Тишина, которая бьёт сильнее любого крика

«Иногда мир не рушится — его просто выключают.

Без боли. Без крика.

Чтобы тишина могла спокойно выбрать, кого оставить жить.»

Дом встретил их вспышкой света и шума. В гостиной кто-то спорил о фильмах, на кухне гремела посуда, из коридора тянуло запахом хвои и алкоголя. Бобби сидел на спинке дивана, балансируя так, будто это был отдельный вид спорта, и что-то эмоционально доказывал Саре и Брендану. Та слушала, скрестив руки, с выражением человека, который жалеет, что не осталась дома. Брендана сидел и слушал их с лицом «без комментариев». Кэсси устроилась у камина — идеально ровная спина, бокал в руке, взгляд скучающе-оценивающий. Рядом с ней стоял Эван, явно не по собственной воле, и кивал из вежливости, уже готовясь сбежать. Элли заметила Лену первой. Её брови едва заметно приподнялись — ровно на ту долю секунды, которой было достаточно. А старики на кухне. Лена остановилась посреди комнаты. Сделала вдох. Потом второй. И сказала ровно, без оправданий: — Я знаю, что вы видели наш поцелуй. Тишина длилась примерно полсекунды. — ЧТО— начал Бобби и тут же вскочил. — В смысле поцелуй? Какой поцелуй? Мы ничего не видели! Мы вообще… э-э… смотрели на снег! Очень… информативный снег! Он широко развёл руками, сбив по пути мишуру с ёлки. — Бобби, — Элли закрыла лицо ладонью. — Просто. Замолчи. — Я помогаю! — возмутился он. — Это называется импровизация! — Это называется «провал под давлением», — сухо заметила Сара. Эван молча сделал шаг к Бобби и без лишних слов дал ему подзатыльник. — Ай! — Бобби схватился за затылок. — За что?! — За то, что если ты врёшь, — спокойно сказал Эван, — не нужно при этом размахивать руками, кричать и выглядеть как человек, которого поймали на месте преступления. — Спасибо, папа, — буркнул Бобби. Кэсси усмехнулась, сделав глоток и произнесла: — Ну надо же. А я думала, у нас сегодня скучный вечер. Лена, ты умеешь создавать атмосферу. Лена перевела на неё взгляд: — Рада стараться. Чейз всё это время молчал. Потом вдруг улыбнулся — легко, почти лениво — и обвёл всех взглядом. — Если честно, — сказал он, — шпионы из вас ужасные. — Мы не шпионили! — тут же вспыхнул Бобби. — Именно, — кивнул Чейз. — Это и выдаёт. Элли наконец опустила руку и посмотрела на Лену внимательно, без шуток. — Ты в порядке? — тихо спросила она. — Да, — ответила Лена. — Просто решила не делать вид, что ничего не происходит. Брендан кивнул, словно это что-то для себя отметил. — На редкость разумный ход для этого дома. Музыка снова заиграла громче, кто-то в другой комнате рассмеялся, напряжение слегка расползлось по углам, но полностью не исчезло. Кэсси оттолкнулась от камина и, проходя мимо Лены, бросила: — Ну что ж. Рождество официально перестало быть скучным. Только у меня один вопрос. А Чейз наклонился к Лене и тихо добавил: — Зато честным, но вопрос какой? — Почему есть электричество? И в этот момент стало ясно: вечер только начинается. Смех в комнате оборвался не сразу — сначала он стал неровным. Словно кто-то убавил громкость не тем ползунком. Бобби замолчал на полуслове. Моргнул. Его плечи вдруг поехали вперёд, будто из них вынули стержень, и он просто рухнул на ковёр, не успев даже выругаться. — Бобби? — Элли шагнула к нему… и сама пошатнулась. Её ладонь скользнула по спинке дивана, пальцы не удержались. Она осела рядом, слишком аккуратно, почти как если бы просто решила прилечь. Глаза закрылись. — Элли, нет— нет, — Лена уже была рядом, опускаясь на колени, тряся её за плечо. — Проснись. Элли! Ответа