Глава 2. Опера Гарнье

Благодаря поддержке и заботе старшей сестры Кристина смогла сохранить хоть какой-то огонёк жизни, что уже было несомненно лучше, чем в оригинале. Обе девочки поступили в консерваторию и получили премию, хотя успехи Марго были заметно больше, чем у её младшей близняшки. Всё же старшую смерть отца подкосила не так сильно, а гибель матушки она уже давно смогла пережить. Время и события шли своим чередом, и так настал долгожданный первый день в настоящей французской опере. — Пока-пока, Жамм, — мило улыбаясь, прощалась Марго, ненавязчиво выпроваживая из гримёрки «мышек» из кордебалета и хористок, к числу которых принадлежали и они с Кристиной. — Не переживай, Мег, мы не засидимся допоздна. Просто немного порепетируем. Сорелли ведь не станет злиться на нас за излишнее усердие, правда? Только когда в комнатке не осталось никого, кроме неё самой и Кристины, Марго с облегчением выдохнула и расслабилась. — Почему? — задала вопрос младшая Дое, когда поняла, что можно. — Почему сегодня ты пела... так? — Ты хочешь спросить, почему сегодня я была так ужасна? — усмехнулась сестра, замечая стыдливый румянец и тень обиды в голубых глазах, один в один похожих на её собственные. — Я не это имела в виду... — Нет, ты имела в виду именно это, — перебила Марго, беря расчёску с туалетного столика и подходя к большому зеркалу в пол, чтобы расчесаться. — К тому же, я действительно пела просто ужасно. Как думаешь, кто-нибудь, кроме тебя, понял, что это не мой настоящий голос? Девушка говорила о произошедшем с беззаботной улыбкой, поскольку понимала, что ничего действительно ужасного сегодня не произошло. На самом деле Марго пела довольно хорошо, мелодично, но «как все». И это не был её настоящий голос. Кристина прекрасно это знала, потому что даже в консерватории её старшая сестра сдерживалась, не желая демонстрировать полную силу своего таланта. Младшая Дое никак не могла её понять. — Но зачем тебе это? Ты же можешь петь в полную силу! Кто знает, может, ты станешь настоящей примадонной! — Так, а почему ты не поёшь во всю? Я ведь тоже помню, каким твой голос был раньше, пока ты не оставила его ржаветь где-то в своей груди, — ответила Марго, продолжая расчёсывать волосы, не отрывая глаз от зеркала. Она смотрела так пристально, словно хотела увидеть не своё отражение, а заглянуть сквозь стекло. — Это... Это другое, — запиналась Кристина, виновато опустив голову. Устало вздохнув, Марго посмотрела через зеркало на близняшку и, наконец, отошла от стекла, положив расчёску на место. Подойдя к сестре, она взяла Кристину за руку и усадила её на стул, становясь рядом, чтобы приобнять её. — Знаю, извини меня. Я не должна была так говорить, — мягко попросив прощения, Марго позволила сестре прижаться головой к её талии, будто Кристина была её дочерью, которую заботливая «мать» нежно гладит по волосам, желая успокоить. — Понимаешь ли, Кристина, мир театра исключительно прекрасен лишь тогда, когда ты в нём гость и зритель. Когда же ты находишься по другую сторону сцены, начинаешь понимать, что тут есть свои негласные законы. Положив руки на плечи сестры, Марго немного отстранила её от себя, чтобы пальцем поднять её подбородок и заставить посмотреть на себя. — Ни у кого из нас нет богатого покровителя, а у матушки Валериус нет влияния в мире музыки, поэтому никто нас не защитит. — А от кого мы должны защищаться? — невинно хлопая длинными ресницами, спросила Кристина, вызывая тёплую улыбку у своей близняшки. — Например, от Карлотты. Как думаешь, эта прима даст нам шанс расцвести и скинуть её с пьедестала или она задушит наш талант в утробе, используя уже имеющиеся у неё власть и связи? — в этот раз усмешка Марго была лишена и теплоты, и радости. Там были только холод и намёк на презрение. — Мы не можем рисковать своими крыльями, пока они не окрепнут, если не хотим свалиться в грязь. — И что же нам тогда делать? Искать покровителя? — судя по чистому взгляду, незамутнённому отвращением, Кристина до конца не понимала, что это значит. — О, Кристина. Моя маленькая, наивная Кристи... Все, кто в опере может считаться покровителем, обычно приходят в театр не ради искусства, — с досадой в голосе ответила