Глава 34. Банк, который боялся

Страх открывает двери быстрее ключа.

Но дверь, открытая страхом, всегда запоминает, кто вошёл.

Из полевых заметок Гермионы Грейнджер

Косой переулок отступал. Гермиона поняла это почти сразу. Не люди по отдельности. Весь переулок. Он будто сужался перед ней, расступался, убирал с дороги локти, плечи, голоса, случайные взгляды. Ведьмы у витрины замолчали. Старик с газетой опустил глаза. Двое волшебников у входа в аптеку сделали вид, что внезапно заинтересовались вывеской напротив. Беллатриса Лестрейндж шла по Косому переулку. И мир помнил, что нужно делать с её именем. Гермиона держала подбородок чуть выше, чем хотелось. Плечи — свободнее. Пальцы в перчатках — расслабленными, хотя внутри ладони были влажными. Правое предплечье под рукавом пульсировало, и каждый шаг отдавался там, под повязкой, будто слово тоже училось идти чужой походкой. Рон шёл рядом. Вернее, не Рон. Высокий темноволосый волшебник с грубоватым лицом, чужими плечами и слишком знакомой тревогой в том, как он иногда косился на неё сбоку. Гарри и Крюкохват двигались под мантией-невидимкой. Гермиона их не видела, но знала: Гарри где-то слева и чуть позади. Крюкохват рядом с ним. Маленькие шаги гоблина должны были быть почти бесшумными, но ей всё равно казалось, что она слышит их. Или это был стук собственного сердца. — Не смотри по сторонам, — тихо сказал Рон. Гермиона не повернула головы. — Я не смотрю. Голос Беллатрисы царапнул горло. Рон вздрогнул. Не сильно. Но она заметила. — Прости, — сказала Гермиона почти беззвучно. — Не извиняйся её голосом, — так же тихо ответил он. — Это хуже. Она сжала пальцы в перчатках. Впереди белел фасад Гринготтса. Мрамор. Ступени. Бронзовые двери. Гоблины у входа. Банк стоял в конце улицы так, будто весь переулок стекал к нему и там останавливался, признавая, что дальше начинаются правила старше человеческого страха. Гермиона сделала ещё шаг. И услышала: — Беллатриса? Рон едва заметно напрягся. Гермиона остановилась. К ней шёл Трэверс. Его лицо изменилось с последней встречи: стало более жёстким, более настороженным, с той новой осторожностью, которая появлялась у людей, живущих слишком близко к Волдеморту. Он смотрел на неё с почтением и подозрением одновременно. Почтение было к лицу. Подозрение — к обстоятельствам. — Я не слышал, что вы уже покинули Мэнор, — сказал он. Гермиона почувствовала, как горло сжалось. Гарри был где-то рядом. Она не могла посмотреть. Не могла ждать. Беллатриса не ждала бы. — А я не знала, что должна докладывать тебе свои перемещения, Трэверс. Голос вышел резче, чем она собиралась. Высокий. Ядовитый. И переулок вокруг стал ещё тише. Трэверс чуть опустил голову. — Разумеется, нет. Я лишь удивился. — Удивление старит лицо. Рон сбоку едва слышно выдохнул. Гермиона не посмотрела на него. Трэверс перевёл взгляд на Рона. — А это? — Сопровождающий. — Не припоминаю его. — Ты должен помнить всех моих сопровождающих? Трэверс задержал паузу на долю секунды дольше, чем следовало. — Нет. Гермиона шагнула ближе. Не потому, что хотела. Потому что Беллатриса сделала бы именно это. Трэверс не отступил, но плечи у него стали жёстче. — Тогда перестань выглядеть так, будто пытаешься найти вопрос, который имеешь право задать. Слова вышли сами. И от этого Гермионе стало дурно. Потому что они сработали. Трэверс отвёл глаза первым. Не полностью. Не как трус. Но достаточно. Форма открывала дверь быстрее правды. Гермиона почувствовала под рукавом боль, и на секунду ей показалось, что рана смеётся. — Вы направляетесь в Гринготтс? — спросил Трэверс. — Очевидно. — Тогда я провожу вас. У меня тоже дело к гоблинам. Рон чуть заметно сжал кулак. Гермиона услышала под мантией почти неслышное движение. Гарри. Нет. Не здесь. Не сейчас. Она подняла подбородок. — Как пожелаешь. Трэверс улыбнулся тонко. — После вчерашнего переполоха все нервничают. Побег пленников из Мэнора, смерть домовика, слухи о пропавшем мече... Гермиона почувствовала, как лицо Беллатрисы хочет улыбнуться. Не её лицо, не её желание. Форма помнила жестокость лучше, чем Гермиона хотела бы знать. Она не дала губам дрогнуть. — Слухи — удел тех, кого не приглашают к фактам. Трэверс усмехнулся. — Как скажете. Они пошли вместе. До ступеней Гринготтса оставалось слишком мало шагов и слишком много воздуха.

