанной опеке того, кто оберегал бы тебя от чрезмерно сильных впечатлений, каковые могут обернуться нежелательным потрясением для твоей нежной души. Увы, я была не в силах продлить земную жизнь твоего отца (да и кто на такое способен? - на всё воля Божья!..), зато я сделала то, что могла, чтобы облегчить твоё горе и развеять печаль. Помню, ты удивлялась, почему я избегаю водить тебя на концерты и прочие подобные мероприятия? Возможно, думала, что такой далёкой от мира искусства старушке не дано постичь его великую силу? Или я забыла о вашей семейной музыкальности? О нет, милая Кристина, я всё понимала; но вместе с тем сознавала и то, что музыка не только радует и исцеляет душу, она может и навредить, поднимая с глубин души тяжкие воспоминания. А потому существовала опасность, что знакомая, когда-либо сыгранная бедным Густавом мелодия, услышанная в музыкальном театре, на эстраде в парке, даже от уличного музыканта, могла разбередить твои душевные раны и снова заставить чувствовать себя несчастной. От чего я всеми способами старалась тебя оградить. По той же причине я не спешила отдавать тебе отцовскую скрипку – весьма скромное наследство, которое Густав уготовил для тебя, - поскольку она не принесла бы тебе ничего, кроме новых огорчений. Впрочем, данное умирающему обещание я выполняю: ты получишь инструмент в то самое время, когда и это письмо – в день твоего совершеннолетия. Всё это вручит тебе моя уважаемая подруга Антуанетта Жири, коей я доверяю, как себе. Ныне, милая, надеюсь, ты всё поймешь и признаешь целесообразность моих действий, так как они были продиктованы лишь горячей привязанностью к тебе и стремлениями к твоему благу. Сожалею едино о том, что не ведаю, как ещё выразить тебе свою любовь. Твоя матушка не по крови, но по велению сердца, А. Валериус».    Кристина медленно опустила на колени руку, меж тонких пальцев которой слегка подрагивал начавший желтеть от времени листок. Она перечитала письмо уже дважды, однако что-то внутри неё не позволяло до конца проникнуть в его глубинный смысл, полностью принять содержание, безоговорочно согласиться с тем, что... чтó мадам Валериус называла благом. В душе у девушки бродило некое смутное возражение, зреющий протест, подобно тому, как лёгкие серые мазки перистых облаков поначалу хаотично блуждают по ясному весеннему небу, пока, под бурным, достаточной силы, порывом ветра, не сбиваются в предвещающие бурю тяжёлые дождевые тучи. Сознание будто бы поставило в голове у Кристины плотный щит, не позволяющий томящим сердце ощущениям выкристаллизоваться в чёткую мысль. Лишь перед глазами пожухлой пеленою стояло выброшенное из прошлого, как морской волною послание в бутылке, будоражащее письмо; правда, одни из составляющих его строк – наполненные уверениями в любви – казались бледными, словно размытые солёными каплями чернила, и напротив, рдели опаляющим огнём слова другие – те, где речь шла о музыке. Запрещённой музыке. Музыке почти... украденной. Даэ не умела назвать это иначе. Не укладывалось в голове, как избегание божественных звуков могло стать благом? Ведь музыка была неотъемлемой частью их с Густавом жизни; она спасала отца в самые трудные минуты, давала силы жить... И ведь она могла бы спасти и Кристину, живительным нектаром смягчая терзающую боль и беспрестанно нарывающие раны. И тот самый животворный источник для неё перекрыл человек, которого она считала столь же близким, как и родного отца. Матушка Валериус действительно заменила ей мать, породив в девичьем сердце привязанность более крепкую, чем к настоящей матери, каковую Кристина слишком плохо помнила. И девочка всегда полагала, что её искренняя любовь взаимна; к тому же мадам сама говаривала, что малышка Даэ – последняя радость её жизни. Но возможно ли одной рукою