Марго. — А для чего же тогда? — Не забивай свою чудесную, светлую головку, — отмахнулась девушка, отходя, чтобы вновь взять расчёску. — Этот вариант нам не подходит. Вот и всё. Она обошла стул и встала сзади, поворачивая лицо близняшки так, чтобы та заглянула в зеркало на туалетном столике, после чего начала её аккуратно расчёсывать. — И что же делать? — Ничего. Мы будем просто петь, не показывая ничего чрезмерно выдающегося, зарабатывать на жизнь, а петь по-настоящему будем только для своих. — «Своих»? — Для матушки Валериус. Друг для друга, — спокойно объясняла Марго, начиная заплетать простую косу, чтобы вьющиеся волосы сестры вновь не спутались. — Для мужа. — Для какого мужа? — лицо Кристины моментально вспыхнуло краской, как разгорающийся огонь в камине. — Для будущего мужа. Я буду петь для своего. А ты — для своего, — не меняясь в тоне, усмехнулась Марго, потянувшись за лентой, чтобы закрепить косу. — Мне не нужен никакой будущий муж! — Да, тебе нужен мальчик, который безрассудно кидается в море, чтобы достать из воды твой шарф. От этих слов Кристина мелко вздрогнула, а затем поникла, опустив голову и пряча глаза. — Я уже говорила, что больше не люблю его. — Любишь, — старшая Дое говорила об этом, как будто сообщала о какой-то болезни, которую нельзя вылечить, поэтому остаётся только смириться. — Ты можешь обманывать кого угодно, дорогая сестра. Даже саму себя. Но меня тебе не провести. Кристина ничего не ответила, поэтому на несколько секунд в гримёрке воцарилось молчание. — Тогда... Кто же твой будущий муж? — неожиданно спросила девушка, когда её старшая сестра закончила поправлять косу. Марго на секунду замерла, задумавшись, коснулась своего медальона, а затем с тёплой улыбкой сказала: — Мужчина с прекрасным голосом. — ...И что это значит? — Кристина кинула взгляд на медальон и с надеждой спросила: — Это он подарил тебе этот медальон? — Нет, его мне подарила мама, — ответила Марго, присаживаясь на узкий диванчик, стоящий прямо напротив большого зеркала. Она явно ошарашила этим заявлением сестру, которая всегда догадывалась о необычном происхождении этого украшения, которое её близняшка хранила, как величайшее сокровище на свете. Марго никогда не рассказывала ничего о своём медальоне, кроме общих слов о том, что она его просто нашла на прогулке. При этом сестра никогда не позволяла Кристине его касаться, хотя была готова сделать для своей младшей что угодно. Этот медальон стал первым и единственным запретом, поэтому манил младшую Дое как запретный плод в Эдемском саду. — После того лета, когда этот несносный мальчишка безвозвратно украл твоё сердце... — Он этого не... — Он это сделал, — бескомпромиссным тоном надавила Марго, продолжая свой рассказ. — Я задумалась о любви. Понимаешь ли, Кристи, всю жизнь я любила только членов своей семьи, никогда не отдавая сердце кому-то ещё. Из всех мужчин мира я любила только нашего отца и профессора Валериуса, — царствие им небесное, — который был для нас дорогим дядей. К твоему Раулю... — Он не мой. — Хорошо, к НЕ твоему Раулю... — Марго! — ...я испытывала лишь что-то вроде лёгкой симпатии, поскольку он для меня был не столько мужчиной, сколько маленьким щеночком, который заставляет тебя смеяться. Я никогда бы не смогла полюбить его так, как любишь ты. Кристина вновь хотела поправить сестру, но Марго предупредила её попытку, подняв палец, совсем как делала их строгая учительница сольфеджио в консерватории, когда требовала тишины. — В тот день, когда ты вернулась в слезах и сказала, что больше его не любишь, что, очевидно, было ложью, я долго перед сном думала о том, что я ещё никогда никого не любила. Я не чувствовала того, что чувствовали Маргарита, Кармен, Джульетта, Манон... — Я думала, тебе не нравится Манон. — Я не люблю эту героиню за легкомысленность и ветреность, но это не умаляет гениальности пьесы. Марго впервые за время их разговора отвела взгляд от сестры и вновь посмотрела на большое зеркало, будто бы пытаясь проникнуть сквозь собственное отражение. — В ту ночь мне приснилась матушка. Она сказала мне, что своего суженного я узнаю по голосу, а затем пообещала оставить мне знак, который в будущем я должна буду передать