не было. Глухой удар — Эван. Он даже не успел удивиться. Кэсси выронила бокал; стекло разбилось, но звук показался неуместно тихим. Она сделала шаг — и тоже упала, не сгибая коленей. Сара успела только открыть рот. Брендан потянулся к ней — и рухнул следом. — Нет. Нет. Нет, — Лена металась между ними, проверяя дыхание, пульс, тормоша, зовя по именам. Все были живы. Тёплые. Слишком спокойные. Слишком… одинаково спящие. Это не было обмороком. И не было сном. Сердце ударило сильнее. Так не засыпают люди. «Их как будто кто-то выключил, словно мертвецов... Такое может совершить только» — Чейз! — сказала она и резко обернулась. Он стоял, упершись ладонью в стену. Дышал тяжело, но держался. Глаза — настороженные, слишком ясные. Лена подошла к нему и обняла его за талию, держа его и прижимая его к себе. — Я чувствую, — сказал он коротко. — Что-то давит.... Сна... ружи. Тр... удно ды... шать. — Закрой глаза и усни, когда ты проснёшься —я объясню, — сказала Лена и акуратно положила Чейза на пол. Он послушно закрыл глаза и уснул. «Нужно проверить Говарда и Генри.» Лена уже зашла на кухню Говард сидел за столом, опустив голову на сложенные руки. Генри лежал у плиты, будто просто присел отдохнуть. Та же картина. То же спокойствие. То же отсутствие борьбы. — Ну хоть никто из них физически не пострадал … — прошептала она подойдя к Генри, проверяя его голову. «Не яд. Не газ. Не моя магия... Люцифер не стал совершать такое, а это означает что здесь находится либо Высший, либо Верховный хищник.» Она выпрямилась, резко втянув воздух. Все смертные. Быстро. Одновременно. Выключены, но не повреждены. Сон без сна. Тишина, как перед метелью. — Нет… — выдохнула она. Лена рванула к двери. Холод ударил сразу, будто дом был единственным островком тепла. Улица была… неправильной. Снег лежал неровно, словно его сгрёбли руками. Фонари мигали, некоторые погасли совсем. Машины стояли брошенные — двери открыты, фары горят в никуда. Следы — волочащиеся, рваные, ведущие не к домам, а между ними. И тишина. Та самая. Глубокая. Хищная. «Отвратительно... » Лена медленно сделала несколько шагов по улице, ступая осторожно, будто сам асфальт мог отреагировать на лишний звук. Холод здесь был иным — не просто зимним, а осмысленным. Он цеплялся за кожу, за дыхание, за мысли. И тогда она услышала голос. Он не доносился из одной точки — он разливался. Как эхо, которому не нужны стены. Глухой, глубокий, вытянутый, будто каждое слово проживало сотни лет прежде, чем быть произнесённым. — Thar velin’kae — naeth kor vael. Shaen ul Veyra — ashen’th kor. Kel drae — kael mundor var. Erren’kai fin — ul morreth. Лена замерла, слушая этот голос, а её пальцы медленно сжались. — Уже начал читать молитвы? — тихо, почти устало произнесла она. — Плохой знак. Она подняла взгляд. На крыше её дома, прямо над тёмным окном гостиной, стоял блондин. Современная куртка, неуместная среди этого холода, руки в карманах, поза слишком расслабленная для того, кто точно знал, где находится. Свет фонаря выхватывал знакомые черты. Кайл. Он улыбался — не нагло, а… лениво. Как человек, который пришёл слишком рано и теперь наблюдает. Лена ответила ему тем же языком, но голос её был иным — острым, режущим, лишённым ритуальной мягкости. — Vael naeth kor velin, ul Veyra shaen ashen’th, kel drae — kael mundor erren morreth. Её взгляд потемнел. Кайл медленно сел на край крыши, легко, почти не касаясь поверхности, и так же неспешно спрыгнул вниз. Снег под его ногами не хрустнул. Он пошёл к ней, не торопясь, будто