* * *

Гоблин у входа поклонился. Не низко. Ровно настолько, насколько требовалось древнему банку перед древней чистокровной фамилией, которую он не уважал, но обязан был обслуживать. Гермиона прошла мимо него. Внутри было светло. Слишком светло. Мраморные колонны поднимались вверх, золото поблёскивало за стойками, перья скользили по пергаментам, гоблины работали быстро и молча. Воздух пах металлом, чернилами, пылью, старой магией и деньгами, которые слишком долго лежали под землёй. Деньги тоже умели пахнуть властью. Только иначе. Не как кровь. Как холод. Гермиона остановилась перед стойкой. Гоблин поднял голову. Его взгляд прошёл по её лицу, волосам, мантии, перчаткам, задержался на палочке. Палочка Беллатрисы лежала в руке как чужая кость. — Мадам Лестрейндж, — сказал гоблин. — Мне нужен мой сейф. Горло отозвалось болью. Голос Беллатрисы каждый раз будто проходил через место, где Гермиона всё ещё пыталась остаться собой. Гоблин протянул руку. — Ваша палочка. Рон рядом застыл. Трэверс повернул голову. Под мантией кто-то едва шевельнулся. Гермиона на секунду почувствовала, что воздух вокруг стал жидким. Палочка. Олливандер говорил: палочка может знать. Гоблин тоже мог. Она положила палочку на стойку. Пальцы не должны были дрожать. Не дрожали. Гоблин взял её длинными пальцами, осмотрел, поднёс ближе к глазам. — Нам поступили предупреждения, — сказал он. — О возможных похищениях палочек у важных клиентов банка. Трэверс резко посмотрел на неё. Гермиона улыбнулась. Не своей улыбкой. Холодной. Опасной. — Ты обвиняешь меня в том, что я украла собственную палочку? Гоблин не испугался. И это было хуже. Люди отступали перед Беллатрисой. Гоблины запоминали. — Банк проверяет подлинность доступа, — сказал он. Палочка Драко, спрятанная у Гарри под мантией, казалась вдруг единственным настоящим предметом в этом зале. Гермиона не видела её. Но знала, что Гарри держит её. Знала, что чужая палочка сейчас решит, останутся ли они живы. Гоблин продолжал рассматривать ореховую древесину. Время вытягивалось. Гермиона услышала, как Рон рядом сделал слишком глубокий вдох. Трэверс заметил. — Что с вашим спутником? Гермиона повернула к нему лицо Беллатрисы. — Он знает, что бывает с теми, кто нервирует меня в общественных местах. Трэверс медленно улыбнулся. — Разумеется. Гоблин положил палочку на стойку. — Понадобится дополнительная проверка. И тогда Гарри сделал шаг. Гермиона не увидела его. Только почувствовала движение воздуха у локтя. — Империо, — произнёс голос Гарри тихо. Заклинание ударило почти бесшумно. Гоблин моргнул. Его лицо разгладилось. Не стало пустым полностью. Нет. Это было хуже. В нём осталось достаточно жизни, чтобы понимать, что её только что подвинули в сторону. Гермиона почувствовала, как желудок сжался. Непростительное. Не на враге с палочкой или в бою. На гоблине за стойкой. Гарри был рядом, невидимый, дышал часто, но голос его прозвучал ровно. — Всё в порядке, — сказал он. Гоблин кивнул. — Всё в порядке. Трэверс нахмурился. — Что?.. — Империо, — снова тихо сказал Гарри. Трэверс застыл. Его взгляд стал мягче. Послушнее. Рон побледнел под чужим лицом. Гермиона посмотрела на Гарри туда, где его не было. Она понимала. Понимала необходимость. Понимала план. Понимала, что они не могли иначе. И всё равно внутри что-то холодно отметило: сегодня они все брали в руки вещи, после которых нельзя будет сделать вид, что руки остались прежними. Гоблин вернул ей палочку. — Богрод проводит вас к сейфу, мадам Лестрейндж. Гермиона взяла палочку. Чужая кость снова легла в чужую руку. — Прекрасно. Голос Беллатрисы прозвучал почти довольным. От этого стало ещё хуже.

