Глава 4. Истина.

Первые дни в «Химере» были похожи на то, как если бы ты проснулся в чужом доме и пытался понять, где здесь кухня; где ванная; где можно сесть, а где нельзя. Только этот дом был размером с небольшой город, и в нём были сотни правил, которые никто тебе не объяснял, но все вокруг знали и следовали им с такой естественностью, что ты чувствовал себя идиотом, когда нарушал их случайно. Я училась ходить по коридорам: длинным, белым, с одинаковыми дверями и одинаковыми табличками, на которых были написаны номера и буквы, не имевшие для меня никакого смысла. Но, видимо, имевшие смысл для всех остальных, потому что люди вокруг шли уверенно, не сбиваясь и не останавливаясь, как будто у них в голове была встроенная карта этого места. Я пыталась запомнить маршруты: от общежития до столовой; от столовой до зала тренировок; от зала тренировок обратно в общежитие, и каждый раз сбивалась, поворачивала не туда, оказываясь в каком-то служебном коридоре, где на меня смотрели охранники с таким выражением лица, как будто я была нарушителем, который пытался проникнуть в запретную зону. Ну и, конечно, мне приходилось извиняться и возвращаться назад, чувствуя себя маленькой и потерянной пятилетней девочкой. Расписание было жёстким, как армейский устав. Я быстро поняла, что здесь не принято опаздывать; не принято задавать лишние вопросы; не принято выделяться, если ты не хочешь привлекать к себе внимание. А я, конечно, не хотела, потому что каждый раз, когда на меня смотрели — инструкторы, другие магистранты или охранники — я чувствовала себя экспонатом в музее, который рассматривают со всех сторон. Подъём в шесть утра, завтрак в семь, тренировки с восьми до двенадцати, обед, потом лекции или индивидуальные занятия, ужин в семь вечера, свободное время до десяти, отбой в одиннадцать. И всё это повторялось день за днём с такой монотонностью, что я начала терять счёт времени: начала забывать, какой сегодня день недели, какое число, как будто время здесь текло по-другому, не так, как в обычном мире, где были выходные, праздники… Или просто моменты, когда можно было просто лежать в кровати и ничего не делать. Я наблюдала за другими магистрантами, пытаясь понять иерархию, которая существовала между ними. Хоть никто и не говорил об этом вслух, но она была очевидна: в том, как они общались, как садились за столы в столовой, как распределялись по группам на тренировках. Были те, кто был здесь давно — год, два, три — и они держались уверенно, знали все правила, к кому можно подойти, а к кому лучше не приближаться. Наверное, их уважали. А может, боялись. Или и то, и другое одновременно… В общем, не суть. Были новички, такие как я, которые ещё не понимали, как всё устроено, и мы держались вместе, как стая напуганных животных, которые ищут защиты друг у друга. Были и те, кто был где-то посередине — не новички, но и не элита — вот они как раз сильнее всех пытались подняться выше. Чаще всего смотрели по сторонам, пытаясь понять, кто сейчас сильнее, кому стоит улыбаться, а кого лучше обходить стороной. Серена была из тех, кто был наверху, и она прекрасно это знала. Поняла я это в один прекрасный день, когда эта блондинистая дама в очередной раз не упустила возможности напомнить об этом в столовке. Я тогда ещё плохо понимала местные правила и просто села на свободное место у окна, слишком уставшая после тренировки в спортзале, чтобы обращать внимание на окружающих. Поднос с едой дрожал у меня в руках: мышцы всё ещё ныли после трех часов в спортивном секторе. Я успела сделать всего пару глотков воды, когда рядом кто-то остановился. — Ты сидишь на моём месте. — раздался нарочито холодный и спокойный голос. Я подняла глаза и увидела Серену, стоящую напротив, слегка