Глава 55. Чужие двери

"Иногда мать понимает, что её сын вырос, не тогда, к

огда он уходит из дома, а тогда,

когда она впервые просит разрешения войти."

Из заметки, найденной позже среди бумаг Нарциссы Малфой

Люциуса увели не сразу. Сначала в коридоре долго говорили вполголоса: Кингсли, два аврора, Нарцисса. Слова не проходили через защиту комнаты целиком, но отдельные звуки всё равно цеплялись за дверь и оставались на ней, как грязная вода на стекле. "Проверка". "Сопровождение". "До выяснения". "Отдельная охрана". Потом голос Нарциссы — ниже, тише, почти без воздуха. Потом короткий ответ Кингсли. Драко сидел у кушетки и слушал всем телом. Он узнавал шаги отца безошибочно. Даже теперь, когда они стали тяжелее, медленнее, лишились прежней уверенной власти над пространством. У Люциуса Малфоя всегда был особый звук присутствия: мантия не шелестела, а отмечала проход; трость не стучала, а предупреждала; каблуки не касались пола, а подтверждали право идти первым. В коридоре разрушенного Хогвартса этого больше не было. Остались шаги человека, которого ведут. Драко не поднял головы. Пальцы Гермионы лежали рядом с его рукой. Она спала после осмотра Помфри, неглубоко, с неровными вдохами, с серой тенью у горла, но уже без той страшной неподвижности, которая часами держала комнату за горло. Если он сдвинется сейчас, её тело, может быть, даже не отреагирует. Но он не смог. За дверью трость Люциуса один раз задела камень. Драко закрыл глаза. В детстве этот звук значил, что отец вернулся домой. Значил, что нужно выпрямиться, убрать локти со стола, говорить точнее, стоять ровнее, не показывать лишнего, не просить вслух. Потом этот звук стал частью страха: каблуки в Мэноре, трость у камина, голос, который всё чаще срывался не властью, а паникой перед тем, кто сделал власть Малфоев смешной и бесполезной. Сейчас звук удалялся. Драко сидел. Гермиона едва пошевелилась во сне. Пепельная линия у её запястья потускнела, но не исчезла. Драко опустил взгляд на её руку, на тонкие серые прожилки, которые ещё оставались от костяшек к венам, и понял, что не сможет уйти за отцом даже на один шаг. Он услышал всё. И остался. Тео, сидевший у стола, поднял глаза от пергамента. Ничего не сказал. Блейз у двери тоже молчал, хотя его лицо на миг стало жёстче: он прекрасно слышал, как за дверью уводят отца Драко, и так же прекрасно видел, что Драко не двигается. Гарри сидел у стены с чашкой воды в руках и смотрел в пол, будто боялся увидеть в этом чужом семейном разломе слишком много похожего на собственные утраты. Шаги стихли. Коридор продолжил жить без Люциуса Малфоя. И это оказалось почти неприлично. Драко медленно вдохнул. Воздух вошёл в грудь с болью, застрял под рёбрами и там остался. Гермиона открыла глаза. — Увели? — спросила она. Голос был хриплым, тонким, словно слово прошло через пепел, прежде чем добраться до губ. Драко наклонился к ней. — Да. Она смотрела на него не сразу сфокусированным взглядом. Несколько секунд её глаза цеплялись за свет у потолка, за край его плеча, за лицо Гарри у стены, потом наконец нашли его. — Ты слышал. — Да. — Ты... Он понял вопрос раньше, чем она успела договорить. — Я здесь. Гермиона моргнула. На её горле серые прожилки дрогнули тонкой сеткой, темнее у основания шеи, почти прозрачные под челюстью. На лице их уже почти не было. Вчера — несколько часов назад, вечность назад — пепел шёл по коже, по ключицам, к вискам, под глазами, в волосы, будто тело не знало, где заканчивается живое и начинается зола. Теперь кожа на щеках снова была просто кожей: бледной, уставшей, с тенью под глазами и следами смытой крови у внутренних уголков, но живой. На груди под воротом разорванной и наскоро приведённой в порядок рубашки пепельные линии тоже побледнели, оставив только слабый сероватый след у ключиц. Горло и руки держали пепел за всех остальных. Гермиона заметила его взгляд и медленно, с усилием повернула ладонь. — Становится меньше? Драко