Глава 30. Пора возвращаться

       Когда гости поднялись со своих мест, стулья тут же исчезли, освобождая место под танцпол, а столики вдоль стен заполнились напитками и закусками. Гермиона с Полумной разместились за одним из них, и к ним почти сразу присоединился Невилл. Гермиона поискала глазами Рона и увидела его сидящим на другом конце зала за столиком с Мишель, миссис Уизли, Перси и Чарли. Мишель что-то рассказывала миссис Уизли, очаровательно улыбаясь. Рон сидел рядом, тоже с улыбкой, и выглядел вполне довольным.       После череды тостов и поздравлений начались танцы. К Гермионе то и дело подходили молодые люди с приглашениями, но каждый раз она вежливо, но твердо отказывалась — ей совсем не хотелось танцевать. За их столиком Невилл отчаянно флиртовал с Полумной, но та, кажется, не замечала этих его попыток вывести их отношения из категории дружеских.       Гермиона решила не мешать Невиллу с Полумной и отправилась к другим знакомым — тем, кого не видела почти три года. Все искренне радовались ее появлению, осыпали вопросами и сокрушались, почему она так надолго пропала. Хагрид, прослезившись, сжал ее в объятиях с такой силой, что кости затрещали — казалось, еще чуть-чуть, и он переломает ей ребра.       Но с каждым часом, приближавшим ее рейс, паника нарастала, сжимая сердце холодной, цепкой рукой. Она ловила себя на мысли, что считает минуты до отъезда — и одновременно безнадежно хочет их остановить.       Рон за всю свадьбу, кажется, больше ни разу не взглянул в ее сторону. За своим столиком он явно прекрасно проводил время — постоянно улыбался, а порой и вовсе взрывался громким, беззаботным хохотом над чьими-то шутками. Он танцевал только с Мишель, и со стороны они выглядели идеальной парой — гармоничной, счастливой и прочной, как будто так и было всегда.       Когда вечером Рон поднялся, чтобы произнести речь шафера, в зале повисла тишина. Он говорил легко и остроумно — вспоминал, как впервые увидел Гарри в купе «Хогвартс-экспресса», их школьные проделки и совместные шалости. Зал то и дело взрывался смехом. Но за этими веселыми историями, которые знали все, словно тень, стояло другое — то, о чем Рон не сказал ни слова. Все в этом зале понимали: за каждым упомянутым смешным эпизодом стояла еще дюжина непроговоренных, страшных, которые и сплели их дружбу крепче любой магии. Рон обошел эти моменты стороной, и это невысказанное незримо витало в воздухе.       Его речь была светлым тостом о юности, из которой были начисто вырезаны все тени войны. Заключительные слова Рон произнес, глядя прямо на Гарри:       — Я бы хотел сказать: «Добро пожаловать в нашу семью, Гарри». Но ты и так давно стал ее частью. Поэтому я просто счастлив, что теперь мы родственники официально!       Искренние слова сорвали шквал аплодисментов. Гарри, не скрывая улыбки, шагнул вперед, и друзья крепко обнялись — этот простой жест значил куда больше, чем любые произнесенные речи.       Когда внутреннее напряжение достигло предела, Гермиона бесшумно выскользнула в уборную. Ее разум, перегруженный событиями последних дней, отказывался справляться. В кабинке она впервые за весь день позволила слезам подступить к векам. Полноценно выплакаться сейчас она не могла — только сжать кулаки и дышать, прерывисто и глубоко, уговаривая себя потерпеть до отъезда. Она доберется до своей одинокой квартиры в Австралии, где можно будет, наконец, сорвать все маски и дать волю чувствам. Загадывать дальше она просто себе запретила — сейчас это значило бы сойти с ума.       Гермиона устало провела ладонями по лицу, смахивая остатки влаги с ресниц, и потянулась к ручке кабинки. В этот момент в туалет ворвались обрывки музыки и смеха, а следом за ними чьи-то шаги.       — Мишель, это женский туалет, если ты хочешь поговорить, то давай поднимемся на второй этаж, — произнес мужской голос, и Гермиона поняла, что это говорит Рон. Она замерла в кабинке, боясь даже дышать.       — Мне нужно большое зеркало, — ответила Мишель. — И это не займет много времени.       — Что ты хотела узнать? — голос Рона звучал отрешенно и беэмоционально, таким Гермиона его не слышала никогда. Сейчас казалось невероятным, что это именно они счастливо кружились в объятьях друг друга весь вечер.       — Почему поставки вина в Эдинбурге не растут? — вопрос прозвучал жестко. Так обычно общалась миссис Кэррингтон с Гермионой и Стейси, когда была особенно не в духе.       — Мы поставляем вино там в четыре паба, и закупаются они стабильно.       — Да, как и полгода назад, мы поставляли в четыре паба. Рон, ты знаешь, что стабильность — это не мое. Мне нужна прогрессия.       — Ты серьезно сейчас здесь собираешься это обсуждать? — в голосе послышалась усталая раздраженность.       — Нет, но на следующей неделе ты явишься в Париж, в офис моей редакции, и мы это обсудим, — тон Мишель давал понять, что она не потерпит сейчас неповиновения.       — Мишель, в Эдинбурге всего семь магических пабов и ни в одном из них не продавали вино до этого! В Шотландии пьют виски и пиво. Да я совершил невозможное, договорившись о поставках вина туда! — сейчас в тоне Рона от отрешенности не осталось и следа, он дрожал от негодования.       — На следующей неделе обсудим, — резко оборвала его Мишель. А затем внезапно спросила: — Что у тебя было с ней?       — С кем? — вопрос прозвучал напряженно.       — Не прикидывайся дурачком. С Гермионой!       — С чего ты это вообще взяла?       — У алтаря она на тебя смотрела, как раненый олененок, — слова Мишель прозвучали язвительно.       Гермиона в ужасе зажала рот ладонью. Неужели она действительно в тот момент выглядела такой жалкой?       — У нас ничего не было. Я вообще ее увидел впервые сегодня.       Тон был безупречен — ровный, честный, без тени сомнения. Если бы Гермиона не была той самой «ней», она бы точно поверила.       — Да? Тогда странно. Обычно я не ошибаюсь в таких вещах, — с сомнением в голосе ответила Мишель.       — Это все, что ты хотела мне сказать? — будто скучающе спросил Рон.       — Да, mon amour. На следующей неделе жду тебя у себя.       Гермиона застыла, слушая, как шаги удаляются, а за ними с глухим стуком захлопывается дверь. Она простояла в кабинке еще несколько минут, прижав ладони к груди, как будто могла удержать рвущееся наружу сердце. Когда пульсация в висках чуть утихла, она осторожно вышла в зал.       Едва оказавшись опять в веселящейся толпе, окутанная громкой музыкой и приглушенным светом, она поняла, что не способна больше здесь находиться. Быстро схватив свою сумочку и подарок, она подошла к Гарри с Джинни. Лица их светились восторженной радостью, когда Гермиона вручала свой подарок и еще раз поздравляла. Они настойчиво звали ее приехать еще раз летом уже с мужем и совершенно не хотели слышать отказов. Гермиона, догадавшись, что сейчас от них не сможет отделаться, если не пообещает этого, начала с жаром соглашаться. Еще одно последнее объятие, и она направилась на второй этаж. В комнатку, где сможет переодеться и отправиться в аэропорт.       Гермиона знала, что миссис Уизли не простит ей отъезд без прощания, но подойти сейчас к их столику у нее не было ни физических, ни моральных сил. Бросив в ту сторону короткий взгляд, она увидела, что они все вместе над чем-то смеются, и, резко развернувшись, зашагала наверх.       Она быстро сняла платье и натянула толстовку и джинсы, сменила босоножки на кроссовки. Волосы собрала в высокий хвост и, небрежно затолкав свое платье в сумочку, собиралась трансгрессировать, когда внезапно дверь распахнулась и на пороге появился Рон.       — Ты все-таки собралась удрать, не поговорив? — голос его был взволнованным, и в нем не было больше и следа той отрешенности, как при общении с Мишель.       