Глава 5. Игра в доверие

      Следующие несколько дней Гермиона старалась как можно реже видеться с Роном. Она не стала перестраивать свой организм под местный часовой пояс, поэтому спала преимущественно днем и просыпалась только к вечеру. Последние четыре месяца она мечтала о восьмичасовом непрерывном сне, но сейчас это ей не приносило радости.       Уже через пару дней такой затворнической жизни ей стало невыносимо тоскливо. Гермиона перебрала в голове всевозможные планы побега, но все они требовали использования магии. А генерировать магию она умела только через волшебную палочку.        Гермиона, конечно, знала, что древние сильнейшие колдуны умели обходиться без магических атрибутов, но она на это не была способна. Правда, один раз она все же попыталась дать выход магии без палочки, и даже лампочка в ее комнате начала подозрительно трещать, но при этом у нее так начала болеть голова, что, испугавшись навредить самой себе, она прекратила эти попытки.       После пары дней обдумывания разных вариантов своего освобождения Гермиона пришла к выводу, что, только заполучив волшебную палочку Рона, она сможет покинуть это место.       Она начала тайком собирать информацию о его действиях в доме. Судя по всему, Рон тоже спал до обеда, а потом куда-то уходил и возвращался поздно ночью. Принимал душ и уходил на террасу, где сидел по паре часов, а затем отправлялся в свою комнату.       Гермиона не знала, чем он занимается ночами в своем дворе — этого ей не было видно из окна спальни. Она угадывала его присутствие там по вспыхивающему огоньку света. Сама же она старалась погасить свет в своей комнате, чтобы не выдать, что тоже бодрствует.       Гермиона даже опустилась до того, что начала подсматривать за Роном в замочную скважину из своей комнаты.       Так она узнала, что, возвращаясь ночью, он поднимается в свою комнату с палочкой в кармане, но через пару минут выходит оттуда уже без нее, затем закрывает комнату на ключ и идет на террасу.       Гермиона поставила себе цель добыть палочку чего бы ей это ни стоило, а для этого ей нужно было вернуть доверие Рона. Конечно, она понимала, что после всего сказанного ею в его адрес это будет сделать очень сложно, но она твердо настроилась на борьбу.       За это время они лишь дважды столкнулись в доме. В первый раз это случилось на третий день ее плена. Был ранний вечер. Гермиона мыла посуду после того, как приготовила обед, и в этот момент была уверена, что в доме никого нет. Поэтому внезапно раздавшийся голос Рона у нее за спиной заставил ее вздрогнуть.       — Можешь не мыть посуду. Я это сделаю быстрее, — помахал он палочкой. Было заметно, что он только проснулся и выглядел неважно — под глазами лежали темные тени, лицо осунулось.       Гермиона ничего не ответила. Просто поставила недомытую тарелку в раковину и вышла из кухни. В тот момент она еще лелеяла надежду, что сумеет сбежать, полагаясь только на свои силы.       Второй раз они столкнулись, когда она выходила после душа, а Рон в этот момент поднимался по лестнице в свою комнату, откуда-то вернувшись. Он держал в руке небольшой ключ и замер на верхней ступеньке, когда Гермиона внезапно появилась на пороге ванной. На ней было только полотенце, плотно обхватывающее влажное тело.       — Гермиона, если тебе что-то еще нужно, то ты говори, — хрипло произнес он после секундного замешательства.       Она опять наградила его лишь ледяным молчанием и проследовала в свою комнату с высоко поднятой головой.       Но первую ее просьбу Рон выполнил. В тот же день, когда Гермиона звонила маме, она нашла в ванной стопку нижнего белья, пачку тампонов и небольшие наручные часы. Увидев эти вещи, ее щеки обжег жаркий румянец, но каким-то удивительным образом с размером белья Рон угадал. Часы она надевать не стала, опасаясь, что они могут быть заколдованы или вообще прокляты. Но с их появлением Гермионе стало немного спокойнее — теперь она могла контролировать хотя бы время.       