ответил не сразу. Вместо него заговорила Помфри, которая всё это время сидела у окна и проверяла одну из своих диагностических пластин. — Значительно меньше. С лица и грудной клетки прожилки почти ушли. На животе и ногах тоже, насколько позволил осмотр. Основная остаточная реакция держится на горле, запястьях и кистях. Гермиона попыталась поднять руку выше. Пальцы дрогнули. Серые жилки у костяшек вспыхнули тусклым светом. Помфри резко посмотрела поверх очков. — Я ещё не сказала: "Покажите мне, как плохо вы умеете слушать указания целителя". Гермиона опустила руку обратно. — Я проверяла. — Вы живы, мисс Грейнджер. Это уже достаточная проверка на ближайшие десять минут. Блейз у двери тихо произнёс: — Редкая для гриффиндорцев концепция. Гарри поднял на него усталый взгляд. — Я слышал. — Тем лучше. Экспериментальное обучение работает. Помфри даже не повернулась к Блейзу. — Мистер Забини, если вы продолжите, я найду вам занятие с тазами, бинтами и последствиями чужого героизма. — Я молчу с искренним уважением к медицине. — Наконец-то. Гермиона едва заметно улыбнулась, но тут же закрыла глаза, будто даже это движение потянуло кожу у горла. Драко увидел, как серые линии там потемнели, и сразу подался ближе. — Не надо говорить. Она снова открыла глаза. — Надо сесть. Комната на секунду стала слишком тихой. Гарри поднял голову. Тео отложил перо. Блейз перестал изображать расслабленность у двери. Помфри медленно сложила диагностическую пластину. — Нет. Гермиона повернула к ней лицо. — Я не собираюсь вставать на стол и произносить речь. — Учитывая вашу историю, я предпочла бы не исключать такой возможности. — Я хочу сесть. — Вы хотите много чего, мисс Грейнджер. Например, жить в режиме личного оскорбления медицинской статистики. Гермиона глубже вдохнула, но воздух зацепился за горло. Она закашлялась, коротко, сухо, и Драко потянулся к стакану раньше, чем успел остановить себя. Помфри взяла воду у него из руки без комментария, поднесла к губам Гермионы и дала сделать два маленьких глотка. Гермиона сглотнула. Пепельные прожилки на шее вспыхнули и погасли. — Я хочу сесть, — повторила она. Теперь тише. От этого упрямее. Помфри смотрела на неё долго. Потом на Драко. На Тео. На Гарри. На серый контур у пола, который за время сна стал тусклее, будто сам откат отступил от стен комнаты к её телу. — На одну минуту, — сказала она. Гермиона сразу открыла рот. — На одну, — повторила Помфри. — И только потому, что я предпочитаю контролируемое непослушание внезапному. Мистер Малфой, вы поддерживаете спину. Не тянете. Не поднимаете её рывком. Мистер Нотт, следите за контуром. Мистер Поттер, если вы сейчас побледнеете ещё сильнее, сядьте обратно, мне не нужен второй пациент у стены. Гарри сел. — Я нормально. — Разумеется. Это любимая ложь всех пациентов в этой школе. Тео подошёл ближе к кушетке, палочка у него лежала вдоль пальцев, но он не поднимал её над Гермионой. Блейз отошёл от двери ровно на шаг, чтобы видеть и коридор, и её лицо. Макгонагалл, до этого стоявшая у стола, медленно приблизилась, но остановилась на расстоянии, где её присутствие было поддержкой, а не давлением. Драко подложил руку под спину Гермионы. Слишком осторожно. Она почувствовала это сразу. — Драко. — Что? — Держи меня не так, будто я рассыплюсь. Он замер. На лице не было ни обиды, ни спора. Только резкая, почти детская боль, которую он не успел спрятать. — Я видел, как ты рассыпалась. Гарри отвернулся. Тео опустил глаза на пепельную линию у края кушетки. Гермиона смотрела на Драко. Очень долго для своего состояния. Дыхание у неё стало чаще, и серый след на горле темнел с каждым вдохом, но она не отвернулась и не забрала у него это признание. Потом медленно подняла руку и положила пальцы ему на запястье. Серая сеть на её кисти вспыхнула у костяшек. — Тогда смотри, как собираюсь. Драко выдохнул так, будто его ударили. Помфри, к чести своей, не сказала ни слова. Они подняли Гермиону