Запрещенный эксперимент

Ночная прохлада проникала сквозь открытые окна старого прибрежного дома, заставляя пламя свечи на столе испуганно вздрагивать. Элронд сидел, низко наклонившись над грудой распечаток с медицинскими графиками и энцефалограммами, чьи резкие ломаные линии казались ему новыми дорожными картами. На окраине города, в заброшенных корпусах старой лаборатории, группа радикальных ученых проводила тайные, запрещенные законом эксперименты, и Элронд принял решение, которое зрело в его сердце уже долгие годы. — Я приму участие в этом испытании, Маглор, — негромко, но с той абсолютной твердостью, что когда-то велела ему возводить стены Ривенделла, произнес Элронд. — Они используют нейроблокаторы нового поколения для искусственного погружения в состояние глубокой комы, на самый край клинической смерти. В этот раз они запускают синхронный тест: добровольцев одновременно двое. Со мной на соседнюю кушетку ляжет человек. Мы уйдем за черту вместе. Маглор резко поднялся со своего кресла, и его сиденье жалобно скрипнуло. Шагнув к столу, он с силой опустил свою обожженную ладонь прямо на медицинские бумаги, словно пытаясь закрыть ими ту бездну, в которую собирался шагнуть его воспитанник. — Это безумие, Элронд! — Его голос сорвался на хрип, в котором послышался отзвук древнего отчаяния. — Ты эльф, твоя душа намертво привязана к плоти этого мира. Если твое сердце остановится под действием их ядов, твой дух немедленно потянет в Чертоги Намо, и зов Мандоса оторвет тебя от земли навсегда. Ты хочешь оставить меня здесь одного? Нас осталось двое! — Я знаю силу этого зова и смогу ему сопротивляться, — тихо ответил Элронд, бережно, но настойчиво убирая руки Маглора со своих плеч. — Я удержусь на самом краю своим упрямством и волей. Мендос потянет меня к себе, да, но я не ради этого иду туда. Я хочу увидеть, куда устремится дух человека, лежащего рядом. Наш удел предрешен, но если приборы зафиксируют направление его ухода — мы наконец поймем, куда ведет тропа Арвен и Элроса. Я непреклонен, брат. Не пытайся меня удержать. Спустя три дня в сыром подвале заброшенного исследовательского комплекса пахло озоном, спиртом и застоявшимся страхом. На двух параллельных металлических кушетках, опутанные десятками датчиков, лежали Элронд и молодой смертный доброволец. Маглор стоял в тени у кирпичной стены, сжимая кулаки так, что ногти впивались в старые шрамы, и наблюдал, как челноки шприц-насосов медленно вдавливают прозрачный раствор в вены обоих испытуемых. — Пульс падает у обоих. Сорок. Тридцать. Десять. Синхронная изолиния, — монотонно произнес бледный аспирант, испуганно глядя на экраны, где прямые зеленые черты сопровождались непрерывным писком. Для Элронда мир не погас, а вывернулся наизнанку, превратившись в оглушительную, звенящую тишину. Как только сердце остановилось, великая и непреодолимая сила серого океана Валинора навалилась на него, пытаясь увлечь его дух на далекий Запад, в Чертоги Намо. Этот зов был древним, родным и удушающе мощным, но Элронд стиснул невидимые зубы своего духа и остался стоять на месте, отчаянно сопротивляясь притяжению предков. Все его внимание было обращено на соседний поток энергии. Дух человека не потянулся к Западу. Он вспыхнул ослепительной искрой и устремился совершенно в иную сторону, сквозь невидимые струны вселенской Музыки, прочь из кругов этого мира. Элронд не мог следовать за ним, но он успел заметить, как в момент этого ухода приборы в реальном мире начали сходить с ума, фиксируя невероятный волновой резонанс. — Разряд! Давление растет! — ворвался сквозь толщу небытия испуганный крик врача. Элронд резко открыл глаза и судорожно вздохнул, его грудь высоко поднялась, ломая пластиковые присоски датчиков. Рядом так же тяжело приходил в себя смертный парень. Маглор бросился к кушетке, отталкивая ошеломленных ученых, и схватил Элронда за мокрую от пота руку. — Что ты видел? — быстро спросил он, всматриваясь в бледное лицо названного сына. — Удалось? Элронд медленно повернул голову к мониторам, где принтеры выплевывали бумажные ленты с абсолютно идентичными, гармоничными узорами, напоминающими сложную трилистную вязь древних эльфийских орнаментов. — Меня едва не утянуло в Мандос, я едва устоял, — прошептал Элронд, и его пальцы судорожно сжали руку старшего эльфа. — Но приборы... посмотри на графики. Они зафиксировали точку отрыва человеческого духа. Это были не галлюцинации угасающего мозга. Получены первые очень непонятные, но волнующие результаты. Мы зафиксировали сам вектор ухода. Путь реален, Маглор. Маглор молча смотрел на мерцающие экраны, где зеленые нити графиков продолжали чертить узоры невероятного резонанса, и его лицо казалось высеченным из камня в их тусклом свете. Он медленно повернулся к Элронду, и в глазах зажегся тот самый огонь, который когда-то вел сыновей Феанора сквозь резню в Альквалонде и пожар Лосгара, а голос прозвучал пугающе ровно. — Тебе нужно дитя, — тихо произнес Маглор. — От человеческой женщины. Твоей крови, наделенное правом выбора участи. Но которое не произнесет слов выбора — не выберет ни удел Перворожденных, ни смертную долю людей — прежде чем, став достаточно взрослым, примет участие в аналогичном эксперименте. Его не утянет ни туда, ни туда, если выбор останется не сделан, фэа будет стоять на распутье... и видеть обе тропы. И вектор разницы. Лицо Элронда, и без того бледное после искусственной комы, стало смертельно белым. Он посмотрел на своего названного отца с ужасом, который не испытывал со времен падения Белерианда. — Я никогда не смогу, — потрясенно прошептал Элронд. — Келебриан... — Наш дед Финвэ был чистокровным нолдо, и смог же, — жестко ответил Маглор. — Такой узел заплел... А тебе даже не нужно... ее касаться. Современные технологии позволяют сделать это, даже не будучи знакомыми. Достаточно лишь твоего... биоматериала... в их стерильных пробирках. Элронд закрыл глаза, тяжело дыша, а перед его внутренним взором встали одновременно два образа: сияющее лицо Келебриан под сенью Ривенделла и абсолютная неизвестность пути, которым ушла его дочь Арвен, выбрав смертный удел, и оставив после себя лишь холод надгробного камня. Предложение Маглора пугало, но в то же время дарило безумную, ослепительную надежду... заглянуть туда, куда безвозвратно ушли любимые существа.