* * *

Тележка летела вниз. Сначала был только грохот. Потом ветер. Потом камень, влажный, тёмный, бесконечный, мелькал по сторонам так быстро, что глаза начинали болеть. Рельсы уходили в подземную пасть Гринготтса, и с каждым поворотом воздух становился холоднее, тяжелее, старше. Гермиона вцепилась пальцами в край тележки. Перчатка скрипнула. Рон сидел напротив, чужое лицо стало серым. — Я ненавижу банки, — выдавил он. — Ты их почти не посещал, — ответила Гермиона. — У меня богатое воображение. Трэверс сидел рядом с Богродом, тихий, послушный, с лицом человека, чья воля закрыта снаружи. Гермиона старалась не смотреть. Не получалось. Богрод держался ровно. Глаза у него были направлены вперёд, пальцы лежали на коленях слишком спокойно. Гарри и Крюкохват уже сняли мантию внутри тележки. В такой скорости и тесноте это казалось почти безопасным. Гарри сидел рядом с Гермионой, волосы трепал ветер, лицо было белым и собранным. Крюкохват смотрел вниз по рельсам. Не на них. Не с ними. Вперёд. К сейфу. К мечу. К собственной сделке. Гермиона вдруг остро поняла: он не ехал с ними спасать мир. Он ехал забрать то, что считал своим. И в этом было больше честности, чем во многих их собственных словах. Тележку бросило в сторону. Рон выругался. Гермиона ударилась плечом о Гарри и тут же зажмурилась от боли в правой руке. — Ты в порядке? — спросил Гарри. — Да. — Гермиона. — Да, Гарри. Он замолчал. Правильно. Сейчас нельзя было спрашивать иначе. Горло саднило. Оборотное держало форму, но голос Беллатрисы будто оставлял царапины изнутри. Ей хотелось кашлять. Хотелось сорвать перчатки. Хотелось увидеть свою руку и убедиться, что под чужой кожей она ещё есть. Вместо этого она смотрела вперёд. Камень. Рельсы. Влажный воздух. Банк. Палочка Беллатрисы. Лицо Беллатрисы. Голос Беллатрисы. И цель, ради которой всё это становилось почти терпимым. Чаша. Ещё один крестраж. Ещё один гвоздь в вечности Волдеморта. Тележка резко вылетела на прямой участок. Впереди шумела вода. Крюкохват обернулся слишком поздно. — Нет, — сказал он. Гарри поднял голову. — Что? Вода обрушилась на них. Холодная. Слепящая. Полная грубой, очищающей магии. Гермиону ударило в лицо, в грудь, в горло. Мир перевернулся, тележка взвизгнула на рельсах, Рон закричал, Трэверс рухнул набок, Богрод потерял равновесие. Оборотное слетело. Не растворилось. Сорвалось. Будто чужая кожа треснула и осыпалась с неё водой. Волосы стали короче, тело сжалось обратно, челюсть вспыхнула болью, горло дернуло так резко, что Гермиона закашлялась своим голосом. Своим. На секунду это было почти счастьем. Потом пришёл ужас. Она была снова Гермионой Грейнджер. В подземельях Гринготтса, перед сейфом Беллатрисы Лестрейндж. С гоблинами, Пожирателем, потерянной маской и тревогой, которая уже должна была подняться где-то наверху. — Чёрт, — сказал Рон своим голосом. Его лицо тоже вернулось. Гарри уже поднял палочку. — Империо! Богрод снова выпрямился. Трэверс моргнул, приходя в себя. Гарри ударил вторым заклинанием. Трэверс застыл. Рон вытер воду с лица. — Это было?.. — Водопад Вора, — сказал Крюкохват резко. — Смывает чары. Обман. Маскировку. Всё, что не принадлежит вам. Гермиона сжала палочку Беллатрисы. Не принадлежит. Слова прозвучали почти смешно. Почти. — Дальше, — сказал Гарри. Крюкохват посмотрел на него. В глазах гоблина было что-то новое. Не страх. Расчёт стал быстрее. — Дальше будет хуже. — Тогда ведите. Тележка двинулась снова. Теперь без лица Беллатрисы. Без защиты страха. Дверь уже открылась. И запомнила, кто вошёл.