вместе. Драко поддерживал её под спиной и плечами, Помфри держала запястье и следила за пульсом, Тео смотрел на серую линию у пола, которая при каждом движении Гермионы едва заметно шевелилась, будто хотела потянуться за ней обратно. Гарри сидел у стены с таким лицом, словно ему физически больно не помогать, но он всё-таки оставался на месте. Макгонагалл пальцами сжала край мантии. Гермиона села. И почти сразу согнулась вперёд от боли. Драко удержал её, но не прижал. Помфри резко произнесла стабилизирующее заклинание — не к телу, а к воздуху рядом, чтобы поддержать пространство вокруг неё. Серые прожилки на горле потемнели до угольного, руки судорожно вцепились в край кушетки, на кистях вспыхнули пепельные жилки от запястий к пальцам. Гермиона закрыла глаза. В комнате никто не дышал нормально. — Назад? — тихо спросил Драко. Она покачала головой. Очень медленно. — Нет. Слово было хриплым, почти злым. Помфри держала пальцы у её пульса. — Полминуты. — Минута. — Мисс Грейнджер. — Я слышала. — Тогда вам должно быть известно, что спор отнимает кислород. Гермиона открыла глаза. На этот раз взгляд был яснее. Сидя, она выглядела ещё слабее, чем лёжа. Белая кожа, тени под глазами, две пепельные пряди у лица, серый след у горла, дрожащие руки на ткани, тёмный изумруд у груди. Но комната изменилась вокруг неё почти физически. Пока она лежала, все невольно склонялись к ней: смотрели вниз, говорили тише, решали над краем кушетки, как люди у постели больного. Теперь она смотрела на них сама. Снизу вверх иногда, потому что Драко всё ещё был рядом, Гарри сидел у стены, Макгонагалл стояла выше, но в её взгляде снова появилось то упрямое, живое место, которое нельзя было оформить протоколом. Блейз первым нашёл голос. — Медицинский переворот. Грейнджер вертикальна. Мир, вероятно, обречён. Гермиона повернула к нему голову. — Ты рад. — Я в ужасе. Просто хорошо воспитан. Тео смотрел не на Блейза. На руки Гермионы. — Прожилки ушли с лица, — сказал он. — Держатся там, где нагрузка. Помфри покосилась на него. — У вас есть медицинское образование, мистер Нотт? — Нет. Только неприятная привычка замечать очевидное раньше, чем оно становится катастрофой. — Тогда замечайте молча. Гермиона опустила взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали, но теперь она могла видеть их иначе — не как часть неподвижного тела, вокруг которого ходили другие, а как свои собственные руки. Серые линии шли от запястий к костяшкам, тонкие, неровные, где-то почти исчезающие, где-то глубокие, будто зола въелась под кожу. На правой руке, там, где когда-то Беллатриса вырезала слово, пепельный след расходился особенно густо, не закрывая шрам, а будто обводя его заново. Гермиона медленно согнула пальцы. Вены вспыхнули. Она поморщилась, но не отпустила край ткани. Драко смотрел на её руки так, будто боялся моргнуть. — Не смотри так, — сказала она. Он поднял глаза. — Как? — Будто они сейчас исчезнут. Драко не ответил сразу. — Я смотрю, потому что они остались. Гермиона замолчала. Эта фраза легла между ними тихо, без украшения, и от этого стала тяжелее. Остались руки. Осталось горло. Осталось дыхание. Осталась возможность сказать "нет", взять чашку, оттолкнуть чужую помощь, попросить разрешить сесть, снова спорить с Помфри, смотреть на людей вокруг не из полусмерти, а из собственного тела, которое медленно, упрямо возвращалось. Помфри щёлкнула пальцами перед носом у обоих. — Романтические откровения закончены. Мисс Грейнджер, если вы собираетесь ещё десять секунд сидеть, сделайте глоток. Драко потянулся к стакану, но Гермиона опередила его. Очень медленно. Рука дрожала так сильно, что вода пошла по стеклу. Драко дёрнулся, но остановился. Помфри смотрела на него как на опасное вещество. Гермиона двумя руками обхватила стакан, серые прожилки на кистях вспыхнули, но она удержала его сама. Один глоток. Второй. Потом она позволила Драко забрать стакан, уже после того, как поставила