знал — времени у него достаточно. Лена не отступила. Кайл не был идиотом и именно он снял с неё печать Люцифера. Она прекрасно понимала и чувствовала что он силён, но у неё остался вопрос: Если он такой сильный, почему она его никогда не видела в Загробном Мире? Такие демоны никогда не приходили туда, где не могли выжить, а это значит — он либо уверен в защите, либо уверен в ней. И оба варианта ей не нравились. — Ты выбрал очень плохую ночь, — сказала она вслух, уже на обычном языке. Он остановился в паре метров, склонил голову набок, изучая её, словно редкий артефакт. — Разве? Я просто соскучился по дому, — ответил Кайл в шутку, а потом серьёзно добавил: — я пришёл попрощаться с родителями. Навсегда. Она ухмыльнулась и спросила: — Мог бы просто зайти в дом. Кайл тихо усмехнулся. — Я и зашёл, — сказал он. — Просто не так, как ты привыкла считать входом. Он бросил короткий взгляд на дверь, за которой лежали тела её друзей и родителей. — Они спят, — добавил он. — Не страдают. Не видят. И не помнят. Я поступил милосердно, как для демона. А потом коротко добавил: — Я был вежлив. Лена не отвела взгляда и сказала: — Ты выключил квартал. Это не вежливость, а яркое объявление присутствия. — Нет, — покачал он головой. — Я просто попросил о приватности. — В грубой форме, — ответила Лена. Снег между ними дрогнул, будто под ним что-то шевельнулось. Нивесы были рядом, но не приближались к ним. — Ты не имеешь права… — начала она. — …произносить моё имя? — спокойно перебил он. — Или судить меня? Он наклонил голову, и свет фонаря на мгновение выхватил из его глаз нечто старое. Слишком старое для человека и слишком живое для демона. — Вот в чём проблема, сестричка, — сказал он мягко, почти дружелюбно. — Ты всё считаешь, что я такой же как и другие демоны. Но мне интересно другое: когда ты узнала что я — Бен? — В наших жилах одна кровь течёт, — ответила Лена. — В жилах демонов не течёт кровь, — ответил Кайл, на что Лена нахмурилась и тогда Кайл продолжил : — Говори правду. Лена тяжело вздохнула и чуть наклонила голову, разглядывая его, как слишком знакомую ошибку. — Когда? — она хмыкнула. — Когда ты вытащил меня из сугроба, как потерянного щенка, бурча, что «это не входило в планы», а потом нёс на руках, потому что я не могла идти. Она прищурилась и добавила: — Или когда ты поцеловал меня в лоб и сказал, что всё будет хорошо, хотя мы оба знали — врёшь. Она сделала паузу и добавила с кривой улыбкой: — Или ты думал, я решу, что это был просто очень заботливый демон-курьер? Кайл фыркнул. — Я надеялся, что ты спишешь это на гипотермию и амнезию, — ответил он. — Обычно работает. Он пожал плечами и добавил: — Но ты всегда была плоха в том, чтобы забывать важное. На мгновение между ними повисло что-то почти тёплое. Не мир. Не примирение. Память. Снег продолжал падать, фонари тихо гудели, и в этом мёртвом квартале их смех прозвучал слишком живо — короткий, тихий, почти украденный у мира. На пару секунд они были не Верховной и не тем, кем был Бен. Просто двумя существами, которые помнили одно и то же прошлое. Лена первой оборвала это. — Так что с родителями? — спросила она уже ровно. — Зачем весь этот спектакль с выключенным миром, если ты просто хотел попрощаться? Кайл усмехнулся — нагло, по-своему. — Я не люблю сцены, — сказал он. — А Люцифер… Он на секунду отвёл взгляд, будто само имя было чем-то липким. — Люцифер терпеть не может, когда что-то уходит без его разрешения. Он считает, что если однажды прикоснулся — это навсегда. Впрочем, ты и сама