* * *

Дракон был белым. Не красивым. Не величественным. Сначала Гермиона подумала именно это и тут же возненавидела себя за мысль, потому что в детстве драконы в книгах всегда были величественными: крылья, пламя, древняя сила, золото под когтями. Этот дракон был не таким. Кожа бледная, почти без цвета. Глаза мутные. На шее — следы цепей. Крылья сложены неровно, будто он давно не расправлял их до конца. Когда он поднял голову на звук тележки, движение было не яростным, а выученным. Сначала звук, потом боль. Так его научили. Гоблины ударили металлическими инструментами. Лязг прокатился по пещере. Дракон отшатнулся. Огромное тело сжалось. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило горло. — Они его приучили, — сказал Рон тихо. Не вопросом. Гарри смотрел на дракона с ужасом. Крюкохват не смотрел. — Быстрее, — сказал он. — Пока он отступает. Гермиона сделала шаг. Дракон снова дёрнулся от звона. Такое огромное тело. Столько силы. И вся она сведена к одному правилу: лязг означает боль. Тело, превращённое в замок. Сила, превращённая в охрану чужого золота. Гермиона вдруг вспомнила Мэнор. Каменный пол. Палочку Беллатрисы. Собственную руку, которую хотели превратить в надпись. Она сжала зубы. — Гермиона, — сказал Гарри. — Я иду. Они прошли мимо дракона. Тот отступал, дрожал, скрёб когтями камень. От него пахло горячей чешуёй, сыростью, старой кровью и подземной безнадёжностью. Гермиона не обернулась. Если бы обернулась, могла бы не пойти дальше. А впереди был сейф. Сейф Лестрейнджей. Богрод подошёл к двери. Гоблинская магия прошла по камню тонким светом. Дверь открылась. И богатство выдохнуло им в лицо.