скрестившую руки на груди. За её спиной замерли ещё две девушки, и по их лицам было понятно, что они уже заранее наслаждаются происходящим. — Прости, — тихо сказала я, быстро оглянувшись по сторонам. — Я не знала. Серена чуть наклонила голову, внимательно рассматривая меня, словно пыталась понять, действительно ли я такая растерянная или просто притворяюсь. — Конечно, не знала, — протянула она с едва заметной усмешкой. — Новенькие вообще редко что-то знают. За соседним столом кто-то коротко хмыкнул, а я почувствовала, как к щекам приливает жар. — Я пересяду. — Это было бы логично, — спокойно ответила Серена и чуть отступила в сторону, позволяя мне встать. Я собрала поднос слишком быстро, едва не пролив чай себе на руку, и пересела в дальний угол столовой, чувствуя на себе чужие взгляды. Честно, аппетит тогда пропал окончательно. Позже, в душевой, ситуация повторилась. Я как раз вытирала мокрые волосы полотенцем, когда кто-то резко дёрнул ткань у меня из рук. — Серьёзно? — Серена смотрела на меня с откровенным раздражением. — Теперь ты ещё и мои вещи трогаешь? Я растерянно перевела взгляд на белое полотенце у неё в руках. — У нас одинаковые полотенца. — И всё же каким-то образом ты постоянно берёшь именно мои. Она говорила тихо, почти шёпотом, но от этого становилось только хуже. Вокруг стоял шум воды, девушки переговаривались между собой, кто-то смеялся, но мне казалось, будто я стою где-то на сцене под ярким прожектором. — Я перепутала, — устало сказала я. — Это случайно. Извини. Серена медленно приподняла бровь. — Постарайся больше не ошибаться. После этого она развернулась и ушла, а я ещё несколько секунд просто стояла посреди душевой, чувствуя, как внутри поднимается бессильная злость вперемешку с унижением. В общем, Серена невзлюбила меня в первые же несколько дней моего пребывания здесь. Может быть, дело было в том, что Марк уделял мне слишком много внимания, а может, её просто раздражало само моё существование. Или ей просто нравилось чувствовать власть над теми, кто слабее. Я честно пыталась не обращать на неё внимания, пыталась быть вежливой и не провоцировать конфликт, поскольку мы, все-таки, живем вместе. Но это было сложно, потому что она, казалось, получала удовольствие от того, что делала мою жизнь невыносимее, и я не понимала, почему. Что я ей такого сделала, если мы даже толком ни разу не разговаривали?.. Наверное, на этот вопрос я уже никогда не найду ответ. На третий день Марк Кейн вызвал меня в свой кабинет. Сообщение от его контакта пришло на планшет во время обеда: «Административный сектор. Кабинет 4-16. 14:30.» От одного вида его имени внутри всё неприятно сжалось. Я не знала, чего именно боюсь, — наказания, новых тестов или просто самого Марка — но каждый разговор с ним оставлял ощущение, будто тебя медленно разбирают на части и внимательно изучают каждую мысль. Его кабинет был на четвёртом этаже в административном крыле, куда магистрантам обычно не разрешалось заходить. Я поднималась по лестнице, считая ступени, пытаясь успокоить дыхание, которое заметно участилось от волнения. До административного сектора я добралась на десять минут раньше назначенного времени, и всё это время бесцельно ходила вдоль коридора, делая вид, что читаю таблички на дверях. Когда часы на стене показали 14:29, я, набравшись смелости и воздуха в легкие, все-таки подошла к двери кабинета, робко постучав одними костяшками пальцев. — Входите, — раздался голос Марка. Я на секунду замерла, собираясь с духом, прежде чем повернуть ручку. Толкнула дверь и осторожно вошла внутрь. Кабинет был маленьким и достаточно аскетичным, с одним окном, из которого открывался вид на внутренний двор комплекса, где несколько магистрантов бежали круги