даровать любовь, другой одновременно забирая нечто жизненно важное? Праведно ли называть вредоносным то, что на деле является истинным благом и радостью? И имела ли матушка право решать всё за неё, тем самым лишая приёмную дочь единственной опоры, держась за которую Кристина сумела бы устоять под сыплющимися на неё ударами, а не каждый раз сжиматься в жалкий комок, ощущая себя маленькой и совершенно беззащитной?.. Впрочем, такой же беспомощной она чувствовала себя и сейчас, абсолютно не зная, что теперь со всем этим делать... - Кристина, что с Вами? – точно солнечный луч, пробивающийся меж хмурых, налитых свинцом облаков, проник в её не менее пасмурные думы озаряющий душу заботливой обеспокоенностью голос. – Вас огорчило это письмо? Что она должна была ответить, когда даже в мыслях не могла сформулировать обозначение своих чувств, не то, что в словах? Поэтому девушка просто молча протянула ему листок. Бумага мягко выскользнула из её пальцев, но лишь через мгновение она подняла взгляд. Эрик внимательно читал, и с каждой секундой глаза его темнели, как янтарного стекла лампа, у коей постепенно прикручивают вентиль. Весь его облик, безусловно, подтверждал изначальное предположение Кристины, что её муж данное послание прежде не перечитывал, и кое согласовывалось с соображением, что знай он содержание письма ранее, то, верно, пренебрегши просьбой мадам Жири беречь чужой секрет, и вовсе не отдал бы его девушке. Однако после того, как Кристина узнала скрипку отца, в сохранении тайны не осталось никакого смысла. Вынужденный предоставить необходимые объяснения, Эрик поведал, что несколько лет назад, узнав, что Призрак стал проявлять особое внимание к её подопечной, Антуанетта попросила его придержать у себя небольшое «наследство» маленькой шведки – всего лишь старый инструмент и прилагающееся к нему письмо, - поясняя это тем, что мало вероятно надолго сберечь его незамеченным от всепроникающего любопытства неугомонной Мэг. И, видимо, ответственная хореограф намеревалась сдержать обещание, если, конечно, не забыла... - Ох, Кристина, - с мрачным вздохом проговорил Эрик, отрываясь от прочитанного послания, - если бы мне было известно о том, что скрывается в этом письме... - Вы бы ни за что не показали его мне? – натянуто улыбнулась девушка. - Нет, я отдал бы его вам намного раньше. Кристина, посмотрев ему в глаза долгим взглядом, рвано выдохнула воздух. - Господи, Эрик, как же так? – тихо спросила она дрожащим голосом. – Как можно было?.. Матушка утверждает, что хотела сделать для меня лучше, а в действительности... - В действительности всё намного сложнее, - полным глубокой серьёзности тоном произнёс Призрак. – Люди, каковых мы почитаем родными, могут говорить, что нас любят, но при этом совершают поступки, которые приносят нам одни несчастья... Либо эти самые «близкие», прикрываясь благими намерениями, стараются что-то сокрыть от тебя – или скрыть от других тебя, - при этих словах его голос налился желчной горечью, словно Эрик говорил уже не с Кристиной, а с неким иным, невидимым, собеседником, - только ради своего собственного успокоения и удобства... - Что значит, ради своего успокое?.. – девушка прервалась на полуслове, ибо в её памяти резко вспыхнула внезапная картина, а скорее, воспоминание... «Sur le Pont d'Avignon» [1] – крайне неудачный выбор, теперь юная Даэ это прекрасно понимает. Да, знаменитая песня, но слишком простая, слишком однообразная, слишком легкомысленная... А Кристина сейчас не чувствует ни капли радости, лишь огромное внешнее напряжение, неуверенность и засевший в глубине подспудный страх... извечный страх ошибки. Она боится, что подобрала не ту композицию, что плохо спела, что вызвала неудовольствие этого серьёзного человека, что так любезно удостоил её