Глава 32. Приношение в жертву

      Нортон остановил машину и, повернувшись к Гермионе, с каменным лицом отдал очередной приказ:       — Ты будешь делать все, что прикажу я и все, что прикажет вождь Барадха.       Волна магической энергии пронзила Гермиону, поселив ужас в ее душе, и словно в зеркале, в глубине синих глаз Нортона, она увидела тот же самый ужас.       — Выходи из машины, — бросил он, с трудом выбираясь с водительского сиденья. — И следуй за мной.       Гермиона, не в силах противиться, пошла за Нортоном, который хромал сильнее обычного. Он уже наваливаля всем весом на трость, которая вязла в песке.       Впереди виднелся большой костер, а вокруг него собралось множество людей. Подойдя ближе, она разглядела, что это племя аборигенов — мужчины, женщины, дети. Они стояли вокруг огня, полураздетые, почти все лишь в набедренных повязках. Их чернокожие тела были обильно разукрашены рунами, нанесенными белой краской. «Наверное, у костра очень жарко», — мелькнуло в голове Гермионы, — Иначе как они не мерзнут на открытом воздухе? Ночью температура не поднималась выше пяти градусов.       Ее внезапно пронзила страшная мысль, что этот костер разожгли для нее. И вопреки приказу Нортона, она на мгновение замерла. Но уже через несколько секунд тело само продолжило движение безмолвной тенью за ним.       Они уже чувствовали жар от пламени, и Гермиона отчетливо различала лица аборигенов. Они смотрели на пришельцев, словно каменные изваяния, и лишь глаза выдавали в них живых людей.       Нортон и Гермиона прошли мимо костра и остановились перед возвышением из плотно сплетенных сухих веток. На нем в позе лотоса восседал косматый индеец. Его тело было покрыто рунами больше всех. Он курил очень длинную трубку, дым от которой издавал сладковатый запах. У вождя был невероятно широкий нос и взлохмаченные, торчащие во все стороны полуседые волосы. Определить его возраст было невозможно: на вид ему было и сорок, и семьдесят.       Нортон застыл перед ним в молчании, и лишь треск костра нарушал тишину этой ночи.       — Ты пришел, — наконец произнес абориген с сильным акцентом.       — Я пришел, вождь Барадха, чтобы отдать тебе долг, — ответил Нортон, и дрожь в голосе выдавала его сильное волнение.       — Нет. Ты пришел вылечить свою рану.       — Я ошибся и пришел исправить ошибку.       — Исправить? Ты думаешь, ее можно исправить?       — Ты сам назвал мне условия! Я выполнил их все!       — В прошлые два раза ты говорил мне то же самое.       — Сейчас все иначе.       Абориген перевел взгляд на Гермиону и долго, не мигая, смотрел на нее. Она чувствовала этот взгляд физически — словно порыв ветра пронесся внутри, хотя, возможно, это было лишь нервное напряжение.       — Она не под заклятием, — заговорил Барадха, снова глядя на Нортона.       — Нет, она здесь по своей воле, — солгал Нортон, и тон его стал увереннее.       «Это не так!» — хотелось крикнуть Гермионе, но перебороть силу чар она не могла.       Барадха что-то произнес на своем языке женщине с обнаженной грудью, стоявшей рядом, и та поспешно удалилась.       — Садитесь к костру, — пригласил вождь и сам спустился со своего постамента, усаживаясь рядом с Нортоном.       Им пришлось сесть прямо на песок, но огонь нагрел его так, что он был почти горячим.       Женщина поднесла каждому по деревянной плошке с каким-то травяным отваром.       — Пейте! — приказал Барадха и первым приложился к чаше.       Гермиона дрожащими руками приняла плошку и послушно сделала глоток. Вкус оказался горьким и терпким.       Нортон бросил на нее обеспокоенный взгляд, но не проронив ни слова, тоже начал пить.       То, что это был не просто напиток, Гермионе стало ясно с первого глотка. Как только горечь достигла желудка, сердцебиение вернулось в норму, а из души ушли страх и отчаяние. Теперь окружающая обстановка казалась ей нормальной и обыденной. Ее больше не пугал ни огромный костер, ни люди вокруг.       