под наблюдением инструктора. Стол был завален папками и планшетами, а на стене висел большой монитор с графиками и диаграммами, смысл которых я не понимала. Но те, видимо, имели какое-то значение для Марка, потому что он часто на них смотрел, когда говорил со мной в первые наши встречи сразу после моего заезда в центр. Когда я вошла, Кейн поднял глаза, и серый свет из окна коротко скользнул по его лицу, подчёркивая резкие скулы и усталые круги под глазами. Он кивнул на стул напротив, и я сжала пальцы рук в кулаки, пытаясь выглядеть спокойно, хотя внутри меня всё дрожало. — Садитесь, Киара. Я молча опустилась на стул напротив, отмечая то, как пальцы сами собой сцепились в замок на коленях. Марк несколько секунд молчал, внимательно оценивая меня. — Как проходит адаптация? — отрапортовал Кейн, явно спросив это для пущей вежливости. — Нормально, — так же автоматически ответила я. Кейн чуть прищурился, прекрасно понимая, что я вру, но спорить, как я и предполагала, он не стал. Вместо этого Марк положил планшет на стол и слегка подался вперёд. — Киара, — начал он, и голос был таким же профессиональным и холодным, как в тот день, когда он пришёл за мной. — Я хочу поговорить с вами о вашей способности. Вы уже несколько дней здесь, и я думаю, пришло время объяснить вам более подробно, что именно вы можете делать и как это работает. Я кивнула, не зная, что сказать. Он повернулся к монитору, и нажав на несколько заумных кнопок на планшете, вывел на экран изображение — трёхмерная модель человеческого мозга, медленно вращающася вокруг своей оси. Я видела, как внутри него светятся какие-то линии, соединяющие разные части, словно паутина, сотканная из света. — Это нейронные связи, — объяснил Марк, и голос стал чуть мягче, как у учителя, который объясняет сложную тему ученику. Он подошёл ближе к экрану и указал на одну из светящихся областей. — Они соединяют разные части мозга и позволяют нам думать, чувствовать, помнить. Когда человек получает травму — физическую или психологическую — эти связи могут быть повреждены. Иногда они восстанавливаются сами, иногда нет. Ваша способность, Киара, заключается в том, что вы можете как разрушать, так и восстанавливать их. Вы можете буквально перестраивать мозг другого человека, возвращать ему утраченные функции, менять паттерны мышления, даже стирать или изменять воспоминания, если научитесь контролировать свою способность на достаточно высоком уровне. Я невольно задержала дыхание и смотрела на экран. Слова не укладывались в голове, потому что это звучало как научная фантастика. Как что-то из фильмов, которые я смотрела с Аникой, когда мы сидели в её комнате и ели попкорн, обсуждая, насколько это всё нереально, и смеялись над тем, как герои могли делать невозможные вещи. А теперь, о Боги, мне говорили, что я могу делать то же самое. И вот тут уже было не так смешно. — Но я никогда этого не делала, — сказала я, и голос прозвучал слабо. — Я не знаю, как это делать. Я покачала головой, пытаясь собрать мысли воедино, в то время как Марк медленно вернулся к столу и остановился напротив меня, опираясь ладонями о его край. — Вы делали это всю свою жизнь, — ответил Марк, повернувшись ко мне. И, «о Боги» номер два, я впервые заметила хоть какую-то эмоцию на лице Кейна! Конечно, это был интерес. — Просто вы не осознавали этого. Когда вы помогали своим друзьям, когда вы говорили им правильные слова, когда вы чувствовали, что им нужно. Это была ваша способность, которая работала на подсознательном уровне. Вы сканировали их мозг, находили повреждённые связи и восстанавливали их, даже не понимая, что делаете это. Но теперь, когда ваша мутация активировалась полностью, вы можете делать это осознанно и целенаправленно, и