Проведя почти неделю в взаперти, Гермиона осознала, что напрасно отталкивала Рона от себя. За эти дни он ни разу не проявил ни агрессии, ни злости по отношению к ней, но в ее внезапное дружелюбие уже вряд ли поверит…       Сегодня вечером она наконец собралась с силами и решилась действовать. Она дождалась, пока Рон вернется домой и, как обычно, устроится на террасе. Надев свой голубой сарафан, Гермиона впервые, хотя и не без внутреннего сопротивления, застегнула на руке подаренные часы. Она подумала, что, возможно, Рону будет приятно видеть, что она носит его подарок. Хотя, кто вообще знает, что чувствует он теперь? Еще год назад она так самоуверенно верила в его любовь, а сейчас не имеет ни малейшего понятия, что скрывается за этим пустым взглядом…       Часы были красивые. Корпус был золотистого цвета, а, возможно, это было и настоящее золото. На циферблате причудливо изгибались цифры, а в центре, где соединялись изящные стрелки, находился сверкающий янтарный камешек в форме сердца. Этот камень менял свой цвет в зависимости от освещения. Днем он был желто-розовым, как зарождающаяся заря ранним утром, а ночью становился ярко-оранжевым, как пылающий закат летним вечером.       Застегнув кирпичного цвета ремешок на запястье, Гермиона ничего не почувствовала. Это ее немного успокоило — кажется, магического воздействия не было. Спустившись вниз, она увидела Рона через стеклянную дверь: он сидел на террасе со стаканом огневиски, а на маленьком столике рядом стояла открытая бутылка.       Эта картина не стала для Гермионы неожиданностью — она была к ней готова. Да и план ее строился на предположении, что Рон проводит вечера за алкоголем. И все же внутри возникло неприятное чувство, словно холодная иголка коснулась души. С тяжелым вздохом она постаралась подавить его и, взяв себя в руки, направилась на кухню. Там она достала бутылку вина, купленную ею еще год назад, и один бокал, после чего решительно вышла во двор.       Рон резко обернулся на звук открывшейся двери, и Гермиона приветственно помахала ему бутылкой.       — Не против, если я составлю тебе компанию? — как можно дружелюбнее спросила она. Рон подозрительно сощурил глаза, но после минутной паузы ответил:       — Не против, но, пожалуйста, не это вино.       — Вообще-то, это я его покупала, — тут же вскинулась Гермиона, едва не забыв, что она здесь не для того, чтобы ссориться.       — В курсе. Именно поэтому. Выбери любую здесь, — Рон указал на составленные друг на друге ящики с вином Мишель.       — Хорошо, — быстро опомнившись, согласилась Гермиона.       Она отнесла вино обратно на кухню и, вернувшись, потянулась к верхнему ящику.       — Бери красное, — услышала она голос Рона. — Оно легче. И не будет похмелья.       — Надеюсь, оно не отравлено? — с опаской спросила Гермиона, вчитываясь в этикетку.       — Нет, — криво усмехнулся Рон.       — Закрыто, не поможешь? — Гермиона с невинным видом протянула ему бутылку.       — У меня нет палочки. Но там все просто — проведи пальцем три круга по горлышку.       Гермиона послушно повторила эти движения, и пробка сама вылетела из бутылки.       — Хм, удобно, — пробормотала она, наливая вино себе в бокал. При этом она отметила, что кое-что уже выяснила. Палочки при Роне нет — значит, она в комнате, а у него с собой только ключ. Пора приступать к плану. Он у Гермионы был очень простой, до безумия наивный и шаткий — попытаться напоить его до беспамятства, вытащить ключ и завладеть его палочкой. Другого выхода она не видела. А если это не получится сегодня, то хотя бы попытаться наладить с ним отношения и повторить намеченный план в другой день.       Она поднесла бокал ко рту и сделала маленький глоток. Вино оказалось настолько вкусным, что она не сдержала восторженный возглас.       — Ммм, это вкусно! — удивленно вскинула она брови и сделала еще один глоток, уже побольше. Вино было насыщенного виноградного вкуса с множеством оттенков послевкусия. Гермиона различила фруктовые нотки и что-то цветочное, едва уловимое.       — И что тебя заставило снизойти до общения со мной? — делая глоток из своего стакана, спросил Рон.       — Мне скучно, — произнесла она заготовленную фразу.       — Хочешь, куплю тебе какие-нибудь книги? — предложил Рон.       — Возможно. Я подумаю над списком, — кивнула Гермиона, почти допив бокал.       Она планировала только делать вид, что пьет, но вкус вина был настолько приятным, что она не удержалась.       — Тебе бы надо как-то поливать зелень в своем саду, — попыталась завести разговор на нейтральную тему Гермиона, наливая себе уже второй бокал.       — Через пару месяцев здесь будет опять естественный полив, — откликнулся Рон.       — Что случится через два месяца? — попыталась уточнить Гермиона.       — Все кончится, — угрюмо ответил Рон, допивая огневиски из своего стакана.       Они опять погрузились в ночную тишину, и Гермиона отчаянно искала в своей голове тему для разговора.       — Зачем ты взял управляющего в свой паб? — наконец заговорила она.       — Я и не брал. Мне его… навязали, — слегка поморщившись, мрачно ответил Рон.       — Кто? — уточнила Гермиона, хотя она и догадывалась, кого он имеет в виду.       Но он ничего и не ответил. Лишь выразительно посмотрел на нее и налил себе еще один бокал виски.       «Давай, Рон, пей», — мысленно взмолилась Гермиона и попыталась продолжить явно болезненную для него тему.       — Знаешь, твой управляющий мне показался малоприятным человеком. Когда я пришла, он так отчитывал официантку, что она плакала!       — Поэтому я все еще и хожу туда каждый вечер. Мое присутствие его еще хоть немного сдерживает. И он — причина, почему из старых работников там никого не осталось.       — И от его «услуг» тебе нельзя отказаться?       — Нет, — отрезал Рон, давая понять, что закрывает эту тему.       Они оба пригубили свои бокалы и опять погрузились в молчание. Рон свой стакан отставил на маленький столик и смотрел немигающим взглядом куда-то вдаль, в черноту ночи. Было заметно, что он глубоко погрузился в свои мысли и, возможно, даже забыл о присутствии Гермионы. Она же, наконец, взглянула на него, отбросив всю злость и ненависть, через призму которых видела его с момента своего возвращения в Лондон.       За этот год он немного похудел. Темные круги под глазами теперь, видимо, вообще не исчезали с его лица. Отросшие волосы явно давно не были стрижены, но больше всего изменились его глаза. Раньше, даже в самые тяжелые для него периоды, в них светился огонь — надежды, злости, счастья, печали, любви. Они практически всегда улыбались. Сейчас в них не было ничего. Они были будто неживые…       «Что же они с тобой сделали?» — пронеслось в голове Гермионы, но она тут же постаралась подавить в себе начавшее расти сочувствие. Это был его выбор, а ей он, напротив, выбора не оставил, запирая здесь.       Гермиона сделала еще глоток вина, допивая уже второй бокал. Она так и стояла в паре метров от Рона с бокалом в одной руке и бутылкой в другой. Вино тем временем уже начало свое влияние на ее тело, в которое не поступал алкоголь уже больше года.       Легкость начала разливаться по ее мышцам, и нервное напряжение, в котором она находилась все последние дни, постепенно начало спадать. Она наполнила третий бокал, мысленно отмечая, что он уже явно лишний, но вкус этого вина и то, как он действует сейчас на нее, не давали Гермионе остановиться. Мысленно уже махнув рукой на свой план, она просто решила наконец расслабиться.       — Почему ты раньше меня им не угощал? — вырвалось у Гермионы, когда она пригубила третий бокал. — Это так вкусно!       — Не знаю. Боялся, что тебе будет неприятно пить вино… Мишель, — на этом имени он осекся.       — Что с ней случилось? — спросила Гермиона, не успев подумать.       — С ней… — Рон замолчал, но через минуту продолжил немного с вызовом. — Ну ты же сама все знаешь! Тебе, наверняка, рассказал Гарри.       — То, что сказал Гарри, совсем не похоже на то, что была способна сделать Мишель…       — Не… не сейчас, ладно? — ответил Рон, опустив голову. И в этот момент в его голосе было столько боли и страдания, что это потрясло Гермиону до глубины души. На ее глазах он потерял своего брата и отца, но никогда он не был настолько несчастен…       И одновременно в Гермионе вспыхнуло два чувства. Она абсолютно точно знала, что ни одно из них не должна испытывать, но они были такой силы, что она не была способна уже справиться с ними. Это были сострадание и ревность. Сострадание к той боли, которую так очевидно сейчас испытывает Рон, и ревность, что эти чувства он испытывает к другой девушке.       