его обратно на край кушетки своими пальцами. — Сорок пять секунд, — сказал Тео. Гермиона перевела на него взгляд. — Ты считаешь? — Кто-то должен заняться точной наукой, пока все драматично смотрят. — Минута, — сказала она. Помфри резко подняла палец. — Не испытывайте моё терпение. — Я уже испытала адское пламя. — У адского пламени не было диплома целителя. Блейз тихо сказал: — Справедливое преимущество мадам Помфри. Гермиона выдохнула почти со смешком, но тут же побледнела. Драко почувствовал, как под его ладонью напряглась её спина. — Всё, — сказала Помфри. На этот раз Гермиона не стала спорить. Она сидела ещё несколько секунд, сцепив пальцы на краю ткани, с поднятой головой и серым следом у горла, который темнел от каждого вдоха. Потом сама кивнула. — Теперь можно лечь. Драко посмотрел на неё. Она произнесла это с такой тихой усталой властью, будто возвращала себе не кушетку, а право решать, когда её тело выдержало достаточно. — Хорошо, — сказал он. Они уложили её обратно медленно. Когда плечи коснулись подушки, серые прожилки на горле начали светлеть, но на руках остались почти такими же тёмными. Гермиона закрыла глаза, но не провалилась сразу. Дыхание было быстрым, утомлённым, живым. Помфри поднесла диагностическую пластину к её запястью. — Пульс ускорен, но в допустимых пределах. Поздравляю, мисс Грейнджер. Вы сидели ровно одну минуту и двенадцать секунд и почти не пытались умереть от упрямства. Гермиона с закрытыми глазами прошептала: — Прогресс. — Не обольщайтесь. Драко сидел рядом и всё ещё чувствовал под ладонью тепло её спины, которого секунду назад боялся больше любой магии. Она была тёплой. Тонкой. Настоящей. Не пепельной формой, не закрытым стазисом, не огнём в чёрных глазах, а человеком, который только что сел, выпил воду и лёг обратно по собственной воле. Это оказалось почти невыносимо. В дверь тихо постучали. Один раз. Блейз обернулся. За дверью стояла Нарцисса. Он открыл щель, и её лицо появилось в проёме: бледное, собранное, без прежней малфоевской холодной безупречности. За эти часы она тоже изменилась. Не внешне — Нарцисса Малфой даже после войны умела держать подбородок, плечи и руки так, будто тело обучали этому поколениями. Но в глазах у неё исчезло старое право быть впущенной заранее. Она посмотрела не на Блейза. На Макгонагалл. — Можно? Слово прозвучало непривычно. Для неё. Для комнаты. Для самой фамилии Малфой. Макгонагалл не ответила сразу. Посмотрела на Помфри. Та коротко сказала: — Если пациентка согласна. Без разговоров дольше минуты. Нарцисса перевела взгляд на кушетку. Гермиона открыла глаза. На этот раз яснее. — Можно, — сказала она. Пепельный контур у пола дрогнул и потускнел у двери, оставляя проход. Нарцисса вошла медленно. Не так, как раньше входили Малфои: без ощущения, что пространство обязано подстроиться. Она переступила серую линию почти так же осторожно, как Помфри до неё. Подол мантии коснулся пола, пепельная пыль поднялась едва заметно и тут же опала. Нарцисса остановилась не у самой кушетки. В двух шагах. Её взгляд прошёл по комнате: Тео у стола, где под чёрной тканью угадывался прямоугольник чего-то закрытого; Блейз у двери; Гарри у стены; Макгонагалл возле окна; Помфри с медицинской сумкой; флаконы; стакан с водой; свет, уставший после ночи. Потом она посмотрела на Гермиону. Ближе всё было страшнее. Две пепельные пряди у лица. Серые прожилки на горле, тонкие, как трещины в фарфоре. Руки поверх ткани — отмеченные пеплом сильнее всего, с дрожащими пальцами и тёмным шрамом на одной руке, который Нарцисса видела раньше лишь мельком и теперь не смогла не узнать. Изумруд у груди. Камень её рода, её дома, её фамилии — у сердца девушки, которую этот дом когда-то положил на пол и заставил кричать. Нарцисса не отвела взгляд. Её лицо не стало мягче. Просто в нём появилась усталость человека, который наконец видит всю форму долга и понимает, что не сумеет выплатить его словами. — Вы выглядите