* * *

Сейф был полон мёртвого света. Золото лежало горками, цепями, чашами, монетами, кубками, коронами, ножами, блюдами, кольцами, статуэтками, драгоценными шкатулками. Серебро, рубины, изумруды, жемчуг, потемневшие артефакты, старые фамильные предметы, вещи, которым давно перестали задавать вопрос, откуда они взялись. Здесь было слишком много собственности. Настолько много, что она переставала выглядеть богатством и становилась болезнью. Гермиона шагнула внутрь. Воздух был душным. Горячим. Неподвижным. — Не трогайте ничего, — предупредил Крюкохват. — На содержимом сейфа могут быть проклятия. — Могут? — переспросил Рон. Крюкохват посмотрел на него. — Наивность волшебников каждый раз звучит по-новому. Гарри уже искал взглядом. — Чаша. Нам нужна чаша. Гермиона тоже искала. Пуффендуй. Хранение. Дом. Честный труд. Верность. Сосуд, который должен был собирать, питать, удерживать. И где-то среди мёртвого золота лежал сосуд, внутри которого сидел разорванный кусок души. Её родовая магия отозвалась не видением. Не светом. Тошнотой. Гермиона схватилась за край полки, но тут же отдёрнула руку. Поздно. Полка обожгла перчатку. — Не трогать! — крикнул Крюкохват. Перчатка задымилась. Гермиона сорвала её зубами, кожа под ней покраснела сразу, резко, зло. Ожог оказался неглубоким. Пока. Рон выругался. — Флагранте, — сказал Гарри. — И Джемино, вероятно, тоже, — резко сказал Крюкохват. — Любое прикосновение будет жечь и множить предметы. Словно в ответ маленькая золотая чаша, задетая краем перчатки, дрогнула. Потом стала двумя, четырьмя, восемью. Золото с тихим звоном покатилось вниз. Этот звук был почти красивым. Первые две секунды. Потом он стал голодным. — Осторожно, — сказал Гарри. И тут Рон оступился. Его плечо задело стопку кубков. Звон взорвался лавиной. Кубки множились на глазах, обжигали, падали, сталкивались, рождали новые кубки, новые монеты, новые цепи. Пол под ногами начал исчезать под горячим металлом. Из-под стен высыпались копии шкатулок, блюд, золотых масок, кольца катились под ботинки и тут же становились десятками колец. — Наверх! — крикнул Гарри. — Куда наверх?! — заорал Рон. Металл поднимался. Не просто копился. Лез. К ногам, коленям, рукам. Горячая цепь хлестнула Гермиону по запястью. Она вскрикнула, дёрнула руку назад, и цепь, коснувшись пола, стала двумя. Потом четырьмя. Воздуха стало меньше. Сейф будто решил закрыться не дверью, а богатством. — Не трогайте стены! — крикнул Крюкохват. — А что нам, парить?! Рон попытался взобраться на груду кубков, но те зашипели под ладонями. Он сорвался, ударился плечом о золотой щит, и щитов стало сразу несколько. Один зажал ему ногу. — Рон! — крикнула Гермиона. Гарри рванулся к нему, но в этот момент увидел чашу. Настоящую. Маленькая золотая чаша с двумя ручками лежала выше, на груде сокровищ, почти невинная среди проклятого великолепия. Почти. Внутри неё темнело что-то неправильное. Не цвет. Не тень. След. Изуродованный, прибитый к форме, которой не принадлежал. — Там! — крикнула Гермиона. Гарри уже полез. Металл обжигал ему ладони через ткань. Он вскрикнул, но не остановился. Рон пытался освободить ногу, сам по бедро проваливаясь в множащееся золото. — Гарри, слева! — крикнула Гермиона. Поздно. Золотая чаша сорвалась с верхней груды, ударила Гарри по плечу, стала двумя, потом четырьмя, и одна из копий врезалась ему в лицо. Он качнулся. Свёрток ткани выпал у него из кармана. — Чёрт! Гермиона подняла палочку Беллатрисы. — Вингардиум Левиоса! Чаша Пуффендуй дрогнула. Но рядом с ней взметнулась цепь, умножилась, обожгла Гарри плечо. Он сорвался ниже, в золото, которое тут же сомкнулось вокруг него почти до груди. — Ещё! — крикнул он. Гермиона стиснула зубы. Палочка сопротивлялась. Жёсткая. Капризная. Будто ей нравилась паника. — Вингардиум Левиоса! На этот раз чаша сорвалась с груды. Полетела. Почти. Рон выдернул ногу из-под щита и вскрикнул от ожога. Гарри потянулся за чашей. Гермиона удерживала заклинание, чувствуя, как правое предплечье под повязкой бьётся болью в одном ритме с палочкой. Крюкохват смотрел не на чашу. На Гарри. На меч. Слишком внимательно. Гермиона увидела это на полсекунды раньше, чем всё случилось. — Гарри! Крюкохват прыгнул. Не к чаше. К мечу. Гарри поймал чашу левой рукой, завернув её в ткань, и в тот же миг Крюкохват вырвал меч Гриффиндора из его руки. — Крюкохват! — закричал Гарри. Гоблин прижал меч к себе. Глаза его горели. — Сделка выполнена! — Мы ещё не вышли! — Я провёл вас к сейфу. Рон шагнул к нему, но горячие кубки обрушились между ними. — Ты маленький мерзкий... — Воры! — закричал Крюкохват, и голос его ударил в камень. — Воры в сейфе Лестрейнджей! Гермиона застыла на полсекунды. Гнев пришёл первым. Чистый, горячий, почти такой же обжигающий, как золото вокруг. Потом — понимание, неприятное и холодное. Он не предал то, чего не обещал. Он просто выбрал свою правду в тот момент, когда их правда стала неудобной. Сверху уже слышались крики. Гоблины. Тревога. Банк просыпался. Рон пытался выбраться из золота. Гарри сжимал чашу. Крюкохват, маленький и торжествующий, исчезал среди множащегося света с мечом в руках. Меч ушёл. Единственное оружие, которым они знали, как убивать крестражи. На секунду это оказалось страшнее золота. Страшнее ожогов или криков. Гарри смотрел вслед Крюкохвату так, будто пол под ним исчез окончательно. — Гарри! — крикнула Гермиона. — Потом! Он моргнул. Вернулся. Сейф уже поднимался вокруг них горячей стеной. — Бежим! — крикнула Гермиона. — Куда?! — Рон выдернул ногу из груды монет и вскрикнул от ожога. Гарри посмотрел на дверь. На крики. На подземелье. На дракона за пределами сейфа. И Гермиона поняла одновременно с ним. — Нет, — сказал Рон. — Нет. Только не... — Дракон, — сказал Гарри. Гермиона прижала обожжённую руку к груди. Правое предплечье под повязкой болело так, будто слово там снова резали. — Дракон, — повторила она.