это делает вас невероятно ценной для нас… Я слушала, и внутри меня росло чувство тошноты, ведь если это правда, если я действительно всю жизнь делала это, хоть и неосознанно, то что это значит? Что все мои отношения с людьми были ложью? Что я манипулировала ими, даже не понимая этого? Что моя дружба с Аникой, моя любовь к маме, всё, что я считала настоящим, было результатом моей способности, а не чувств? — Нет… — прошептала я. — Нет, это была просто эмпатия. — Это была ваша способность. Я резко подняла на него взгляд. — Тогда получается, я всё это время… влияла на людей? — мой голос дрогнул, — Манипулировала ими, даже не понимая этого? Заставляла чувствовать то, что хочу я? Марк несколько секунд молчал, но лицо его оставалось удивительно спокойным. — Ваши чувства были настоящими, Киара. Но способность всегда была частью вас. Я медленно покачала головой. — Я не хочу этого, — сказала я уже не своим от хрипоты голосом. — Я не хочу менять людей. Я не хочу контролировать их… Я не хочу лезть никому в голову! Марк посмотрел на меня, и на его лице не было ни сочувствия, ни понимания. Ну конечно, а чего я ещё ждала от бесчувственного мужика, видимо не знающего ни дружбы, ни любви. — У вас нет выбора, Киара, — сказал он. — Ваша способность уже есть. Вы не можете её выключить. Единственное, что вы можете сделать — это научиться её контролировать, чтобы не причинять вред себе и окружающим. И именно этому мы вас научим. Он встал, взял планшет и кивнул мне, чтобы я следовала за ним. Мы вышли из кабинета и пошли по коридору, и я шла, чувствуя, как ноги подкашиваются, а голова кружится; как всё вокруг вновь становится нереальным, как будто я смотрела на свою жизнь со стороны и не могла поверить, что это происходит со мной. Спустя несколько мучительно долгих минут, мы спустились на второй этаж и прошли через несколько дверей, каждая из которых открывалась только после того, как Марк прикладывал свою карту к считывателю. Мы оказались в длинном коридоре, по обе стороны которого были двери с маленькими окошками. Шли мы очень быстро, но всё же я успела уловить взглядом комнаты, похожие на больничные палаты, с кроватями и мониторами, рядом с которыми кучковались люди в белых халатах, активно что-то записывая в свои личные планшеты. — Это лаборатория, — сказал Марк, кивая в сторону одной из многочисленных дверей. — Здесь мы проводим исследования и тесты. Сегодня вы попробуете использовать свою способность в контролируемых условиях. Не волнуйтесь, это безопасно. У нас есть доброволец, который согласился помочь вам. Мы вошли в одну из комнат, и на кровати сидел парень лет двадцати, может быть, чуть старше. Невероятной красоты молодой человек, с короткими светлыми волосами и усталым лицом. Он поднял на меня глаза цвета Индийского океана, и я увидела в них только лишь надежду. От этого взгляда мне стало ещё страшнее, потому что я не знала, смогу ли я сделать то, что от меня так рьяно ожидают. — Это Роуэн, — представил Марк. — Он получил черепно-мозговую травму два года назад. С тех пор у него проблемы с памятью, и он не может запоминать новую информацию дольше, чем на несколько часов. Мы хотим, чтобы вы попробовали восстановить повреждённые связи в его гиппокампе. — доложил мне Кейн, и, видимо, заметив мое отчаянное от непонимания лицо, добавил — Это часть мозга, отвечающая за формирование долговременной памяти. Я посмотрела на Роуэна, и он слабо мне улыбнулся. Я увидела, как дрожат его руки, а волосы на руках слегка дыбятся, и поняла, что он боится ровно так же, как и я. — Я не знаю, как это делать, — сказала я Марку, и голос прозвучал умоляюще. — Вы должны мне объяснить. — Просто сядьте рядом с ним, — сказал Марк уверенно. — Возьмите его за руку. Закройте