Она снова поднесла плошку ко рту и сделала второй глоток. Он расслабил ее тело. Руки перестали дрожать, из мышц ушло напряжение.       Гермиона пила отвар крошечными глотками, а Нортон и Барадха продолжили беседу.       — Ты так ничего и не понял, белый человек, — печально качал головой вождь.       — Я понял все! Я сделал все, как ты говорил! Это моя законная жена, которой я не касался. Я отдаю ее тебе взамен Калилы в день лунного затмения. Она пойдет к тебе по доброй воле и будет служить беспрекословно!       — Но ты опять забыл самое главное. Ты отнял у меня любимую жену, а отдаешь нелюбимую.       — Неправда! Я люблю ее! Люблю уже больше года! Потому так долго меня и не было — я искал любовь! — голос Нортона звучал взволнованно и страстно.       Если бы Гермиона сейчас была способна удивляться, эти слова потрясли бы ее. Но под действием отвара ничто не могло ее поразить.       — Я вижу твое сердце, Нортон. То, что ты называешь любовью, — это лишь похоть. Но и я ошибся тогда. Я был молод, как и ты. Я потребовал невозможного. Я не понимал, что ты просто не способен любить. Ты умен и хитер, но в сердце твоем нет доброты. Я думал, что боль научит тебя, но ошибся.       — У нас был уговор, и я выполнил свою часть! Теперь твоя очередь! — по тому, как горячо отвечал Нортон, Гермиона понимала — на него отвар действует иначе.       — Боль дана тебе для обучения, но ты ничему не научился, — Барадха допил свой отвар и поставил плошку рядом.       — О, я научился! Я научился улыбаться, когда дикая боль разъедает меня изнутри! Я научился засыпать, когда внутренности горят огнем! Я научился работать, когда кости будто ломаются каждую секунду! — Нортон уже кричал в исступлении, и пламя отражалось в его почерневших глазах.       — Это ведь всего лишь тело, — спокойно ответил вождь.       Нортон, опомнившись, опустил голову и заискивающим тоном продолжил:       — Прошу, исполни данное слово и исцели меня.       — Пей свой настой и полюбуйся огнем. Ночь длинна и прекрасна, не спеши. Все успеем. — Вождь снова затянулся трубкой и перевел взгляд на костер.       Гермиона уже выпила больше половины отвара, когда голос Барадхи зазвучал у нее в голове:       Ты здесь действительно по своей воле?       Она перевела взгляд на вождя, но тот безмятежно курил, любуясь пламенем.       Нет, он сковал меня обрядом, и теперь я подчиняюсь его приказам, — губы Гермионы были сомкнуты, парализованные приказом, но Барадха говорил не с телом, а с ее разумом.       Пей отвар, — снова услышала она мысленно.       Нанесите мне руну, снимающую чары! — безмолвно взмолилась Гермиона.       Глупые белые люди, вы не знаете, о чем просите. За любую помощь надо платить, и эта руна имеет высокую цену. Она не нужна тебе. Пей отвар.       И Гермиона беспрекословно снова поднесла плошку к губам. Этот ответ должен был ее расстроить, но сейчас она была не способна ни на какие чувства.       Тело ее полностью расслабилось. Такой легкости она не испытывала никогда в жизни. В душе царила полная безмятежность.       — Ты не выполнил свою часть сделки, умный белый человек, — заговорил Барадха уже вслух, обращаясь к Нортону. — Но я требовал невозможного. Поэтому я все же исполню обещание и избавлю тебя от страданий. Ответь в последний раз: ты действительно оставишь эту девочку мне?       — Да! ДА! — прокричал Нортон, и в глазах его снова заплясало отражение пламени.       — Хорошо.       Барадха снова обратился к женщине, подававшей отвар, на своем языке, и та ушла в темноту пустыни. Вождь же повернулся к Нортону и Гермионе.       — Вы живете на нашей священной земле уже двести лет, но так ничему и не научились. Вы не слышите природу. Вы слышите только себя. Дайте мне ваши ветки!       