При виде Рона в Гермионе вспыхнула целая гамма гремучих чувств, объяснить которые она сейчас бы не смогла. Здесь были и гнев, и обида, и какая-то предательская тяга к нему. И эта вспышка стала той последней искрой, спалившей тонкую нить, за которую цеплялась ее выдержка.       Гермиона молчала, не способная произнести хоть что-то. Она пыталась собрать в себе остатки сил, чтобы сейчас же трансгрессировать, и Рон, словно прочитав ее мысли, схватил за руку:       — Зачем ты соврала, что замужем?       — Я не врала, — устало покачала она головой. Голос звучал глухо, словно не принадлежал ей.       — Гермиона, я знаю, что случившееся вчера вечером у тебя… было впервые… Тогда что у тебя за брак?       Надо сказать, что он ошибся, что ему показалось, — твердила ее гордость. Он ведь сам просто развлекся с ней… Но сил врать больше не было, а сказать правду она физически не могла.       — Пусти меня, — тихо прошептала Гермиона, не в силах больше сдерживать в себе эмоции. Она готова была сейчас трансгрессировать хоть в чащу леса, лишь бы остаться одной и дать, наконец, волю слезам.       — Пока ты не поговоришь со мной, я тебя не отпущу, — упрямо ответил Рон и лишь крепче сжал ее запястье.       — Рон, ты получил, что хотел! Чего еще ты от меня хочешь? — Гермиону начало трясти, и голос ее начал повышаться с каждым произнесенным ею словом. — К чему эти вопросы? Я не могла бы тебе всего рассказать даже, если бы хотела!       — Гермиона, у тебя что-то случилось? — Рон встревоженно всматривался в ее лицо. — Тебе нужна помощь?       Она сделала еще одну попытку вырвать руку, но та оказалась такой слабой, что, наверно, даже Рон ее не ощутил. Его ладонь крепко сжимала ее кисть, не давая ни единого шанса освободиться. Гермиона издала судорожный всхлип и поняла, что больше не может этого всего вынести. Рыдания удушающей волной подступили к горлу, и неожиданно даже для самой себя она прижалась лицом к груди Рона и разрыдалась.       Она почувствовала, как сначала напряглось его тело, но уже через несколько секунд его сильные руки прижали ее к себе как можно крепче, будто стремясь закрыть от всех угроз.       — Гермиона, ты пугаешь меня! — в шепоте Рона послышалась паника. — Прошу, скажи, что мне сделать?       Но Гермиона только продолжала рыдать, не способная ответить ему. Она изо всех сил пыталась взять себя в руки и успокоиться, но стресс, в котором она пребывала последние дни, оказался такой силы, что справиться с ним у нее уже не получалось. Рон продолжал что-то спрашивать, но она даже не пыталась слушать. И как бы странно это ни было, сейчас, в его объятьях, она как будто черпала силы, чтобы продолжить борьбу за свою свободу от чар Нортона.       Наконец рыдания стали реже, превратившись в прерывистые всхлипывания. Набравшись сил, она медленно отстранилась. На груди его рубашки осталось мокрое, темное пятно — смесь слез и размазанной туши.       — Я никуда тебя не отпущу, — твердо сказал Рон, заглядывая ей в глаза.       — Прости за эту истерику. Я не должна была себя так вести… Просто устала…       В ее голосе звучала странная опустошенность. Огромный нарыв, копившийся неделями, наконец лопнул, принеся лишь краткое, обманчивое облегчение. Глубокая рана никуда не делась.       — Гермиона, что с тобой? — в голосе Рона все еще звенела растерянность и неподдельный страх.       — Ничего. Все в порядке.       Она отстранилась, собрав остатки достоинства.       — Я тебя не отпущу! — он опять схватил ее за руку.       Но в этот момент из коридора раздался голос Перси. Рон на секунду отвлекся, его хватка ослабла, и этого мгновения хватило. Не произнеся больше ни слова, Гермиона резко вывернулась и, не дав себе опомниться, трансгрессировала.       А позже, в гулком салоне самолета, она смотрела, как земля уходит вниз, увозя ее в единственное, что у нее осталось — в леденящую душу неизвестность.