своим вниманием. И, кажется, наихудшие опасения Кристины сбываются, когда месье Гильомэ – давний знакомый семьи Валериусов, который только что аккомпанировал ей на фортепиано – неторопливо поднялся из-за инструмента. В данную минуту этот невысокий, плотный господин, с благородной сединой в пышных бакенбардах и покатым челом, увенчанным выразительными бороздами глубокомыслия, преисполненный спокойного достоинства, что способно дать осознание собственной значимости и умудрённости, выглядит неожиданно смущённо, если не сказать сконфуженно. Он бросает вопросительный взгляд на чопорно восседающую на диване матушку Валериус. Их глаза встречаются, и пожилая дама весомо кивает головой; тогда Гильомэ со вздохом поворачивается к замершей на месте девочке. Он ещё не сказал ни слова, но ото всей этой разворачивающейся вокруг мизансцены у Кристины в груди начинает тревожно метаться сердце, подобно маленькой пойманной пташке. Пташке, каковая мечтает о том, чтобы перед ней распахнули доселе запертую дверцу, но которая уже не верит, что сумеет взмыть в исполненный ликования полёт. - Милая мадемуазель Даэ, - наконец заговаривает месье Гильомэ; при этом взор его, не задерживаясь на лице взволнованной исполнительницы, рассредоточено блуждает по её вытянутой в струнку по отрочески худенькой фигурке, - признаться, я был весьма тронут, когда почтенная мадам Валериус, по приезде в Париж, оказала мне честь, как почтив меня своим визитом, так и выказанным великим доверием, попросив устроить прослушивание своей воспитаннице. Во имя нашей дружбы с высокочтимым профессором Валериусом и из уважения к его супруге я нашёл время в своём плотном графике, чтобы познакомиться с вашим... – мэтр прервался и, неловко кашлянув, продолжил: - Полагаю, вам известно, что я имею многолетний опыт работы с юными дарованиями, большинство из коих добились заметных успехов. Посему считаю возможным – и необходимым – говорить с вами прямо. – Он снова вздохнул. – Увы, любезная мадемуазель, хотя ваш голос и не лишён приятности, он недостаточно силён, чтобы давать основания для будущего его развития и... Дальнейшие слова Гильомэ долетают до ушей Кристины отрывками и с трудом. Он говорит что-то ещё о том, что у мадемуазель, без сомнения, есть какие-нибудь другие способности, на каковые ей следует перенести своё внимание, ибо в музыке для неё, к сожалению, не видно перспектив, и в итоге её ожидает горькое разочарование... Впрочем, его слова уже не имели смысла – Кристина и без того была разочарованна. Разочарованна собой, тем, что никогда не сумеет оправдать ожиданий отца... Почему она решила, что достойна места в мире музыки? Как могла путать свою музыкальную склонность с истым талантом Густава? В ней нет и частицы его дара, в ней нет ничего примечательного, ничего...    - Ничего, - бессознательно прошептала Кристина, удручённо замотав головой, кажется, как и тогда, годы назад. Странно, что столько лет прошло, а это воспоминание, бесследно исчезнувшее, давно забытое, явилось ей именно теперь. Оно не просто постепенно стёрлось из памяти, рассудок будто бы намеренно запечатал его в одной из своих потаённых кладовых. Однако подобная самозащита не сработала должным образом: омрачающее воспоминание, даже затворённое, продолжало испарять свои ядовитые миазмы, подтачивая внутреннее естество девушки, словно пробравшийся в созревающий плод противный червь. Червь сомнений, отравляющих разум, терзающих душу, то есть, всё то, что наука будет называть человеческой личностью... И вместе с тем, теперь кое-что, пусть и с болезненным скрипом, вставало на свои места. Так вот откуда у Кристины было это дикое ощущение, что она просто осколок крошащегося камня, который, как не зажимай его в тиски и не шлифуй, никогда не засияет бриллиантовой