Гермиона не поняла, что он имеет в виду, пока Нортон не достал свою волшебную палочку. Вслед за ним она тоже протянула уже свою.       Вождь брезгливо взял обе и бросил их в костер. Нортон ахнул, и даже в усыпленной душе Гермионы на мгновение шевельнулась тревога.       — Кто вы теперь без ваших веток? — продолжил Барадха, победоносно глядя на потрясенное лицо мистера Брадберри. — Никто!       В этот момент женщина поднесла еще одну плошку с белой краской. Барадха, окунув в нее палец, начертал руну прямо на лбу Нортона.       Тот замер на несколько секунд, а затем медленно начал подниматься. Движения его были еще аккуратны, но на лице расплывалась счастливая улыбка. Наконец он встал в полный рост и сделал несколько неуверенных шагов. И неожиданно залился громким, почти истерическим смехом. Он хохотал, сгибаясь пополам и задыхаясь. Придя в себя, он уверенно прошелся вдоль костра, ускоряя шаг, а затем и вовсе побежал в темноту.       — Прощай, Барадха! — прокричал он издалека, и Гермиона увидела, как вдали зажглись и стали удаляться фары машины.       — Прощай, бессердечный белый человек, — проговорил Барадха, а затем, повернувшись к Гермионе, снова продолжил безмолвную беседу:       Знаешь ли ты, за что прокляла его природа?       Нет, — мысленно ответила Гермиона.       Он совершил жестокий поступок, который привел к самому страшному злодеянию. И сделал это из чувства превосходства над нами, желая просто повеселиться. Ты такая же, как он?       Нет, я не такая.       Может, и не совсем, но похожая. Я слышал, как заплакало твое сердце, когда сгорела твоя ветка. Ты не чувствуешь этого сейчас из-за отвара, но оно горько рыдает у тебя внутри. Ты не хочешь быть никем, а значит, ты такая же, как все магические люди. Вы пришли на нашу землю и начали убивать наш народ. Вы согнали нас, как скот, за забор и назвали это резервацией. Вы крадете наши священные предметы и заставляете жить по вашим правилам. Мы приняли вас как гостей, а вы в ответ осквернили наш дом.       Гермиона слышала и понимала слова, но уже ничего не чувствовала. Она с трудом вспоминала, кто она. Она помнила, что она Гермиона Грейнджер, но это имя стало для нее просто набором букв. В этот миг она была и сухой песчинкой, и дождевой каплей, искрой костра и далекой холодной звездой, порывом ветра и морской волной. Она ощущала себя всем и повсюду, для нее не было пространства и времени, она была способна обнять всю землю — крошечный шарик в ее сознании.       Пустая плошка давно выпала из ее рук, а сама она лежала на песке, не ощущая этого. Она больше не чувствовала, что у нее есть тело. Она видела, как луна начала медленно исчезать за наползающим на нее темным диском, и все племя пришло в движение.       Аборигены плясали у костра свои дикие, первобытные танцы, и их разрисованные лица смазанными пятнами мелькали перед Гермионой. Пляска длилась все время затмения, а затем все резко замерли, и Гермиона снова услышала голос Барадхи.       Нам пора уходить на туманную землю. Этот отвар парализует твое тело на несколько дней, но без него я не поговорил бы с тобой. Все имеет свою цену, и ты должна заплатить свою. Я знаю, что здесь на сотню миль не будет ни души, но если ты нужна вселенной — ты будешь спасена. Теперь ты в ее воле. Если ты способна любить, то будешь жить. Прощай, доверчивая магическая девочка.       Уже светало. Гермиона увидела, как воздух задрожал и зарябил, словно ветер прошелся по водной глади, и аборигены один за другим начали исчезать в этой ряби. Вождь Барадха шагнул туда последним, и рябь пропала, уступив место прозрачному утреннему воздуху.       Костер давно догорел, но Гермиона не чувствовала ни холода, ни сырости. Существовало лишь ее сознание, заполнившее вселенную, и было неважно, будет ли жить ее тело. Глаза Гермионы закрылись в полном принятии неизбежного.       