* * *

Они выбежали из сейфа в подземный грохот. Гоблины кричали. Трэверс приходил в себя где-то у тележки, Богрод шатался рядом, дракон бил хвостом о камень, ослеплённый шумом, запахом людей, тревогой и старой болью. Металлический лязг больше не сдерживал его. Теперь он был повсюду. Гоблины били в инструменты, кричали приказы, пытались оттеснить дракона, и каждый удар только сильнее рвал воздух. Дракон поднял голову. Пасть раскрылась и пламя ударило по камню. Жар накрыл их так, будто воздух стал живым и злым. Гарри схватил Гермиону за локоть. — Цепи! Рон уже бежал к одной из них. — Я сейчас умру самым идиотским образом! — Потом обсудим! — крикнула Гермиона. Она подняла палочку. Не палочку Беллатрисы. Нет. Сейчас это был просто инструмент в её руке. — Редукто! Цепь взорвалась искрами. Дракон взревел. Камень задрожал. Гарри ударил по второй цепи. Рон — по третьей, промахнулся, выругался, ударил снова. Гермиона почувствовала жар пламени на лице. Дракон дёрнулся вперёд. Одна цепь ещё держала. Металл врезался ему в шею. Гермиона увидела это. И на секунду перестала слышать банк. Огромная белая шея. Металл. Кожа, привыкшая к боли. Сила, которую держали на привязи, потому что так было удобно тем, у кого были ключи. — Гермиона! — заорал Гарри. Она ударила. — Диффиндо! Цепь лопнула. Дракон рванулся. Мир превратился в пламя, крылья, камень и крики. Гарри первым прыгнул к нему на спину. Рон — следом, почти сорвавшись. Гермиона полезла последней. Чешуя была горячей, грубой, мокрой от подземной сырости. Пальцы сорвались. Правая рука вспыхнула болью. Кто-то схватил её за запястье. Рон. — Давай! Гарри тянул с другой стороны. Гермиона взобралась, ударилась коленом, вцепилась в выступ чешуи. Дракон расправил крылья. Тесное подземелье вдруг стало слишком маленьким для него. Он ударился о камень. Гоблины бросились в стороны. Кто-то кричал про охрану. Кто-то про воров. Кто-то про меч. Гермиона прижалась к горячей спине дракона и почувствовала, как чаша у Гарри, завёрнутая в ткань, стучит о его бок. Ещё один крестраж. Ещё одна часть чужой вечности. Дракон взлетел. Не красиво. Яростно. Ломая камень, рельсы, воздух, старые правила банка. Они летели вверх сквозь Гринготтс. Мраморный зал взорвался криками. Стойки, перья, золото, гоблины, волшебники — всё пронеслось внизу белым, серым, золотым. Дракон разбил двери, и дневной свет ударил так сильно, что Гермиона зажмурилась. Косой переулок закричал. Теперь уже не от страха перед Беллатрисой. От чего-то древнее. От дракона, вырвавшегося из банка. Воздух был холодным, настоящим, буквально проникающим в каждую частицу кожи, заполняя легкие так, что при всей опасности ситуации три друга не чувствовали себя более живыми чем сейчас. Гермиона вдохнула его так резко, что заболели лёгкие. Дракон поднимался выше. Гринготтс оставался внизу. Мрамор. Двери. Гоблины. Золото. Меч. Они потеряли меч. Но чаша была у них. Гарри держал её так крепко, будто боялся, что сам воздух может вырвать её из рук. Рон хрипло смеялся и матерился одновременно. Гермиона молчала. Потому что голос был её. Потому что горло болело. Потому что если она заговорит, то, возможно, закричит. Дракон нёс их прочь. Далеко от банка. К воде.