чистоты блеском... Вот откуда неизъяснимое знание, что она не обладает особым талантом, достойным внимания, позволяющим достичь совершенства, необходимого, чтобы взойти на тот высокий пьедестал, каковой он с такими воодушевлёнными усилиями для неё уготовил... Кристина Даэ просто не способна взобраться так высоко, у неё нет, - как никогда и не было, - достаточно сил, чтобы оказаться на вершине, так не стоит ли отбросить все бессмысленные попытки и, приняв неизбежное, спуститься вниз?.. Сумрак угнетающих мыслей всё напористей затягивал девушку на самое дно, и она неосознанным движением погрузила пальцы в волосы, натыкаясь на шпильки, но вовсе не замечая, как те выпадают из причёски, освобождая растекающуюся жидкой бронзой волну. - Что происходит, Кристина? – твёрдость, звучавшая в голосе, всколыхнула густой омут зыбучих песков, настойчиво вытягивая девушку в реальность. – Посмотрите на меня. И хотя Кристина хорошо слышала его повеление, головы так и не подняла. Тогда Эрик, сев на диван рядом с нею, обхватил её горячо пульсирующие запястья своими холодящими пальцами и, осторожно потянув, медленно убрал ладони от девичьего лица. - Кристина, вы можете рассказать, что вас тревожит?.. Наполовину вопрос – наполовину приказ, изреченный тоном полумягким - полустрогим; так, как умел произнести один Мастер, и именно так, что девушка не сумела противостоять. Стараясь собрать в связные фразы убегающие слова, но не в силах унять дрожь в голосе, Кристина во всех подробностях, точно они нарочно забальзамированы своенравной памятью аккурат для этого самого дня, пересказала мужу картину своего нежданного видения. Когда последняя деталь была прилажена на место, она умолкла. Молчал и Призрак. Невозможно сказать, как долго продолжалась сия электризующаяся тишина, но в какой-то миг, показавшийся уже совершенно невыносимым, девушка заставила себя поднять глаза. Эрик сидел, глядя в сторону, не сводя с невидимой точки застывшие горящие зрачки огнистых очей, похожих ныне на зажжённые стрелы, что в следующее мгновение будут пущены в его незримого противника. Почувствовав на себе взгляд Кристины, он повернул к ней лицо под скрывающей заходившие желваки маской. - Мне ничего не известно об упомянутом вами месье Гильомэ – на его же счастье, - прошипел, словно с каждым словом выплёвывая порцию яда, Эрик, - однако наставник из него отнюдь неважный, коль скоро он позволил себе идти против истины и самой сущности гармонии, выражением коих и есть музыка, каковой он взялся служить. Опустошённый выжигающей мукой мозг девушки сейчас был не в состоянии постичь глубину этого тяжеловесного суждения. - Что вы имеете в виду? - Лишь то, - люто оскалился Призрак, - что месье нарочно ввёл вас в заблуждение. - Что?! – от налетевшего на неё ударной волной изумления Кристина отпрянула назад. – Что вы такое говорите? Ведь мэтр Гильомэ – признанный специалист!.. Зачем ему это?.. Под её засверкавшим от потрясённого неверия взором Эрик нервно закусил тонкую губу. - Полагаю, что в свете прочтённого сегодня письма, - напряжённо вымолвил он, явно следя, чтобы не обронить могущего ещё сильнее ранить несчастную девушку лишнего слова, - вы сами сможете отыскать для себя верный ответ... Кристина озадаченно посмотрела на супруга, далее взгляд её упал на как-то зловеще лежащее на кофейном столике письмо... И вдруг, словно под действием колдовских чар перед её – реальным или воображаемым взором – было уже не разобрать, - из неровного листка начало вырастать нечто, тянущееся ввысь строение, окутанное призрачной дымкой. Чудесное здание украшала искусная лепнина и стройные башенки, делая его похожим на дивный дворец. Кристина внезапно решила, что именно в таком прекрасном дворце, созданном из любви, заботы и опеки, она как будто жила всё