ему, — девушка вновь коснулась медальона, выдавая заранее подготовленную историю, которую она создала не столько для любопытной Кристины, сколько для человека, который сейчас тайно присутствовал при их беседе. — На следующее утро, если ты помнишь, я ушла на прогулку. Мне хотелось проветриться и немного подумать в одиночестве. Тогда я и нашла этот медальон на берегу моря. Я ходила по пляжу, расспрашивала разных людей, но все отвечали, что впервые видят это украшение, и я поняла, что это тот самый обещанный матушкой знак. — Значит, ты поэтому носишь его, не снимая, и не даёшь никому к нему прикасаться? — Этот медальон предназначен только для мужчины с ангельским голосом и ни для кого больше, — Марго улыбнулась собственному отражению (или, скорее, тому, кто был за ним), а затем вновь посмотрела на сестру. — Во сне матушка сказала, что он может исполнить желание. Это может быть только одно желание, и оно обязательно должно быть связано с этим мужчиной. Затем я должна надеть этот медальон на него и ждать, когда загаданное исполнится. — И что же тогда ты загадаешь? Если это желание даже не для тебя, а для него? Вместо ответа девушка лишь шире улыбнулась сестре и покачала головой. Этот жест был слишком общим и его можно было трактовать по-разному: «Не скажу», «Не знаю», «Не сейчас». Марго намеренно таила интригу, желая приберечь эту историю на другой раз. — Тебе не кажется, что всё это звучит слишком фантастично, чтобы в это поверить? — уточнила старшая Дое, хотя уже и сама прекрасно знала ответ. — Это похоже на те сказки, что рассказывал отец. Про малышку Лотту. И про Ангела Музыки, — с благоговением в голосе ответила Кристина, рефлекторно прижимая руки к груди, как будто там были её сокровища. Так же, как Марго оберегала свой кулон, Кристина хранила столь дорогие сердцу воспоминания. — Тогда, полагаю, моим суженным должен быть по меньшей мере, тот самый Ангел Музыки. Иначе как я смогу узнать его по голосу, — позабавлено фыркнула Марго, довольная тем, что добилась от сестры правильных слов, чтобы через диалог с ней донести послание до кого-то другого. — Однако и мне тогда халтурить нельзя, ты так не думаешь? Глаза девушки прищурились, как у загнавшей добычу в ловушку лисы, а Кристина с мольбой и нежеланием на лице посмотрела на сестру. Она знала, что сейчас будет. — Не переживай ты так, я не буду требовать от тебя невозможного. Просто маленькая тренировка. Ничего больше, — успокоила её Марго, поднимаясь с места, чтобы подойти к сумочке и достать оттуда немного помятую папку с нотными листами. — Давай сегодня попробуем «Дочь Полка»? Я буду Маркизой де Беркенфилд, а ты моей дочерью, Мари. Кристина лишь вздохнула, а затем кивнула, позволяя сестре руководить их репетицией. В этот раз Марго намеренно не сдерживалась, желая продемонстрировать истинную красоту своего голоса. Её немного смущало такое откровенное хвастовство: она чувствовала себя павлином, распустившим хвост перед понравившейся самкой, хоть кроме неё об этом никто и не знал. Благо она легко могла списать всё на восторг от пения и податься очарованию музыки, рождённой из синергии их с сестрой голосов. Обе девушки самозабвенно пели, отдаваясь искусству до тех пор, пока Кристина не выбилась из сил. Конечно, та говорила, что всё в порядке и она совсем не устала, но Марго настояла на том, чтобы та пошла домой и отдохнула. — А как же ты? — Я ещё немного позанимаюсь, — отмахнулась Марго, для которой это было вполне естественным поведением. — В той квартире стены слишком тонкие, не хочу мешать соседям. Ты иди, а я вернусь позже. — Снова планируешь засидеться допоздна? — А ты встретишь меня дома чашечкой тёплого молока перед сном? Обнявшись, сестры тепло попрощались, как будто бы это была разлука на несколько дней, а не на пару часов. После чего Кристина ушла, а Марго вновь начала разглядывать нотные листы в своей помятой папочке, по внешнему виду которой легко можно было понять, что её трогают с завидной регулярностью. Убедившись, что близняшка покинула её, Марго намеренно открыла самую сложную из имеющихся у неё партитур и начала пробовать самые трудные части с низами, с которыми и ей, и Кристине было сложнее всего совладать. Она ждала.