это знаешь. Он любит, когда его игрушки помнят, кому обязаны болью. И ещё больше — когда благодарны за неё. Отвратительный садист и правитель Загробного Мира. Он посмотрел на дом и добавил: — Я не оставлю ему такую роскошь. Я попрощаюсь. Навсегда. И добавил почти лениво: — Семейные вечера иногда бывают смертельно утомительными. Хотя, признаюсь, это мой любимый праздник — Рождество. Лена медленно кивнула. — Ты хочешь стереть все воспоминания о себе, — сказала она. — Сделать так, будто тебя никогда не было. Она помолчала и тихо добавила: — Они сейчас живут не прошлым, Бен. Они живут виной, которая давно перестала быть справедливой. Её голос стал холодным, почти безличным. — По закону Суда они уже отбывают наказание: осознанием, памятью и страхом повторения. Это медленно. Это жестоко и это — заслуженно. Мысли закрутились быстрее. Слишком аккуратно. Слишком логично и тогда её будто ударило. Неужели?.. — Ты всё равно не сможешь выкупить её душу, — резко сказала Лена. — Что бы ты ни сделал. Голос стал ледяным: — Эту женщину ждёт самое жестокое наказание. Не от тебя, а от закона. Кайл сглотнул и посмотрел на неё внимательно. Его плечи напряглись, будто он готовился принять удар, которого не мог избежать, а в глазах мелькнуло что-то упрямое, почти детское — то, что он никогда не позволял себе показывать. — Смертная, открывшая дорогу покойникам, — произнёс он глухо. — Нарушившая печать между мирами, впустившая тех, кто не должен был возвращаться. Он сделал паузу: — Её ждёт расслоение памяти, распад личности и вечное существование в отражениях собственных жертв. Без забвения. Без сна. Без конца. Даже демоны считают это избыточным. И всё же она моя мать. Он выдохнул, а Лена ответила : — Она обязана понести наказание. И ты прекрасно знаешь — ты не имеешь права вмешиваться. — Если не я, то кто? — спросил Кайл. — Зачем ты это делаешь, если после стирания памяти им станет только хуже? Она прищурилась. Кайл медленно достал кинжал. Лезвие было тёмным, как ночь без звёзд, а по его поверхности шли едва заметные письмена, будто вытравленные болью. — Мор’Каэл, — сказал он. — Кинжал Узы. Он пьёт душу полностью. Без возврата. Без перерождения. Он посмотрел ей в глаза и сказал: — Я убью нашу мать. И заберу её душу в Мор’Каэл. Лена замерла. Она поняла сразу. Он лишал её не только возможности суда. Он лишал её права освободить. Но вместе с этим… — Ты дашь ей покой, — тихо сказала Лена. — Настоящий покой, где больше нет кругов, повторений и чужих голосов в голове; где боль не откатывается обратно, а тишина не требует расплаты за каждую прожитую секунду. Кайл кивнул. — Забавно, да? — усмехнулся он криво. — Я, такой жалкий, такой неправильный, вдруг решаю быть милосерднее системы. Он пожал плечами и сказал: — Но так будет лучше. Он добавил тише: — Я заберу этот груз с тебя. Ты больше не будешь её носить. И тебе не придётся однажды взвешивать на весах Суда собственную мать, делая вид, что это просто ещё одно дело из тысячи. Поверь, тебе это не понравилось бы. Он опустил кинжал и сказал: — Иногда, сестричка, свобода — это не прощение, а иногда — это просто конец. — Этот кинжал хранился у Асмодейя, что ты отдал ему чтобы получить его? Кайл чуть склонил голову, словно взвешивая, сколько правды можно позволить. — «Ибо что пользы человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит», — произнёс он спокойно. — Я отдал то, что Асмодей ценил больше власти и меньше, чем вечность. Он усмехнулся, криво, почти лениво. — А если проще — я пообещал ему, что он никогда