своё укутанное грёзами детство. Однако тут кружева тумана стали рассеиваться, а само строение неуловимо меняться: отпадали лепные завитушки, перекосились башни, окна захлопнулись тяжёлыми плитами ставен... Теперь это уже был не дворец, а пугающая громада, некий кривой дом, от которого хотелось убежать подальше. И сейчас это ужасное здание предстало перед девушкой во всей своей искажённости, от гребня крыши до самого фундамента; жуткий дом, в каковом жили все её страхи, все сомнения, беспомощность, безнадёжность, взращённые в тугих пеленах чрезмерной опеки, давящей, подавляющей, не позволяющей самостоятельно дышать. Ныне они уже не мнились оберегающими, сии путы походили на крепкие верёвки, грузные цепи, приковывавшие Кристину к четырём стенам, не позволяющие ей сделать свободный шаг, распрямить плечи, взлететь вверх, выше облаков, в лазурный простор. Простор, о коем она всегда мечтала, нет, даже больше, каковой был для неё просто необходим!.. И недоступен... Но вот каменная химера неуклюже зашаталась, как от мощного толчка землетрясения, и вся будто затрещала по швам, рассыпаясь на куски, дробясь на камни, которые, в беспорядке скачиваясь вниз, точно грозили пасть на голову Кристине. Вздрогнув, она зажмурилась. Когда Кристина открыла глаза, от недавнего наваждения не осталось и следа. Перед нею вновь была освещённая мерцающими мириадами свечей комната, натёртый до блеска столик и неподвижно лежавший на нём безобидный листок бумаги... А ещё девушка ощущала прикосновение, его прикосновение к её резко впившимся в обивку дивана пальцам. Присутствие Эрика давало некое основание считать, что она всё-таки в своём уме. Тогда Даэ медленно, словно ей недоставало силы, развернулась к мужчине. — Значит, это она... – выдавила Кристина сухим шепотом, будто её слова нежданно могли обернуться опасным заклинанием, - она попросила мэтра обмануть меня?  – По крайней мере, вывод напрашивается именно такой, - ровно, очевидно, опасаясь, что неуместная экспрессия может пагубно сказаться на нестойком душевном состоянии его подопечной, ответил Призрак. - Но... зачем она поступила со мной так... так... – голос девушки совершенно осел, шелестя осенней листвой, готовой сорваться от наименьшего порыва уносящего лето ветра. – Ведь это же нечестно!.. жестоко... - Уверен, что мадам действовала подобным образом вовсе не со зла, - как можно мягче заметил Эрик. – У каждого своя правда, и она не всегда соответствует истине. - А в чём же истина?! – с внезапной живостью вскинулась Кристина. – В том, что я... – она не могла продолжиться фразу, точно какие-то узы удерживали пытающее расправиться внутри нечто, не давая ей возможности говорить. - Что вы обладаете великим дарованием, - закончил за неё Маэстро, - как обладали им всегда. - Теперь голос его зазвучал внушительно и веско, как у Ангела Музыки, в те времена, когда он, невидимый, наставлял тушующуюся от малейших неудач, делающую свои первые музыкальные шаги юную Даэ. – И как же смеете вы сомневаться в наличии у вас таланта, если я говорю вам об этом?! Кристина впилась взглядом в его золотящиеся ярким светом глаза... В тот самый миг чувствуя, как зависший в груди тугой клубок, болезненно стягивающий все жилы и нервные струны, с громким треском лопается, выпуская из себя бушующий вихрь, захватывающий всё естество, вздымающий из отдалённых уголков души многолетнюю запёкшуюся пыль, взрывающий залёгший на самом дне вязкий ил, вырывая из него давно схороненные горести и следы незаживших ран. И вихрь этот неудержимо взмывает вверх, проникает в разум, где, пронзив ослепительной молнией купы чёрных беспросветных мысленных туч, наконец, разражается долго сдерживаемой грозой. После чего ошеломляющее буйство внутренних стихий стремительно падает назад, вниз, побивая