* * *

Они упали в озеро уже за городом. Дракон снизился резко, измученно, будто сам не понимал, куда несёт своё освобождение. Вода блеснула внизу тёмным стеклом, и в следующий миг мир сорвался. Холод сомкнулся над головой. На несколько секунд исчезло всё: банк, дракон, крики гоблинов, жар проклятого золота, палочка Беллатрисы в руке, ее лицо в зеркале. Осталась только вода. Тёмная, глухая, сильная. Одежда потянула вниз. Боль в руке вспыхнула и тут же стала далёкой. Волосы ударили по лицу. Гермиона открыла глаза, но увидела только мутный свет над собой и пузырьки воздуха, уходящие вверх. Почти год назад она тоже ныряла в озеро. Тогда рядом был Драко. Чёрная вода, его рука, их дыхание. Страх перед переходом. Его тихое: "Я надеюсь не потерять тебя". И её ответ: "Не потеряй себя — и я тебя найду". Гермиона рванулась вверх. Вынырнула, хватая воздух ртом. Рядом кашлял Рон. Гарри держался на воде одной рукой, другой прижимал к себе свёрток с чашей так, будто она могла снова уйти на дно чужой вечности. Дракон поднимался дальше, тяжело взмахивая крыльями. Свободный. Или просто уже не в банке. Вода стекала по лицу Гермионы, забивалась под ворот, холодила бинт на руке. Теперь Драко был далеко. В Мэноре, в Хогвартсе да в любой точке войны, куда она не могла протянуть руку. Крестражей стало меньше. Вечность Волдеморта стала тоньше. А всё, что становилось тоньше, начинало быть еще более опасным для тех, кто стоял ближе всего. Гермиона зажмурилась. Раньше она боялась того, что Драко может сделать другим. Теперь, после его рук, его голоса, его льда, после собственного "я люблю тебя", она боялась уже не этого. Она боялась, что мир успеет сделать с ним. Добраться до того места в нём, где ещё оставался он сам. — Гермиона! — крикнул Гарри. Она открыла глаза. Берег был недалеко. Рон уже плыл, тяжело, зло, живо. Гарри держал чашу. Они выбрались. Но вода всё ещё была вокруг неё. В волосах, одежде, ране, памяти. Гермиона посмотрела на свёрток в руках Гарри. Чаша Пуффендуй лежала внутри мокрой ткани. Ещё один крестраж. Ещё одна дверь, которую они взломали. Где-то далеко человек, называвший себя бессмертным, скоро почувствует, что его смерть стала ближе. И Гермиона поняла: их след теперь остался не только в банке. Он прошёл по самой вечности Волдеморта. А значит, война услышит его. И ответит.