Глава 8. Сети лжи

      Рон проснулся разбитым. Каждая мышца, каждый сустав ныли тупой, изматывающей болью, будто за ночь его тело превратилось в один сплошной синяк. Но больше всего болела грудь. Не просто боль, а давящая, невыносимая тяжесть, словно на нее рухнула каменная плита. Каждый вдох давался с трудом, требуя немыслимых усилий. Рон просто лежал, придавленный невидимой глыбой, и боролся за воздух.       Наконец, найдя в себе силы подняться, он прошаркал в ванную. Полчаса он стоял под почти горячими струями, медленно оттаивая. Все это время он лихорадочно придумывал правдоподобную историю для мамы — оправдание вчерашним слезам. Он даже сочинил целую складную версию, где причиной его состояния были внезапно нахлынувшие воспоминания о Фреде и отце. Но врать, как выяснилось, не пришлось.       Спустившись к завтраку, Рон сразу заметил судорожное движение Перси, спешно захлопывающего свежий выпуск «Ежедневного Пророка». Рон тоже потянулся к газете, но Перси не выпустил ее из рук.       — Я еще не дочитал, — напряженно произнес брат.       — Что там? — хрипло спросил Рон, начиная догадываться, что ничего для себя хорошего он там не увидит.       — Оставь, Перси, — тихо, но твердо вмешалась миссис Уизли. — Он все равно узнает.       Перси замер на секунду, его пальцы лишь ослабили хватку. Казалось, он внутреннее боролся с приказом. Но воля матери перевесила. Он резко, почти отшвырнув, выпустил газету из рук, так и не подняв глаз.       Рон схватил «Ежедневный Пророк» и начал быстро его листать, косясь то на Перси, то на маму. Они тоже наблюдали за ним с напряженными лицами.       Искать долго не пришлось. Уже на третьей странице его взгляд наткнулся на статью, занявшую целый разворот. Крупный заголовок, посвященный первой годовщине Победы, и всем знакомое имя под ним — Рита Скитер.       По всему тексту были разбросаны живые колдографии. В центре красовался общий снимок участников битвы, мелькали Гарри и Кингсли во время выступлений… Но взгляд Рона, скользнув по странице, намертво зацепился за самый конец статьи. Там была она.       Колдография запечатлела Гермиону в поцелуе с Крамом. Она была сделана с такой дистанции и под таким углом, что не оставляла сомнений — это долгий, прощальный поцелуй в губы. Картинка сначала казалась почти статичной, замершей, лишь слабо пульсировала в контурах фигур. А затем, в последний момент, Крам стремительно отрывался от Гермионы, садился на метлу и взмывал в небо, оставляя ее одну у ворот. Подпись под ней была короткой и убийственной: «Гермиона Грейнджер прощается с Виктором Крамом».       Хоть Рон и знал, что это был не совсем поцелуй в губы, сейчас он испытывал только слепую бессильную ярость. Не в силах справиться с нахлынувшим чувством, он инстинктивно сжал кулаки, скомкав в ладони злосчастную страницу. В висках стучало, дыхание перехватило. Дикое желание разорвать газету в клочья, швырнуть тарелку и разнести все в этой кухне поднялось комом в горле. Но, сжав зубы, он с невероятным усилием подавил в себе эту вспышку. Истерзанный лист выскользнул из его разжатой ладони. Не говоря ни слова, Рон резко развернулся и быстрыми шагами направился обратно в свою комнату, оставив за столом тяжелое молчание.       Он был уже у двери, когда снизу донесся отчетливый хлопок трансгрессии. Рон замер, как вкопанный, затаив дыхание. Легкий, почти робкий стук в парадную дверь, и сердце его екнуло, безошибочно узнав ее присутствие. Глухая ярость, которую он с таким трудом подавил, тут же хлынула обратно, горячей волной заполняя грудь.       Он не разбирал слов — лишь обрывки отчаянной, взволнованной речи долетали до него снизу. Но в этом жалобном лепете он ясно услышал свое имя. Его ноги развернулись сами, будто против воли, и он медленно попятился от своей спальни к лестничной площадке.       Голоса внизу крепли, переходя в перепалку. Теперь он четко слышал резкий, нехарактерный для матери тон — Молли, грубо и отрывисто, говорила Гермионе, что Рону лучше побыть одному и что он не желает ее видеть.       — Что?! — вскрикнула Гермиона, и ее голос, пронзительный от обиды и возмущения, явно дрогнул от такого неожиданно грубого тона миссис Уизли. — Я прекрасно понимаю, что вы видели ту… ту дурацкую колдографию в «Пророке»! Но это все не так, как кажется! Пожалуйста, просто… позвольте мне пройти и поговорить с Роном. Или позовите его сами.       — Я же уже сказала, что он не хочет тебя видеть! — стояла на своем Молли.       Рон в этот момент уже стоял на последних ступенях. Из-за спины матери, загораживавшей проход, ему было видно лишь лицо Гермионы. Оно, бледное и заплаканное, встретилось с его взглядом. И в ее широко распахнутых глазах мгновенно вспыхнула и загорелась живая, болезненная надежда.       — Рон, нам нужно с тобой поговорить! — решительно начала она.       — Моя мать… уже все сказала, — глухо выдавил Рон. Больше у него не было слов. Не в силах выдержать ее взгляд он резко развернулся и тяжело зашагал обратно наверх.       За его спиной сначала оглушительно хлопнула входная дверь. А затем опять раздался хлопок трансгрессии. Беспощадный, как контрольный выстрел.        Рон метнулся к окну, вцепившись в подоконник, но за стеклом его встретил лишь безмятежный майский пейзаж, равнодушный и тихий. Что хотела она ему сказать? Что они расстаются? Это Рон и сам уже понял. А может все-таки стоило им поговорить? Нет, он бы не вынес этого разговора. Нельзя показывать ей свою слабость. Он все сделал правильно. Нужно теперь только вырвать с корнем все чувства к ней и жить дальше.       Злость на нее сейчас обжигала его душу, и все же каждое резкое слово матери било не только по Гермионе, но и по нему самому, оставляя колющую, глухую боль, будто он чувствовал ее обиду своей кожей. А перед глазами настойчиво всплывало несчастное лицо Гермионы. И где-то глубоко внутри, сердце его сжималось желанием защитить ее…       Из вихря мыслей Рона вырвал резкий стук в стекло. За окном тревожно била крыльями знакомая белоснежная сова, а в ее клюве была короткая записка: «Можем встретиться? Я в том же номере. М.Ш.».       Рон замер, растерянно вглядываясь в дрожащий на пергаменте почерк, пытаясь разгадать, зачем ей эта встреча. Какая-то ловушка? Но усталость от собственной ярости и горечи оказалась сильнее. «Хуже уже не будет», — подумал он, почти не отдавая себе отчета в действиях. Через мгновение он уже выскочил на пустынную улицу и с тихим хлопком исчез в пространстве.       Появившись у входа в гостиницу, Рон проскочил мимо сонного портье и сразу поднялся на пятый этаж. Перед дверью номера Мишель его охватила внезапная робость, но подавив в себе это чувство, он занес руку и постучал в дверь.       — Кто там? — донесся из номера голос Мишель.       — Это Рон Уизли! — немного взволнованно прокричал он. Дверь распахнулась спустя пару мгновений. За ней стояла Мишель с полотенцем на голове и в черном шелковом халате, доходившем ей до середины щиколоток.       — Не ждала тебя так быстро! — Мишель подвинулась, жестом приглашая Рона пройти в номер. — Располагайся, а мне нужно пару мину.       Она указала на полотенце на своей голове и скрылась за дверью ванной.       Рон медленно прошел вглубь номера и опустился на самый край кресла. Нервная дрожь пробежала по телу, но острая, режущая боль, что выгнала его из дома, притупилась, уступив место смутному и тяжелому волнению. Зачем он, в самом деле, этой журналистке? Он сцепил руки в замок и сжал их между коленей, приготовившись к долгому, неловкому ожиданию.       Но ожидание продлилось недолго. Уже через пару минут дверь ванной тихо открылась, и вышла Мишель. Она была все в том же черном халате, только без полотенца на голове. Ее волосы, теперь совершенно сухие, тяжелой бархатной волной струились по плечам, оттеняя бледность кожи. Она не была накрашена, и это делало ее лицо странно беззащитным — черты стали мягче и плавнее. Не говоря ни слова, Мишель опустилась в кресло напротив. Полы халата разъехались, обнажив стройную линию ног. Она медленно закинула одну на другую, и ее долгий, изучающий взгляд мягко, но неотвратимо остановился на Роне.       — Я бы предложила тебе вина, но еще так рано… — наконец прервала она молчание.       — Да плевал я на эти условности, — нервно пошутил Рон.       — Согласна с тобой, — на лице Мишель заиграла легкая улыбка и, взмахнув палочкой, она призвала бутылку белого вина и два бокала.       — За что пьем? — приподняла бокал Мишель.       — За свободу! — вырвалось у Рона с горькой, почти издевательской интонацией. Он не стал чокаться, а одним махом опрокинул все содержимое бокала в себя, ощущая, как тепло разливается по груди, не принося желанного облегчения.       Мишель сделала пару неторопливых глотков и аккуратно поставила фужер на столик, не сводя с него глаз.       — Как ты?       — Я? Отлично! — бодро выпалил Рон, и фальшь в его голосе прозвучала настолько громко, что, казалось, отозвалась эхом в тишине номера.       — Вижу, ты уже видел новый выпуск «Ежедневного Пророка», — Мишель вновь пригубила свой бокал, а бокал Рона наполнился сам собой. — Но знаешь, это, наверное, к лучшему. Сколько тебе можно было ходить обманутым? Отчасти, я понимаю Гермиону… На тебя столько свалилось за последний год. Я бы тоже не решилась рвать отношения в такой тяжелый для тебя период…       При упоминании имени Гермионы, в душе Рона опять поднялась волна ярости. Ему даже не пришлось ничего говорить, Мишель, встретившись с его тяжелым взглядом, сама замолкла на полуслове.       — Знаешь, на самом деле, я позвала тебя поговорить о деле, — быстро сменила она тему. — Помнишь, я тебе говорила о продаже нашего вина здесь, в Британии?       — Да, помню, — глухо ответил Рон, осушая уже третий бокал.       Мишель откинулась в кресле, ее взгляд стал пристальным и деловым.       — Я долго думала и пришла к выводу, что ты идеально мне подходишь в качестве партнера, — начала она, отставив бокал в сторону. — У твоих братьев был успешный бизнес. Я уверена, что и ты обладаешь тем же талантом.       — Каким? — хмуро переспросил Рон, все еще не вникая в суть.       — Ведением успешного бизнеса! — глаза Мишель горели неподдельным воодушевлением. — Начнем с небольшого магазина в Косом переулке и поставкой моего вина в ваши пабы. Затем начнем расширять сеть. Сначала в Лондоне, потом займемся другими городами Британии. Потом Шотландия и Ирландия…       Рон настолько опешил, что даже на крошечное мгновение забыл о Гермионе.       — Ты сейчас серьезно? — с улыбкой спросил он.       — Абсолютно. — уверенно ответила Мишель и тоже допила свое вино.       — Я вообще-то планирую стать мракоборцем, — криво ухмыльнулся Рон.       — Ну и как успехи?       — Пока не очень, но у меня есть еще попытка…       Мишель придвинулась ближе, ее голос снизился до убедительного, почти интимного шепота.       — Рон, если бы это было твое — ты бы сдал экзамен еще с первого раза! Не стоит пытаться плыть против течения! Бери в руки то, что судьба сама тебе предлагает! — при этих словах Мишель наклонилась вперед, стараясь сократить расстояние между ними. — Помещение под магазин я уже нашла. Тебе только нужно будет найти продавца туда и наладить поставки вина в ваши пабы. Но у тебя с этим не будет никаких проблем! Ты же знаком здесь почти со всеми, а с кем не знаком ты лично, в любом случае знают тебя!       — Нет, это все звучит как-то нереалистично. Ну какой из меня бизнесмен? — пробормотал Рон, отводя взгляд. — Да и мистер Кингсли верит в меня, я не могу его подвести!       — Поверь мне, министр Кингсли с легкостью заменит тебя, если вдруг ты не вернешься с очередного задания, — ее голос стал твердым и холодным. — Нет, конечно, он произнесет пафосную речь на твоих похоронах, но на следующий день все продолжат работать как не бывало. Но подумай, способна ли твоя семья пережить еще одну потерю?        Перед мысленным взором Рона всплыло рыдающее лицо матери, и он понял, что отчасти Мишель права.       — Я ничего не смыслю в вине, — слабо попытался он возразить, но в его голосе уже слышалась неуверенность.       — Я научу тебя всему, — мягко, но настойчиво парировала Мишель, не отпуская его взглядом. — Что до прибыли, то ты будешь моим равным партнером. Пятьдесят процентов от чистого дохода. Поверь, такими предложениями не разбрасываются. Это шанс, Рон. Шанс построить что-то свое. Настоящее.       Рон откинулся в кресло, проводя рукой по лицу. Вино слегка ударило в голову, делая мысли вязкими.       — Это все… как-то внезапно, — проговорил он наконец, избегая ее взгляда. — Мишель, не обижайся, пожалуйста, но мне нужно время, чтобы все обдумать.       Легкое, почти изящное движение ее палочки, и на низком столике материализовалась новая бутылка, а его бокал сам наполнился до краев холодным, золотистым вином.       — Давай говорить начистоту, Рон, — ее голос стал мягче, но в нем появилась стальная нить настойчивости. — Что тебя смущает? Скажи прямо.       Он задержал взгляд на бокале, затем поднял глаза на нее.       — Честно? Я не понимаю… зачем тебе я?       — Вот видишь! — воскликнула Мишель, и ее рука легла ему на колено. — В этом твоя беда. Ты совершенно себя не ценишь! А я вижу в тебе потенциал, который ты сам в себе упорно не замечаешь. Позволь мне помочь тебе его раскрыть.       — Но я всегда думал, что мое призвание… — голос Рона дрогнул, он цеплялся за эту мысль, как за спасительную соломинку. — Бороться со злом. Стать мракоборцем, как…       — Рон, зло ты уже победил! — перебила его Мишель. — Может быть хватит для тебя зла в твоей жизни?       При этих словах рука журналистки начала поглаживать его колено. Рон чувствовал, как все сильнее хмелеет его голова, а прикосновение Мишель опьяняло еще сильнее.       -Ну так что думаешь? — голос Мишель стал тягучим, как мед, а рука ползла все выше по его бедру.       Рон открыл рот, чтобы сказать, что попытается сдать экзамен и тогда уже решит, но внезапно все слова застряли у него в горле. Мишель медленно провела пальцами по его руке — легкое, почти невесомое касание, от которого по коже пробежали мурашки и дыхание сперло. А потом случилось то, чего он сам от себя не ожидал. Будто что-то внутри оборвалось. Он резко, почти грубо наклонился вперед, перехватил ее взгляд на долю секунды — и в следующее мгновение его губы уже жадно, отчаянно искали ее губы в поцелуе, в котором было больше ярости и бегства от себя, чем страсти.       Она ответила мгновенно, словно только и ждала этого. Ее руки обвили его шею, впились в волосы, притягивая ближе, а ее губы отвечали с такой же яростной энергией.        Рон не помнил, как долго длился их поцелуй. Сознание тонуло в густом тумане, где не было ни боли, ни сомнений, ни Гермионы Он очнулся, когда Мишель стаскивала с него футболку через голову. Она толкнула его к кровати и Рон неловко плюхнулся на ее край. Сама же Мишель смотрела на него сверху вниз, и в глубине ее глаз сверкнул победный огонек.        Она медленно завела руки за спину и потянула за кончики пояса своего халата. Все также медленно она распахнула его, позволяя насладиться Рону своей фигурой. Шелковый халат легко соскользнул с ее плеч и на ней остались лишь черные кружевные трусики. Свет лампы обрисовывал каждый изгиб ее тела — это была демонстрация, холодная и расчетливая. Она шагнула вперед, ладонь легла на его грудь и толкнула — не грубо, но неумолимо. Рон откинулся на постель. А затем она опустилась на него сверху, медленно и властно, как королева, вступающая на свой трон.        Руки Рона, будто движимые чужим импульсом, сами обхватили ее бедра. Пальцы впились в горячую кожу, а затем заскользили вверх, к высокой, упругой груди с темными, набухшими сосками. Мишель издала низкий, одобрительный звук и наклонилась к нему, вновь захватывая его губы в долгий, глубокий поцелуй. Ее черные, словно смоль, волосы тяжелой волной рассыпались по его обнаженной груди, и их жесткие кончики неприятно кололи кожу. Но Рон уже не чувствовал ничего, кроме влажного жара ее рта и движения ее языка, который заглушал все — и мысли, и память, и боль.       Ее губы, горячие и влажные, начали медленный путь вниз. То легкий, дразнящий укус, то долгий, жгучий поцелуй оставляли по его груди и животу тропу из мурашек и огня. Ее дыхание обжигало кожу. Но это пламенное шествие наткнулось на препятствие — грубую ткань джинсов, преградившую путь дальше.       — Мне кажется, нам сейчас это не нужно, — проговорила она хриплым голосом.       Рона будто ударило током. Мыслей не было — только слепой, животный порыв. Его пальцы, не слушаясь, заерзали на пряжке ремня и с трудом ее расстегнули. Он рванул джинсы вместе с боксерами вниз, скинул их на пол и замер, обнаженный и уязвимый, под ее оценивающим взглядом.       — Ммм, — из ее горла вырвался долгий, одобрительный, почти сладострастный стон. — И здесь ты меня не разочаровал.       Прежде чем он успел что-то осознать, она наклонилась ниже. Ее губы, мягкие и горячие, нежно обхватили головку его члена, и все вокруг Рона поплыло и растворилось в этом новом, оглушительном ощущении.        Рону, не испытывавшему ничего подобно, казалось, что у него выросли крылья, и он возносится к каким-то неведомым вершинам. Никогда он еще не испытывал такого наслаждения.       Движения ее рта, сначала плавные и неспешные, становились все увереннее, быстрее, глубже. Каждый раз она погружалась чуть дальше, ритмично и методично, забирая у него последние остатки контроля. Рон перестал ощущать что-либо кроме влажного жара, охватившего его. Мир сузился до этого одного чувства. Он даже забыл, чьи это губы, чья воля им управляет — лишь слепая, всепоглощающая волна нарастающего наслаждения, на гребне которой он отчаянно пытался удержаться.       Но его тело, необученное, неискушенное, предало его. Спазм, резкий и неудержимый, вырвался из самого нутра, выбив из груди глухой, сдавленный крик, который он не в силах был сдержать. С этим криком из него ушла вся сила. Он безвольно откинулся на спину, грудь тяжело вздымаясь, глаза застилала пелена, а в ушах гудело.        Мишель мягко, как кошечка, свернулась рядом, положив руку ему на грудь. Она терпеливо ждала, когда дыхание Рона восстановится, ласково рисуя невидимые узоры на его груди.        Когда сознание медленно вернулось к Рону, на его лице застыла блуждающая, глупая улыбка. Он повернулся к Мишель, рот приоткрылся, чтобы что-то сказать — благодарность, извинение, что-то еще, но слова застряли в пустоте. В голове не было не только мыслей, но и самой способности их формировать.       Мишель приподнялась на локте, с интересом заглядывая в лицо Рона.       — Ну как? — спросила она, и в уголке ее губ играла та же знакомая, уверенная улыбка.       — Супер! — хрипло выдавил из себя Рон, все еще глупо улыбаясь.       — Знаешь, я думаю, что ты способен на большее!       Прежде чем Рон успел что-либо понять, ее пальцы ловко зацепили тонкое кружево трусиков и стянули их вниз. А затем ее теплая рука вновь легла на его член и начала мягко, но настойчиво ласкать его снова.       Вид ее полностью обнаженного тела, плавные линии которого теперь были открыты его взгляду без остатка, и ее умелые, настойчивые ласки сделали свое дело. Минут через пятнадцать, под ее целенаправленными усилиями, он вновь был готов.       — Какой же ты славный мальчик, — прошептала она губами у самого его уха, и ее голос прозвучал как похвала хорошо обученному питомцу. Не дожидаясь ответа, она плавно перекинула ногу через его бедра и, не сводя с него взгляда, начала невыносимо медленно, опускаться на него, принимая в себя.       Рона вновь накрыла небывалая волна удовольствия. Движения Мишель напоминали танец. Ее бедра то поднимались и опускались, то начинали вращаться по кругу или качались вперед-назад. Руки она забрасывала над головой, а потом опиралась ими на грудь Рона, и тогда ее пахнущие дорогим парфюмом волосы окутывали его лицо темным саваном. Громкие стоны Мишель заводили Рона еще сильнее и на этот раз, его тело продержалось дольше. Не из-за выдержки, а из-за того, что контроль теперь полностью принадлежал ей.        Потом они лежали, и только тяжелое, нестройное дыхание нарушало тишину. Рону казалось, что все это — странный, липкий сон, от которого он вот-вот очнется в своей комнате в Норе. Но пробуждения не наступало.       Позже, сквозь туман в голове, он смутно помнил, как Мишель заказала обед, как они о чем-то говорили. А потом ее руки снова потянули его к себе, и начался новый круг. Она открывала перед ним двери в извилистые коридоры телесных ощущений, ведя его за руку, как послушного ученика (или пленника) по лабиринту, где каждый поворот глушил мысль и притуплял боль.       Из номера Мишель Рон вышел поздно вечером, когда сумерки уже густели на улицах. А на следующее утро, не сказав ни слова ни Кингсли, ни матери, ни самому себе в оправдание, он пришел в Министерство и написал заявление об уходе из отдела мракоборцев.