Гермиона, стремясь заглушить в себе бурю эмоций, залпом допила третий бокал и вновь наполнила его, вылив остатки вина. Она подошла к столику, чтобы поставить пустую бутылку, и еще раз взглянула на Рона. Он тоже смотрел на нее взглядом, полным муки, и скорбная морщинка пролегла между его бровей. В эту минуту желание утешить его поднялось в ней с новой силой, хотя, возможно, этому способствовало выпитое вино. Она неосознанно протянула руку и, едва касаясь, провела пальцем по затянувшемуся багровому рубцу на его лбу.       Рон дернулся от этого прикосновения, будто от удара током. Отшатнувшись, он с испугом глядел на нее снизу вверх.       — Прости, — пробормотала Гермиона, тут же отдернув руку и отойдя опять на прежнее расстояние. Эта его реакция неприятно удивила ее. Гермиона с тоской подумала, что проиграла еще живой Мишель, а перед мертвой у нее, видимо, нет уже вообще никаких шансов. Но это и хорошо. Она ни с кем и не собиралась конкурировать.       Она запрокинула голову, устремясь взглядом к миллиону крошечных звездочек, рассыпанных по небу. Теплая летняя ночь ласкала кожу легким ветерком. Год назад они также проводили время на этом дворе, и как же Гермионе было хорошо тогда! Рон был веселым и сильным, он стал в то время для нее самой настоящей опорой, благодаря которой она смогла пережить произошедшее с ней в пустыне. А сейчас это будто тень того человека.       — Прости меня, — неожиданно для самой себя произнесла Гермиона.       — За что? — недоуменно вскинул голову Рон.       — За это, — Гермиона указала на рану на его лбу.       — Не тебе сейчас нужно просить прощения. Я заслужил это, — слегка улыбнувшись одними губами, произнес он.       — Почему ты всегда считаешь, что ты единственный виноват?       — Потому что это правда, — Рон крепко стиснул стакан. — А вот ты никогда не извинялась за подобные вещи.       — Видимо, вино на меня так влияет, — ответила с улыбкой Гермиона.       Она чувствовала, как приятное тепло разливается по ее телу, словно вытесняя из него все негативные эмоции. Правда, все немного плыло перед глазами, но настроение ее намного улучшилось, и делать сейчас хотелось только приятные вещи.       — Еще спасибо за часы. Они очень красивые, — продолжила она.       — Пожалуйста, — немного удивленно пробормотал Рон. — Хотелось, чтобы у тебя осталось что-нибудь на память обо мне.       — Что? — переспросила Гермиона, так как фраза ей абсолютно не понравилась. От нее веяло какой-то безысходностью.       — Ну я же тебе практически никогда ничего не дарил, — будто спохватившись, ответил Рон.       — Мне были не нужны от тебя подарки, — покачала она головой. — Хотя, если сказать по правде, ты много чего не делал из того, что мог бы.       — Это ты о чем? — озадаченно спросил Рон, и впервые в его глазах появилась хоть какая-то заинтересованность.       — Ну, например, ты никогда не приглашал меня на свидания.       — Мы же гуляли с Гарри и Джинни.       — Вот именно. С Гарри и Джинни! Никогда не приглашал меня на танец.       — Гермиона, ты знаешь, я не умею танцевать. И даже профессор МакГонагалл не смогла мне помочь, — уже широко улыбаясь, ответил он.       Гермиона тоже улыбнулась, но не от воспоминаний о нелепом танце с их деканом на четвертом курсе, а от того, что в эту минуту Рон стал похож на себя прежнего.       — Можем исправить, — Гермиона подошла к нему решительным шагом и, поставив пустой бокал на столик, протянула руку. — Я приглашаю тебя на танец, Рональд Уизли.       — Гермиона, ты действительно напилась, — все еще улыбаясь, произнес он.       — Давай. Если уж решил держать меня в плену, то развлекай меня!       — Нет, Гермиона, я не могу, правда… — Рон смотрел на Гермиону молящим взглядом.       Возможно, он блюдет траур по Мишель, — пронзила Гермиону внезапная догадка, и все ее хорошее настроение тут же улетучилось.       — Хорошо, тогда я пойду спать, — сухо бросила она и, немного качнувшись, направилась к двери.       Рон тоже поднялся и пошел вслед за ней. Он шел буквально в нескольких дюймах, и на середине лестницы она не выдержала.       — Почему ты идешь за мной? — зло спросила она, повернувшись к нему лицом. — Боишься, что я свалюсь с лестницы?       — Нет, просто страхую, на всякий случай, — замер на одну ступеньку ниже от нее Рон.       Сейчас их лица были на одном уровне, и Гермиона опять окунулась в его полные боли глаза, и злость ее мгновенно угасла.       — Не так уж я и пьяна, — пробормотала она и, отвернувшись, продолжила подниматься.       На площадке между дверьми их комнат Гермиона услышала голос Рона у себя за спиной:       — Гермиона, ты не пленница и не заключенная. Я, правда, пытаюсь помочь. Хочешь, я вообще уйду отсюда?       — Ты предлагаешь мне остаться здесь одной?       — Нет, продукты я буду привозить. Но тебе же не нравится мое присутствие. Ты избегала меня все эти дни.       — Может, это тебе неприятно находиться со мной в одном пространстве?       — Нет. Мне… приятно… — хрипло ответил Рон.       — Оно и видно. А ты помнишь, как ты меня встретил?       — Я так тебя встретил, потому что испугался…       — Меня?       — За тебя…       — Я ничего не понимаю, — тихо проговорила Гермиона скорее себе, чем Рону.       — Что? — переспросил он, то ли не расслышав ее, то ли прося пояснить сказанное.       — Я тебя не понимаю, — подняла на него глаза Гермиона. — В твоих поступках отсутствует логика. Если тебе нужна помощь, то просто попроси. Гарри готов помочь!       — Никто уже не сможет помочь, — горько усмехнулся Рон.       — Рон, это не так! — воскликнула Гермиона. Она хотела добавить, что тоже готова помочь, но остановила себя.       — Ты меня жалеешь. Гермиона, ты же знаешь, что я ненавижу, когда меня жалеют! — раздраженно ответил Уизли.       — Твоя гордость не дает тебе попросить о помощи?       — Свою гордость я уже давно засунул… Все намного сложнее. А твой приезд только все усложнил еще больше. Вот зачем ты приехала?       У Гермионы не было на это ответа. Это был просто порыв, даже более нелогичный, чем поступки Рона.       — Я не знаю, — честно ответила она, глядя ему в глаза.       — А вообще я рад, что в твоей жизни есть любимый человек. Если тебе нужно позвонить ему, то ты не стесняйся — звони, — каким-то чужим тоном произнес Рон.       — Не нужно, — неопределенно ответила Гермиона.       Это предложение даже почему-то оскорбило ее. Она с тоской посмотрела на бывшего возлюбленного. Ее всегда ранила его ревность, но безразличие оказалось больнее.       Было время, когда в его любви она была уверена, как в непреложной истине, а сейчас он добровольно отдает ее другому мужчине. Как будто сама мысль о ней больше не имела для него никакой ценности. Как будто все, что было между ними — годы дружбы, война, любовь и даже боль — развеялось без следа. И в тот момент, когда в ее голове окончательно укрепилась мысль, что в душе Рона не осталось ни капли любви к ней, он ее поцеловал.       Гермиона даже не успела понять, что происходит, когда его ладони обхватили ее лицо, а губы вдруг прижались к ее губам — жадно, почти отчаянно. Поцелуй был внезапным и в то же время таким ожидаемым, словно они оба давно к этому стремились.       Но удивление длилось лишь мгновение. Уже в следующий миг ее руки сами потянулись к нему, обвили его шею, притянули ближе, требуя большего. Ее тело помнило каждую линию его спины, изгиб плеч, словно оно никогда не забывало, каково это — быть рядом с ним.       Время исчезло. Не было ни прошлого, ни будущего — только он и она, только этот момент, который горел так ярко, что хотелось остаться в нем навсегда.       Когда Рон отстранился, ей показалось, будто что-то очень важное сейчас ускользает от нее навсегда. Не хотелось его отпускать ни на миллиметр.       — Кажется, мы и правда напились, — задыхаясь, произнес он, прижимаясь лбом к ее лбу.       — Плевать, — прошептала Гермиона, опять потянувшись к его губам.       Было ли дело в вине или в силе возбуждения, но Гермиона даже на мгновения будто растворялась в ощущениях, теряя связь с реальностью. Она не помнила, как они оказались в ее комнате. Вот они стоят у ее двери, а уже в следующую минуту она запускает руки под футболку Рона в своей спальне, желая прикоснуться к его телу. А еще через мгновение она осознала себя лежащей на кровати, а Рон нависал над ней с горящими глазами.       — А знаешь, что еще я не делал? — прошептал он в миллиметре от ее губ.       — Что? — сбивчиво и тяжело дыша, спросила Гермиона.       Но Рон ничего не ответил. Вместо этого он провел рукой по ее ноге, задирая сарафан, а сам начал опускаться вниз. Он целовал ее тело через ткань, и места, где касались его губы, начинали гореть огнем. Шея, грудь, живот, и вот уже его губы находятся у ее бедер. Он проложил обжигающую дорожку поцелуев по внутренней стороне бедра и опять вернулся к животу, целуя сквозь ткань трусов его низ.       Лишь в этот момент понимание происходящего в полной мере пришло к Гермионе. Губы Рона сейчас безошибочно угадывали расположение шрама на ее животе, оставленного магловскими акушерами. От него уже осталась лишь тоненькая полоска, и мазь, которую применяла Гермиона, в будущем должна была бесследно удалить его с ее тела, но пока он все еще был заметен. Гермиона испугалась, что Рон может тоже его увидеть и начать задавать вопросы, но, осознав, что темнота комнаты не позволит ему этого сделать, она расслабилась и отдалась во власть ощущений.       Тем временем Рон стянул с нее белье и нежно, почти благоговейно прильнул к нежной коже между ее бедер. Гермиона ахнула, ощутив столь откровенное прикосновение, но уже после первого движения его языка ее рука сама потянулась к его голове, погружаясь пальцами в густые волосы. Она больше не понимала, где заканчивается он и начинается она — все слилось в один безумный, опьяняющий порыв. Казалось, что никогда еще она не теряла так оголтело над собой контроль. Яркие фейерверки наслаждения взрывались внутри нее, и каждая вспышка поднимала ее все выше и выше к пику наслаждения.       Кажется, она несколько раз выкрикнула его имя, достигая вершины блаженства. Рон, как на зов, поднялся к лицу и накрыл ее рот глубоким поцелуем. Когда он наконец отстранился, в комнате все еще было темно. Гермиона не видела его лица, но его глаза сверкали в предрассветной мгле. Он молча провел большим пальцем по ее нижней губе, словно проверяя, не исчезла ли она. А потом резко отстранился, словно обжегшись, и, не говоря ни слова, направился к двери.       — Рон, не уходи! — моляще вскрикнула Гермиона, будто испугавшись его ухода.       — Гермиона, мы не должны… — с какой-то ноткой отчаянности произнес он, осекаясь.       — Пожалуйста…       Рон постоял еще мгновение, вырисовываясь светлым силуэтом в густых сумерках, а затем кинулся опять к Гермионе.       Он расстегнул на ходу ширинку и, не снимая джинс, бросился в ее объятья, сминая длинный сарафан, стремясь скорее соединиться с ней. Гермиона сама подалась ему навстречу, раздвигая ноги. Металлическая молния его джинс больно царапнула бедро, но даже эта боль ей сейчас приносила удовольствие.       Рон вошел резко, сразу на всю длину, заполняя все ее без остатка. Но ее тело было готово к этому. Движения были отчаянными, почти яростными. Он погрузился так глубоко, что Гермиона ахнула от неожиданности. Но он не остановился, лишь ближе наклонился к ее лицу, втягивая аромат ее волос.       Гермиона отвечала ему с не меньшей силой. Она впивалась в его футболку, сминая ее в ладонях, словно Рон был якорем, в бушующем море. Она чувствовала, будто огромный узел внутри нее начал распускаться, прокатываясь волнами наслаждения по телу. Ритм стал еще быстрее, пока Гермиона не выгнула спину, выдыхая последний стон, похожий на всхлип. Движения Рона стали резче и глубже и вот он уже тоже замер, оставаясь еще несколько секунд в ней, пока не рухнул рядом, обдавая горячим дыханием ее шею.       Когда, застегивая ширинку и тяжело дыша, он откатился на вторую половину кровати, Гермиона тут же потянулась к нему, положив голову ему на грудь.       И в этой темноте не было Гермионы Грейнджер и Рона Уизли, были только два израненных человека отчаянно цепляющихся друг за друга в поиске утешения.       Они лежали, не говоря ни слова друг другу, но Гермиону окутало ощущение безмятежного блаженства. И почему-то вернулась непоколебимая вера в его любовь к ней. Это чувство шло не от головы, а будто из самой глубины ее сердца, и ей сейчас казалось невероятным, что год назад она так легко поверила в их разрыв…       Но следом пришло воспоминание о Мишель. Рон страдает по ней, это очевидно. А что же было между ними сейчас? Просто порыв, вызванный одиночеством и вином?       