душу леденящим градом... От этого рвущего на части смятения Кристине стало невыразимо больно, как не было никогда прежде; больно незнакомой, какой-то очищающей болью, кою она не могла понять. Рот девушки невольно приоткрылся, судорожно хватая воздух, словно её потрясённому организму недоставало кислорода, и она задыхалась. Кристина желала всё это прекратить, хотела сказать «хватит!», но с её разомкнутых уст вырвался лишь хриплый всхлип, за ним ещё один и ещё... Тяжёлые, жгучие слёзы, подобно потокам выплеснувшейся из вулкана лавы, хлынули из глаз, кипуче прокладывая на побледневших щеках пылающие дорожки и капая мелкими кляксами на травянисто-зелёную юбку платья. В голове мелькнула нечаянная мысль, что Эрик терпеть не может, когда она плачет, и девушка торопливо закрыла лицо руками. - Кристина, ну что же вы плачете?.. – сквозь отчаянные всхлипы до её слуха донесся чуть растерянный и полный неслыханного прежде сострадания голос. – Вы же знаете, что я не выношу ваших слёз... – Вдруг она по движению почувствовала, что Мастер поднимается с дивана. – Я принесу вам носовой платок. - Нет! – девушка, мгновенно оторвав ладони от покрасневших век, крепко схватила его за руку. – Нет... – она с негаданной силой дёрнула учителя к себе, побуждая снова сесть рядом. И тут Кристина совершила то, чего не ожидал ни он, ни она сама – бросилась мужу на шею. Её хрупкая фигура вся содрогнулась от удушающих рыданий. Девушка рыдала горько, надрывно, безудержно, выплакивая все боли, как в лихорадке цепляясь за ворот Эрикового сюртука, сминая лацканы, комкая концы шёлкового галстука. Она хваталась за него, как гибнущий утопающий за спасательный круг... пока спасение не пришло к ней – Эрик легко опустил руки ей на талию и, медленно скользнув по спине вверх, осторожно привлёк к себе. Кристина приникла к нему в плотном объятье, позабыв обо всех условностях, ни о чём не думая. Мыслей уже не было – одни лишь ощущения. И девушка самозабвенно нырнула в ощущение чудной успокоительной близости, каковой никогда ещё не испытывала, и коей до этого самого мгновения не бывало между ними. Именно сейчас Кристина чувствовала, как неотступно затягивается прежняя пропасть меж Эриком и ею, как рушится разделяющая их стена из недоверия и непонимания, которую они сами же и возвели, как исчезает последняя стоящая перед ними преграда, растворяясь в бурных потоках её слёз, вымывающих из сердца соль страхов, горечь сомнений и кислоту обид; как в душе высвобождается место для чего-то нового и обнадёживающего; и, самое важное, теперь девушка чувствовала, что у неё появляется опора – опора, в каковой она так сильно нуждалась, - и теперь она чётко знала, кто есть и будет для неё поддержкой... Эрик, крепко и в то же время бережно прижимая Кристину к себе, словно передавал ей частичку своей неиссякаемой силы. Она и сама ощутила, как с каждой минутой становится легче: невыносимое напряжение начало отпускать тело, рыдания утихали, а слёзы застыли на длинных ресницах бисерной росою. Неловко пошевелившись в руках супруга, девушка попыталась выпрямиться. Первое, что бросилось ей в глаза, была его смятая, покрытая мокрыми пятнами рубашка и криво съехавший в сторону галстук. - Ох, простите... – виновато пролепетала Кристина, заливаясь смущённым румянцем. - Господи, ну что за вздор?.. – Эрик протянул руку и, ласково коснувшись ещё влажной щеки, посмотрел на девушку с такой неприкрытой нежностью, что у неё ёкнуло сердце. Не сознавая, что делает, повинуясь лишь пылкому порыву, Кристина, притиснув руку Эрика к своей щеке, трепетно прижалась припухшими от всхлипываний губами к его мраморной, сейчас приятно прохладной и такой надёжной ладони. [1] «Sur le Pont d'Avignon» — французская детская песенка про мост в Авиньоне, известная с XV века.