больше не увидит меня в своём тронном зале. Поверь, для Асмодейя это была самая выгодная сделка в его жизни. — Могу себе представить, ты меня уже раздражаешь больше, чем Люцифер. — Плюс в том, что я намного красивее его и Чейза, — ответил Кайл. — Не спорю, ты Чейза порядком бесишь. Когда ты успел открыть его личное дело? Кайл усмехнулся так, будто вопрос его искренне развлёк. — Я не «успел», — сказал он прямо. — Я просто решил, что хочу знать, с кем имею дело. А когда мне что-то интересно, чужие замки, грифы и приписки «строго секретно» внезапно начинают чувствовать себя очень неуверенно. Он пожал плечами с откровенным самодовольством и добпвил: — Передай Чейзу: если он ещё раз попытается меня порезать ножиком, я сделаю из этого обучающий момент. Например, начну в случайных разговорах невзначай вспоминать, как некто командовал «Н-43-Тень/Нуль» и не подпускал людей ближе трёх метров. Кайл улыбнулся шире и сказал: — Пусть считает это дружеским напоминанием или мотивацией держать руки при себе. И уже совсем лениво добавил: — Хотя, признаю, для человека с таким послужным списком он удивительно нервный. — У меня тот же вопрос, — ответила Лена, тяжело вздохнула и спросила : — Нужно приглашать или пойдём в дом без приглашения? — В свой дом приглашение не нужно, — ответил Кайл. — Тогда зачем весь этот разговор? — С сестрой хотел поговорить после стольких лет разлуки, — ответил он и улыбнулся ей искренней улыбкой. Лена улыбнулась и схватив его за ухо потянула его в сторону дома, а перед этим сказала: — Никогда не вырубай моих друзей. А Бен в это время говорил : «Ай, ай, ай, больно».

***

Спальня родителей встретила их тяжёлой тишиной. Здесь не было хаоса, как в гостиной и на кухне, — только аккуратно заправленная кровать с тёмным деревянным изголовьем, две прикроватные тумбы с одинаковыми лампами и плотные шторы, скрадывающие свет уличных фонарей. На стенах висели старые фотографии в потускневших рамках — лица, улыбки, поездки, которые давно перестали быть частью настоящего, но всё ещё притворялись воспоминаниями. В воздухе смешивались запах старого дерева, стиранного белья и чего-то слишком человеческого, слишком домашнего, словно сама комната упрямо отрицала, что мир за её дверью уже треснул. Мать лежала на своей стороне, лицо спокойное, будто она просто задремала. Отец — рядом, рука неосознанно вытянута в её сторону, но так и не коснувшаяся. Лена остановилась у изножья кровати и потом села на кровать. Кайл прислонился к косяку, скрестив руки, и впервые за всё это время не шутил. — Начинай. Они будут в шоке, сестра, — тихо сказал он. — Для них я умер много лет назад, а тут живой и здоровый. Мир для них сломается ровно в этот момент. Лена кивнула. Она подошла ближе, положила ладонь на край кровати — не касаясь их — и закрыла глаза. Воздух дрогнул. Когда она заговорила, её голос стал иным: ниже, глубже, будто шёл не из горла, а из-под рёбер. — «Velum solvar. Anima redeat ad corpus suum. Non per iudicium — sed per misericordiam.» Слова легли на комнату, как пепел. Тишина сжалась. Потом — треснула. Мать первой вздохнула глубже, резко, будто вынырнула из-под воды. Пальцы дрогнули, грудь судорожно поднялась. Отец нахмурился, как человек, которого выдернули из слишком тяжёлого сна. — …что?.. — выдохнул он, не открывая глаз. Мать моргнула. Ещё раз. И медленно села, оглядывая комнату, будто та стала чужой. — Мне… — она приложила ладонь к груди. — Мне снилось что-то странное. Отец приподнялся на локтях, нахмурившись. — Что произошло? — спросил