Гермиона прижималась к нему, но внутри ее душа болела. Любовь не исчезла. Но доверие — оно было разрушено, как стекло, которое уже невозможно собрать обратно.       Грудная клетка Рона под ее головой начала опускаться и подниматься равномерно, и Гермиона поняла, что он заснул. Ее и саму тянуло отдаться во власть беззаботного сна, но разум начал настойчиво напоминать о плане.       Сейчас она была близка к его осуществлению, как никогда. Гермиона полежала еще минут десять, борясь со слипающимися глазами, и, наконец, начала действовать.       Она знала, что Рон обычно спит крепко — по крайней мере, раньше так и было. Очень медленно она переместила руку с его живота вниз, к карману джинсов. Рон глубоко вздохнул, повернул голову в сторону и на мгновение замер, но не проснулся. Гермиона продолжила, двигаясь аккуратно и почти бесшумно. Двумя пальцами она скользнула в правый карман — тот, в который Рон обычно прятал всякие мелочи, — и попыталась нащупать ключ.       В тот момент, когда под ее пальцами ощутился холодный металл, она буквально перестала дышать. Несколько секунд она лежала неподвижно, прислушиваясь к ровному дыханию Рона. Убедившись, что он все еще спит, Гермиона зажала ключ между указательным и средним пальцами и медленно потянула его вверх. От напряжения лоб покрылся испариной, а сердце билось так сильно, словно хотело вырваться из груди. С трудом сдерживая частое, прерывистое дыхание, она старалась не потревожить его сон.       Наконец ключ оказался у нее в руке. Она еще немного полежала неподвижно, давая своему пульсу немного успокоиться. Половина плана успешно выполнена. Осталось попасть в его комнату.       Все, что она делала, делалось скорее по инерции. И Гермиона абсолютно точно осознавала, что, если бы не внутренний голос, который ей постоянно твердил о дочери, она бы сейчас сладко спала в объятьях Рона. Но страх за дочь подстегивал ее двигаться дальше. Хоть перед ее глазами все еще немного плыло, Гермиона постаралась как можно аккуратнее отодвинуться от него. Она решила, что скажет ему, что идет в душ, если тот проснется, но Рон продолжал крепко спать.       Немного качнувшись, она встала с кровати и на цыпочках начала пробираться к выходу, слегка придерживаясь за стену. Ноги дрожали, а по бедру скатилась липкая полоса.       Потянув за ручку двери, она еще раз бросила встревоженный взгляд на кровать — Рон спал, не замечая ее побега.       Выскользнув из комнаты, Гермиона на секунду привалилась к стене, прижав руки к груди, в которой сейчас неистово колотилось сердце. Но времени приходить в себя у нее не было, поэтому уже через мгновение она шагнула к двери комнаты напротив и вставила ключ в замочную скважину. Она опасалась, что на его спальню может быть наложено еще какое-то заклинание, но дверь с легкостью поддалась и беспрепятственно распахнулась.       Год назад Гермиона даже в самых ужасных кошмарах не могла предположить, что попадет сюда тайком с целью кражи палочки, но жизнь оказалась слишком непредсказуемой. Она щелкнула выключателем, и на потолке загорелась небольшая круглая люстра. Комната была такой же, как у нее, только более захламленная. На кресле валялись скомканные вещи Рона, поверхность комода была полностью завалена какими-то бумажками, здесь же стояла начатая бутылка огневиски и несколько немытых стаканов, постель была не заправлена, и одеяло на ней лежало бесформенным комком.       Гермиона метнулась к комоду, ища глазами палочку среди вороха вещей, но ее там не было. Она дернула за верхний ящик комода — в нем лежали только вещи Рона. Гермиона, не церемонясь, перетрясла их все, вываливая на пол. Затем та же участь постигла второй и третий ящики, но палочки в них тоже не было.       Гермиона крутанулась вокруг, лихорадочно окидывая взглядом комнату, и внезапно наткнулась на свое отражение в зеркале, висящем на двери, и в первое мгновение даже не узнала себя.       