лучше, — сказала она. Гермиона лежала бледная, с серым горлом и пепельными руками, но уголок губ дрогнул. — Это потому что я больше не горю. Помфри резко посмотрела на неё. — Мисс Грейнджер. — Констатация. Блейз у двери тихо произнёс: — Медицинский оптимизм Гриффиндора, как я понимаю. Помфри даже не повернулась. — Мистер Забини. Он сложил губы в молчаливое признание поражения. Нарцисса смотрела на Гермиону так, будто эта короткая сухая фраза сделала боль ещё глубже. Потому что перед ней была не девочка после подвига, не легенда и не удобная спасительница её сына. Перед ней лежала живая, измученная, упрямая ведьма, которая уже снова спорила с целителем. И Драко сидел рядом с ней так, будто каждый этот спор возвращал ему кровь в тело. Нарцисса перевела взгляд на сына. — Ты слышал, как увели отца. Драко не поднял головы сразу. Гермиона открыла глаза. Гарри у стены перестал дышать привычно. Тео посмотрел на ткань на столе так пристально, будто от её складок зависел исход разговора. — Да, — сказал Драко. — И не вышел. Голос Нарциссы был ровным. Боли в нём хватило бы, чтобы сорваться, но она удержала. Драко медленно посмотрел на мать. — Я был нужен здесь. Нарцисса кивнула. Не быстро. Не с облегчением. С пониманием, которое далось слишком дорогой ценой. — Я знаю. Драко отвернулся первым. Пальцы Гермионы едва заметно сдвинулись к его руке. Нарцисса увидела и не сделала вид, что не увидела. — Я не просила тебя идти за ним, — сказала она. Драко снова поднял взгляд. В нём было что-то слишком открытое для комнаты, полной свидетелей: мальчик, которого учили выбирать фамилию прежде себя; юноша, который слишком долго пытался выжить в доме, где страх стал семейной мебелью; человек, который в эту ночь услышал шаги отца и остался у девушки, чьи руки всё ещё были в пепле. — Я думал, ты попросишь. — Я тоже. Нарцисса сказала это честно. От честности стало больнее. — Но в лесу, — продолжила она тише, — я спросила о тебе. Только о тебе. Не о фамилии. Не о твоём отце. Не о том, что будет после. Только о том, жив ли ты. Драко смотрел на неё. — Я не могу теперь требовать от тебя меньшего, чем сама сделала. В комнате никто не шевелился. Гермиона закрыла глаза, но Драко почувствовал, что она слушает. Её пальцы лежали рядом с его рукой, и пепельные прожилки на кистях не темнели. Горло, наоборот, стало чуть светлее, будто тишина Нарциссы помогала лучше любого заклинания. — Мама, — сказал Драко. Слово вышло тихо. Нарцисса почти дрогнула. Почти. Но осталась стоять. — Он под охраной, — сказала она. — С ним обойдутся лучше, чем он позволял обходиться с другими. Пока это всё, что я могу для него сделать. Драко ничего не ответил. И это молчание Нарцисса приняла. Она подошла на шаг ближе к кушетке, но не к сыну — к Гермионе. Остановилась у края серой линии, которую та уже впустила, и сложила руки перед собой. — Я не знала, сколько вы для него сделали. Гермиона открыла глаза. Посмотрела на Драко. Потом на Нарциссу. — Я тоже. Нарцисса долго смотрела на неё. Эта фраза, кажется, оказалась страшнее благодарности. В ней не было счёта, на который можно было бы положить ответный долг. Не было красивого жеста, которым удобно восхищаться из безопасного расстояния. Гермиона не подала себя спасительницей. Она лежала с руками, отмеченными пеплом, с голосом, который темнел у горла при каждом лишнем слове, и сама только начинала понимать, сколько всего успела отдать. Нарцисса склонила голову. Не низко. Но достаточно. — Спасибо. Гермиона хотела ответить. Помфри подняла палец. — Нет. Гермиона закрыла рот. Блейз с искренним интересом посмотрел на Помфри. — Мадам, если вы когда-нибудь начнёте политическую карьеру, я буду первым инвестором. — Вы будете первым пациентом, если продолжите. — Угрозы становятся всё убедительнее. Гарри неожиданно выдохнул — не смехом, но чем-то рядом. После этого Нарцисса повернула голову к нему. Несколько секунд они смотрели друг на друга так, словно между ними снова