Казалось, прошла тысяча лет, а может, одно мгновение, но смерть все не приходила. Вместо этого Гермиона начала ощущать тяжесть собственного тела, и хоть она все еще не могла пошевелиться, она стала чувствовать свою плоть. Сознание вернулось в рамки физической оболочки, и понимание близкой смерти уже не казалось правильным. Но сделать она по-прежнему ничего не могла — разум проснулся, а тело оставалось глухим и неподвижным.       К ней медленно возвращалась способность мыслить как человек, а не как сверхразум. Она осознала, что спасать ее некому, даже если бы она смогла встать. Волшебной палочки больше не было, сил на трансгрессию не хватило бы. Может, даже к лучшему, что она не чувствует тела — так смерть будет не такой мучительной.       Гермиона мысленно окинула взглядом свой короткий жизненный путь и поняла, что он не был напрасным. Она была хорошей дочерью, и родители гордились ею. Она была верным другом и отважным борцом со злом. Да, она много плакала, но и радости в ее жизни хватало. Это была хорошая жизнь, и ей стоило быть благодарной судьбе.       Очень медленно к ней начали возвращаться физические ощущения. Она чувствовала, что лежит на жестком, холодном песке, а промозглый ветер пробирает до костей. Гермиона не знала, сколько времени провела в пустыне. Она все еще не могла двигаться, а может, уже утратила эту способность от истощения. Она ощущала ледяной холод и невыносимую жажду. Как жаль, что чувства вернулись, — надеяться на легкую смерть больше не приходилось.       От безысходности Гермиона начала вспоминать самые светлые моменты своей жизни, пытаясь сбежать в мир грез от жестокой реальности.       Разум рисовал перед ней гостиную Гриффиндора. За окном — поздний зимний вечер. На улице завывала метель, колючие снежинки бились в стекла. Но в гостиной было тепло и уютно. Жарко пылал камин, а Живоглот комочком свернулся у ее ног. Кажется, это пятый курс. Гарри обсуждал с близнецами очередное занятие Отряда Дамблдора, а Гермиона делала вид, что пишет конспект по истории магии. На самом деле, она давно закончила свою домашнюю работу, а сейчас выполняла за Рона задание по зельеварению. Он сам пыхтел за столиком у окна, пытаясь рассчитать дозу яда для уничтожения паразитических червей. Но Гермиона не признается, что делает его работу — пусть сначала сам попробует разобраться.       — Гермиона, проверь, правильно ли я все рассчитал, — медленно подошел к ней Рон, протягивая испещренный пометками пергамент.       Гермиона взяла листок и сверила со своим решением.       — Нет, у тебя ошибка, — почти сразу вернула она ему работу.       — Ты даже не проверила! Как ты могла так быстро все посчитать? У тебя же другое задание!       Гермиона не призналась, что уже сделала и его тоже, и лишь загадочно улыбнулась.       — Все, я не знаю, как это решать! Я хочу спать! — Рон швырнул пергамент на стол и плюхнулся на стул, обхватив голову руками. — Завтра у меня будет очередная отработка у Снейпа за несделанную домашку.       Да, уже поздно. Он точно не успеет все переделать. Сердце Гермионы сжалось от жалости, и, хотя она не любила давать просто списывать, она все же повернулась к нему:       — Рон, подойди ко мне!       Рон вскинул голову и с надеждой в глазах приблизился. Сейчас он, как обычно, рассыпется в благодарностях, и Гермиона уже приготовилась прочесть ему нотацию о том, что задания нужно делать заранее, а не перед сном. Но вместо благодарности она услышала совсем другое:       — Гермиона, что с тобой? Гермиона?! — голос Рона был испуганным, почти паническим.       Странно, он должен радоваться. Что-то не так.       — Гермиона, ты слышишь меня?       Гермиона почувствовала, как чьи-то сильные руки осторожно поднимают ее и переносят с помощью трансгрессии. Все тело сжало, словно в тисках, и, не в силах больше выдерживать это давление, она потеряла сознание, провалившись в бездну.