Растрепанные волосы спускались пышной каштановой лавиной до поясницы, ярко-красные вспухшие губы, полностью измятый сарафан и большие глаза, горящие каким-то диким огнем. Она с трудом оторвала взгляд от своего отражения и кинулась к постели Рона, переворачивая белье на ней. Постель тоже оказалась пустой, и Гермиону уже начала накрывать легкая паника. Она еще раз перевернула все предметы на комоде, перетрясла вещи на кресле, и, когда ей уже показалось, что она ничего не найдет, ее взгляд упал на подоконник, на котором в углу лежала одинокая волшебная палочка.       Шумно выдохнув, Гермиона бросилась к ней. Она была готова к тому, что палочка будет плохо ее слушаться, но едва ее пальцы сомкнулись на знакомом дереве, произошло нечто необъяснимое — она не встретила ни малейшего сопротивления. Напротив, в ладонь влилось теплое, почти родное дуновение силы, словно палочка сама откликнулась на прикосновение.       Это ощущение было до боли знакомым, слишком похожим на ту связь, которая всегда существовала между ней и ее собственной палочкой. И в этот миг Гермиона даже на секунду забыла, зачем пришла сюда. Палочка Рона лежала в ее руке не как трофей, не как инструмент побега, а как часть чего-то большего, невидимого целого, к которому они оба когда-то принадлежали.       Неважно. Гермиона жестко прогнала нахлынувшее чувство. Ей хотелось как можно скорее применить отрезвляющее заклятие, потому что только алкоголь мог заставить ее вести и чувствовать себя так с Роном. Она быстро применила нужное заклинание и поняла, что Рон ее не обманул — похмелье действительно не наступило. Но и ненависть к нему не вернулась. Гермиона тщетно пыталась сейчас возродить в своей душе злобу по отношению к Уизли, но не могла. Ее сердце продолжало испытывать глубокое сочувствие и желание спасти его, может быть, даже от самого себя.       Она уверенно направилась обратно в свою комнату, крепко сжимая в руке волшебную палочку. Каждый шаг отдавался в груди глухим напоминанием о том, что она вот-вот переступит черту, за которой не будет возврата. Гермиона тихо открыла дверь и на мгновение замерла.       Рон лежал в постели, погруженный в безмятежный сон. Он прикрыл глаза тыльной стороной ладони, пытаясь защититься от первых лучей рассветного солнца. На его губах играла едва заметная улыбка, как будто ему снилось что-то хорошее.       Сердце Гермионы болезненно сжалось. Все ее существо восставало против того, что она собиралась сделать. Против предательства доверия. Против разрушения чего-то важного. Но выбора не было. Только так она сможет уйти и вернуться к дочери.       Рон, словно почувствовав ее взгляд, слегка поерзал, потянувшись рукой к пустой половине кровати. Пальцы нащупали лишь холодное полотно простыни, и он медленно открыл глаза.       Их взгляды встретились.       Сначала на его лице появилась улыбка — прежняя, широкая и беззаботная, как будто он снова стал тем самым ее Роном. Но в следующую секунду его взгляд скользнул ниже, к руке Гермионы, в которой она сжимала палочку. Улыбка мгновенно исчезла, как будто ее и не было.       В его глазах мелькнул сначала страх, а потом осознание предательства. Он резко сел, инстинктивно напрягаясь, и хрипло произнес:       — Ты не сделаешь этого, Гермиона!       — Сделаю, Рон… — произнесла она. И, грустно усмехнувшись, добавила: — Но потрахались классно…       Она помедлила, собираясь с силами, но уже через мгновение решительно направила палочку в грудь Рона.       — Петрификус Тоталус! — произнесла она.       Палочка выбросила струю света мгновенно, без малейшего колебания, так же послушно, как если бы заклинание произносил сам Рон. И в этот последний миг перед тем, как тело Рона закостенело, Гермиону пронзила страшная мысль — палочка слушалась ее не потому, что она ее вырвала силой, а потому что все еще видела в ней часть своего хозяина. Часть того единства, которое она сейчас разрушала.       Гермиона быстро стянула через голову сарафан и, бросив его на пол рядом с футболкой Рона, переоделась в вещи, в которых попала сюда. Затем сняла часы и аккуратно положила их на комод, напоследок нежно проведя пальцем по циферблату. Словно откликаясь на это движение, камень блеснул кровавым отблеском в лучах восходящего солнца. Гермиона в последний раз взглянула на неподвижное тело Рона, но тут же отвернулась, не в силах выдержать это зрелище, и бросилась из комнаты.