он автоматически. И тогда они заметили Лену — и мальчика рядом с ней. Он выглядел хрупким и живым одновременно: тонкие руки, слишком большие для его возраста глаза, светлые волосы, чуть взъерошенные, словно он только что проснулся. В нём было что-то до боли знакомое — линия бровей, форма губ, наклон головы, который невозможно спутать. Это был Бен. Десятилетний. Настоящий. Мать подскочила мгновенно. Она не закричала — звук застрял где-то в груди — и просто рухнула перед мальчиком на колени, обнимая его так крепко, будто мир снова пытался его отнять. Её пальцы дрожали, она прижималась лбом к его плечу, шептала его имя снова и снова, словно боялась, что если остановится, он исчезнет. Слёзы текли беззвучно, впитываясь в ткань его рубашки, а дыхание сбивалось, как после долгого бега. Она не задавала вопросов — она знала. Телом. Сердцем. Отец сначала застыл. Потом медленно встал, будто не доверял ногам, сделал шаг, ещё один, и остановился в паре метров, глядя на сына так, словно видел призрак. Его лицо дрогнуло, челюсть напряглась, глаза наполнились слезами, которые он не позволял себе пролить много лет. Он опустился рядом, положил руку Бену на спину — осторожно, неверяще — и только тогда выдохнул. В этот момент в нём рухнуло всё: страх, гнев, вина, годы молчания. Осталось только одно — отец, который снова нашёл своего ребёнка. Лена сидела неподвижно и смотрела на семью. Она чувствовала, как внутри неё медленно сходятся нити времени, связывая этот миг с тем, что должно было случиться потом. Она понимала, что эта сцена — хрупкая, временная, почти украденная у судьбы, и что за ней последует расплата. Ей было больно от того, что она дала им надежду, зная, что надежда может стать самым жестоким оружием. Она жалела их — за то, что уже было потеряно, и за то, что им ещё предстояло потерять. Жалела себя — за то, что снова стала свидетелем, а не участником. «Я снова всё меняю и снова не могу остаться. Я снова даю жизнь, зная цену и снова буду той, кого обвинят, когда всё закончится.» Лена смотрела на них и знала: впереди — боль, выбор и кровь, и ни один из них не выйдет из этого прежним. Но сейчас — всего на несколько украденных минут — семья была целой. Бен поднял голову из объятий матери и посмотрел на них обоих — снизу вверх, так, как смотрят дети, когда хотят убедиться, что мир ещё держится. — Я… — он сглотнул и неловко улыбнулся. — Я так по вам скучал. Там было холодно, а вы мне всё время снились. Я боялся, что вы меня забыли. Мать вздрогнула, словно эти слова ударили её физически. — Бен… — выдохнула она, и голос сорвался. — Мой мальчик… мой хороший… — она снова притянула его к себе, почти задыхаясь. — Я молилась, я искала, я никогда не переставала ждать тебя. Отец наконец нашёл голос. — Ты не изменился, — сказал он хрипло, будто каждое слово приходилось проталкивать сквозь ком в горле. — Ты мой сын, слышишь? Я должен был защитить тебя тогда. Я не смог. И если сейчас ты здесь — значит, мне дали шанс сказать это вслух. Бен мягко высвободился из объятий матери и посмотрел на неё внимательно — слишком внимательно для десятилетнего ребёнка. — Ты поступила неправильно, мама, — сказал он спокойно. — Жестоко. Аморально. Ты открыла дверь, которую нельзя было открывать. Он сделал паузу и добавил тише: — Но я всё равно тебя люблю. Женщина резко вдохнула, глаза наполнились слезами. — Нет, — сказала она быстро, почти истерично. — Нет, ты не понимаешь. Я сделала это ради тебя. Я бы всё повторила, если бы нужно было. Её голос дрожал и она продолжила: — Теперь всё будет как раньше, Бен. Ты дома. Ты со мной. Я больше никогда тебя не отпущу. Бен медленно покачал головой. — «Ибо возмездие за зло — зло равное ему», — тихо произнёс он. — «Но кто простит и примирится — тому награда от Бога». Он поднял взгляд. — И сказано также: «Аллах не любит тех, кто преступает пределы». Даже если они делают это из любви. Отец шагнул ближе и крепко обнял сына. Он наклонился к его уху и прошептал: — Делай то, что должен. Не оглядывайся и не грусти при мысли о разлуке. Не плачь за мной. У Бена дрогнули губы. Он сильнее прижался к отцу, уткнулся лбом ему в плечо, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее и невыносимое. Ему хотелось закричать, хотелось остановить время, хотелось снова стать просто ребёнком, которому не нужно выбирать между любовью и законом. Но он знал — этот выбор уже сделан. Он отстранился и произнёс на древнем, мёртвом языке, тихо, но без колебаний: — Somnus carnis, quies animae. Laxetur vinculum vitae — et cadat corpus sine dolore. Отец обмяк почти сразу. Бен успел подхватить его, удержал, медленно опустил на пол, осторожно уложив, как когда-то его самого укладывали спать. Лицо мужчины было спокойным, дыхание ровным, будто он просто уснул. Бен поднял взгляд. Мать стояла у кровати, раскачиваясь, что-то бормоча себе под нос, её смех был резким и неуместным, а слёзы текли без остановки. — Это не ты, — повторяла она. — Это не мой сын. Мой сын любил меня. Мой сын бы никогда… Я ждала тебя, Бен, я ждала… Тело мальчика дрогнуло — и выпрямилось. В следующий миг перед ней стоял уже Кайл. Выше. Холоднее. Глаза — пустые и ясные. Он достал нож и шагнул к ней, нависая, как приговор, который больше не нуждается в словах. — Скажи мне, — спросил он ровно, — ты любишь сына… или то, что он должен был для тебя сделать? Женщина засмеялась сквозь слёзы. — Я люблю его, — прошептала она. — Я ждала его. А ты — не он. Ты просто чудовище, которое носит его лицо. Кайл не ответил. Он шагнул вперёд и ударил ножом ей в грудь. Удар был точным, без колебаний, будто он делал это не в первый раз и не для мести, а для завершения. Женщина дёрнулась, выдохнула имя сына — и осела, словно из неё внезапно вынули всё, что удерживало её в этом мире. Комната наполнилась тяжёлой, вязкой тишиной, в которой больше не было ни истерики, ни надежды. Только конец — резкий, окончательный, необратимый. Кайл выпрямился, глядя на неё без злобы. Лена всё это время не двигалась. Она знала: Суд состоялся. — Кинжал без пафоса, — ответил Кайл, вытирая рукой правую щеку от крови матери и высохших слёз. — Как ты можешь шутить в такой момент? — спросила Лена. — Нужно сжечь её труп, пока не начался процесс разложения, — ответил Кайл, смотря на собственную сестру. — Не хочешь отвечать на вопрос? — Так ты задай. — Как я оказалась в теле смертной пару месяцев назад? — спросила Лена. — Ты не оказалась в теле смертной пару месяцев назад, ты родилась в этом теле. И ты это знаешь. — Знаю... Не хотелось признавать, вот и всё... Тогда почему я вспомнила только два месяца назад, что я Судья? — Из-за Луны первородной матери... Она наложила на твою душу печать, которая постепенно ломалась каждую первородную луну, но зачем ты установила такой сложный механизм и зачем... Я не знаю, как и не знаю причину такого поступка. — Может пойдёшь с нами и поможешь мне вернутся в Загробный Мир, закрыть дорогу. — Прости сестричка, но моя цель в другом, да и Чейз меня убьёт, если увидит рядом с тобой. — Не демонизируй смертного. — Когда-то и я был смертным...