глаза, сосредоточьтесь на нём и его присутствии. Попробуйте почувствовать его, так же, как вы чувствовали своих друзей, когда помогали им. Ваша способность сработает сама, вам нужно только позволить ей. Я села на стул рядом с кроватью, и Роуи —так его ласково назвала на прощание медсестра, вышедшая из комнаты за несколько секунд до нашего с Кейном прихода — протянул мне руку. Я взяла его ладонь в свою, ощущая прохладу и влажность его кожи. Его пальцы дрогнули, едва заметно, но в этом движении было столько человеческого: усталость, осторожность и детская надежда на то, что его сейчас не будут ломать ещё сильнее, чем он уже есть. Я закрыла глаза, пытаясь выполнить то, что сказал Марк, и заставить себя сосредоточиться так, как будто сосредоточение было чем-то осязаемым и управляемым. Но вместо этого всё внутри меня мгновенно заполнилось плотным шумом мыслей и постоянной внутренней уверенностью в том, что я сейчас сделаю что-то непоправимо неправильное. Мысль о том, что я не справлюсь и причиню ему боль, не исчезала ни на секунду. Она наоборот становилась всё более обволакивающей, занимая всё пространство внутри меня и вытесняя любые попытки действовать осознанно. Прошло время, и я начала чувствовать что-то, что было скрыто от глаз. Я начала ощущать нечто совершенно иное, что не имело отношения ни к зрению, ни к слуху, ни к любым другим способам восприятия, потому что это напоминало скорее постепенное раскрытие какого-то внутреннего пространства, в которое я раньше никогда не заглядывала осознанно. Может, то самое шестое чувство? Присутствие Роуи стало ощущаться не как физическое соседство двух тел в одной комнате, а как гораздо более глубокий контакт, в котором границы между внешним и внутренним начинали размываться. И вот, я уже проваливаюсь сквозь поверхность его реальности, оказываясь в области, где эмоции существовали не в форме слов, а в виде плотных состояний. Усталость воспринималась как тяжёлое, вязкое давление, которое постоянно тянуло вниз и не давало удерживать внутреннюю вертикаль; Отчаяние ощущалось как сужающееся пространство внутри груди, в котором становилось всё меньше воздуха и всё больше замкнутости; Надежда, напротив, оставалась тонкой, почти прозрачной линией, которая продолжала существовать вопреки всем логическим основаниям, и именно поэтому казалась такой уязвимой. Среди всего этого эмоционального слоя существовало нечто иное, не имеющее чёткого определения, но обладающее явной структурой разрушения. Я не пыталась анализировать это рационально, потому что само ощущение уже полностью захватило моё восприятие, и вместо мыслей возникло инстинктивное движение внимания туда, где ощущался этот внутренний разрыв. В моей голове возникло пространство, которое не было воображением в привычном смысле, а скорее напоминало трёхмерную живую структуру, в которой каждая деталь существовала одновременно как образ и как ощущение одновременно. Мозг Роуи, ну конечно! Я уже видела прототип сегодня в кабинете Кейна, но здесь это была не модель, а сложная система светящихся связей. Нейронные линии пульсировали мягким живым светом, создавая впечатление постоянного движения импульсов. Мой взгляд упал на отдельные места, где эти линии резко обрывались, оставляя после себя пустоты, в которых не было никаких передач. Вот они, разрывы, не позволяющие целостной системе памяти и восприятия работать без искажений! Я потянулась к этим оборванным концам, действуя максимально осторожно и медленно, как если бы любое другое, слишком резкое движение, могло разрушить оставшиеся фрагменты структуры. В этот момент само действие перестало быть внешним усилием, превратившись в тонкое выстраивание связей, которые будто сами искали возможность соединиться.