лежал Запретный лес: холодная земля, тело Гарри, голос Волдеморта, её рука на его груди. — Вы сказали правду, — произнесла Нарцисса. Гарри медленно поднялся. — Вы тоже. Она чуть заметно нахмурилась. — Я солгала. Гарри посмотрел на неё прямо. — Именно. Нарцисса поняла. Не сразу, но поняла. Её ложь в лесу была самым честным, что она сделала за всю войну. Гарри не сказал это вслух. Не нужно было. В комнате, где Гермиона училась снова сидеть, где Метки стали пепельными шрамами, где фамилия Малфой впервые просила разрешения у двери, некоторые вещи можно было оставить без красивой формулы. Макгонагалл тихо сказала: — Поппи. Помфри уже смотрела на Гермиону. — Разговор окончен. Гермиона слабо улыбнулась. — Вы сегодня особенно... — Жестока, эффективна, чудовищно властна. Вы уже использовали часть эпитетов, мисс Грейнджер. Остальные сохраните до момента, когда сможете дышать после предложения длиннее трёх слов. Гермиона закрыла глаза. Драко коснулся края её пальцев. — Отдыхай. Она почти не двинула губами. — Сидела минуту. — Одну минуту и двенадцать секунд, — сказал Тео. — Запомни. — Уже записал. Гермиона выглядела довольной ровно три секунды. Потом сон снова начал тянуть её вниз — не страшный, не чёрный, не пепельный стазис, а тяжёлый лечебный провал, в котором тело наконец получало право не держать всё сразу. Помфри поправила ткань у её плеча, ещё раз проверила пульс и посмотрела на Драко. — Руку можете оставить. Давить нельзя. — Я знаю. — Судя по вашему виду, вы знаете много способов выглядеть виноватым. Я говорю о медицинской части. Драко кивнул. — Не буду. Помфри задержала на нём взгляд. — Если она начнёт просыпаться и требовать документы, палочку или право идти в Большой зал, зовёте меня. — Сразу? — спросил Блейз. — За секунду до того, как согласитесь. — Вы переоцениваете нашу храбрость. — Я видела семнадцать лет учеников. Я никого не переоцениваю. Нарцисса отступила от кушетки. Не к выходу сразу. К стене у двери. Там стоял один свободный стул, принесённый кем-то наспех, с расшатанной ножкой и обгоревшим краем спинки. Нарцисса посмотрела на него так, будто не сразу поняла, что может сесть. В доме Малфоев такие стулья не ставили рядом с леди Малфой. В больничных комнатах после войны, видимо, ставили. Она села у двери — в стороне от кушетки, от Драко, от центра комнаты. Между коридором и ними. Блейз заметил это первым. Он стоял рядом, занимая привычный пост, и через несколько секунд молча сдвинулся на полшага, оставляя ей место у линии обзора. Нарцисса подняла на него глаза. — Мистер Забини. — Миссис Малфой. — Я не буду мешать. — Я бы не позволил, — сказал он с безупречной вежливостью. Нарцисса посмотрела на него дольше. И впервые за всё утро в её лице мелькнуло что-то похожее на признание. — Хорошо. Блейз едва заметно склонил голову. Гарри сел обратно у стены. Тео вернулся к столу, но не к книге — к записям Помфри, к флаконам, к списку дыхания, пульса и прожилок, потому что сейчас это было важнее любого закрытого текста. Макгонагалл стояла у окна и смотрела на серый рассвет, который начинал расползаться по разрушенному Хогвартсу. Помфри убирала инструменты в сумку, но не уходила, будто сама ещё не доверяла комнате без своего раздражённого присутствия. Гермиона спала. Пепельные прожилки на её лице почти исчезли. Кожа на груди и ключицах стала бледной и живой. На горле остался тонкий серый "воротник", и каждый вдох чуть шевелил его у основания шеи. По рукам от запястий к пальцам тянулись неровные линии, темнеющие от простого движения даже во сне. Драко сидел рядом и не держал её сильнее, чем она позволила бы. За дверью уводили старый мир, составляли первые временные распоряжения, считали мёртвых, записывали показания, решали, кого охранять, кого допрашивать и кого пока не трогать. Внутри комнаты Нарцисса Малфой сидела у двери, которую ей открыли только после разрешения. И охраняла выбор сына так тихо, будто всю жизнь училась именно этому.