***

Я не знаю, сколько времени это заняло. Может быть, минуты, часы? Потому что для меня время перестало существовать, и когда я наконец открыла глаза, я почувствовала такую усталость, что едва могла держать голову прямо. Руки дрожали, и во рту был металлический привкус, как будто я пробежала марафон. Роуэн смотрел на меня широко открытыми глазами, и на его лице было одно лишь изумление. Он открыл рот, пытаясь ухватиться за слова, которые ещё секунду назад были где-то совсем рядом, но теперь рассыпались и исчезли, не оставив ни единого следа. Это явно был человек, внезапно обнаруживший, что может дышать после долгого удушья. — Я помню, — наконец выдохнул он, и голос его дрогнул, будто он сам не верил в то, что произносит. — Я помню, что было вчера, и я помню, что ел на завтрак, и я помню… — он резко замолчал, сглотнул, и по его щекам, не сдерживаемые больше ничем, потекли слёзы, оставляя влажные дорожки на коже. — Боже, я помню… Марк стоял рядом, и его пальцы быстро скользили по экрану планшета, фиксируя происходящее. Он коротко посмотрел на меня и одобрительно кивнул. — Отличная работа, Киара, — сказал он. — Вы восстановили примерно семьдесят процентов повреждённых связей. Это выдающийся результат для первого раза, особенно учитывая нестабильность исходного состояния. Я смотрела на Роуи, который всё ещё дрожал от пережитого и хватался за обрывки возвращённой памяти, словно боялся снова их потерять. Меня же одолевали смешанные ощущения: одно из них где-то в груди отпечатывалось болезненным чувством гордости за то, что у меня получилось сделать невозможное, а второе сдавливало горло ледяным ужасом от осознания того, насколько легко я, сама того не понимая, могла проникать в чужое сознание и перестраивать его. От этой мысли становилось тяжело дышать, потому что граница между помощью и вмешательством вдруг исчезла, оставив после себя лишь пугающую пустоту.

***

Марк вывел меня из комнаты. Мы шли по коридору лабораторного крыла, и я видела через окошки в дверях других людей: магистрантов, исследователей, добровольцев… Каждый шаг отдавался внутри меня тяжестью, словно я с каждым метром всё глубже проваливалась в понимание того, где именно нахожусь. Вдруг, через одно из стеклянных окошек я увидела фигуру человека в белом халате, который стоял спиной ко мне и смотрел на монитор. Что-то в нем заставило меня остановиться — уж до боли знакомый был силуэт. Тело будто не слушалось, и я прижалась ближе к стеклу, пытаясь разглядеть его лицо, словно одно мгновение могло разрушить или подтвердить всё, что я сейчас начала чувствовать. Мужчина медленно повернулся, и когда его профиль оказался в поле моего зрения, время будто перестало существовать. В этот момент всё вокруг потеряло значение, звук исчез, свет стал слишком ярким, а воздух будто застыл. Единственное, что осталось реальным — это его лицо, которое я знала лучше, чем могла бы себе признаться. Лицо, которое одновременно не должна была видеть здесь, потому что оно принадлежало прошлому, потерянному и давно похороненному. Это был мой отец. Нилан Марвейл, человек, которого мне когда-то сказали считать погибшим. Человек, чьё отсутствие стало частью моего взросления. Чьё имя постепенно стиралось из повседневной речи, оставляя после себя только болезненные обрывки воспоминаний. И теперь он стоял здесь. Живее всех живых, существующий в этом холодном пространстве «Химеры». Я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Прошлое, настоящее и невозможное вдруг переплелись так плотно, что невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Вот и как принять тот факт, что я сейчас стою, прижавшись к стеклу, наблюдая за человеком, который должен был исчезнуть из моей жизни навсегда? Голос Марка прозвучал где-то рядом, сначала как далёкий шум, а затем постепенно приобретая смысл, возвращая меня в тело, которое я на мгновение перестала ощущать. — Киара, — произнёс он спокойно. — Что-то не так? Я медленно повернулась к нему, и мне не нужно было видеть своё отражение, чтобы понять, что на лице у меня уже все и так написано. Марк, проследив направление моего взгляда, тоже посмотрел через стекло. — Вы узнали его, — сказал он тихо. — Это мой отец, — произнесла я, и собственный голос показался мне чужим, словно он принадлежал кому-то другому, пока я сама оставалась внутри этого рушащегося мира. — Это Нилан Марвейл, мой отец. Марк выдержал паузу. — Да, — ответил он, — Доктор Марвейл является одним из ведущих исследователей проекта, и он работает в «Химере» уже около двенадцати лет. Мой мир рухнул. Второй раз.