Глава 14. Перс

Перс пылал праведным гневом. В его сознании не укладывалось, что Марго Дое могла по доброй воле остаться в логове Призрака Оперы. Он был уверен: чудовище обманом заманило девушку в свои владения и теперь насильно удерживает её там. Почти две недели минуло с тех пор, как Эрик забрал хористку в свой дом, и вот уже три дня он совершенно не покидал своего озёрного убежища. Перс извёл себя беспокойством. Он обшарил все возможные места, расспрашивал служителей театра, подкупал сторожей, но никаких полезных тайных ходов обнаружить не удалось. В голове Перса роились отчаянные планы. Он уже думал о том, чтобы собрать людей и идти брать озёрное убежище штурмом. Юный де Шаньи согласился бы помочь? В конце концов на кону были жизнь и счастье его свояченицы! Он представлял, как они пробьются сквозь тёмные туннели, как он сам первым ворвётся в логово чудовища, как освободит несчастную девушку... Но как найти путь? Как одолеть ловушки, расставленные Призраком? И вдруг — письмо. От самого Эрика. Перс уставился на конверт, не веря своим глазам. В послании Призрак Оперы приглашал его спуститься в подвалы, чтобы лично убедиться: мадемуазель Дое в полном порядке, с ней всё хорошо, она остаётся по собственной воле. Предлагал встретиться у решёток со стороны улицы Скриба, где был скрыт вход в подземные владения. Перс был застигнут врасплох. Внезапная гостеприимность Призрака казалась ему ловушкой, хитроумной уловкой. Но что, если это шанс? Что, если он действительно сможет увидеть Марго и убедиться, что она жива и невредима? После долгих колебаний и бессонной ночи он всё-таки согласился.

***

У решётки на улице Скриба было пустынно. Вечерние сумерки окутывали старый парижский квартал, фонари едва разгоняли тьму. Перс стоял, нервно сжимая трость, и вглядывался в тёмный проём. Он знал: где‑то там, за этой решёткой, начинается лабиринт ходов, ведущих к озеру и дому Призрака. — Вы пришли, — раздался за спиной низкий, спокойный голос. Перс резко обернулся. Перед ним стоял Эрик. На нём по‑прежнему была маска — та самая, что внушала страх всему театру. Но в облике Призрака не было угрозы. Он выглядел сдержанно, почти учтиво. По крайней мере, пока что. — Да, я пришёл, — хрипло ответил Перс, стараясь унять волнение. — И я хочу немедленно увидеть Марго Дое. Если с ней что‑то случилось... — С ней всё в порядке, — перебил Эрик. — Она здорова, счастлива и находится здесь по собственному желанию. Вы сами в этом убедитесь. Он сделал жест рукой, приглашая следовать за собой, и без лишних слов отодвинул решётку, используя ключ-отмычку. За ней начинался узкий проход, уходящий вниз, в темноту. Перс колебался лишь мгновение. А затем, сглотнув, шагнул вперёд. — Ведите, — произнёс он твёрдо. — Но если я увижу хоть малейший признак того, что девушку удерживают силой... — Вы вольны забрать её, — спокойно ответил Эрик. — Но сначала посмотрите на всё собственными глазами. Они двинулись вниз по ступеням. Перс шёл следом за Призраком, настороженно оглядываясь по сторонам. В воздухе витала странная атмосфера: не угроза, а какая‑то напряжённая тишина, словно сам воздух здесь был пропитан тайной. Эрик шёл уверенно, будто каждый камень этого подземелья был ему знаком. Он не оборачивался, не проверял, идёт ли за ним Перс, будучи абсолютно уверенным, что тот следует за ним. — Вы не боитесь, что я могу напасть на вас? — не выдержал Перс. — Или попытаться сбежать и привести сюда людей? Эрик остановился на мгновение, затем обернулся. В свете фонаря, который он нёс, маска казалась ещё более загадочной. — Если бы я боялся, — тихо произнёс он, — я бы не пригласил вас сюда. Я хочу, чтобы вы увидели правду. И чтобы Марго сама сказала вам, что она здесь не пленница. Перс молча кивнул. Слова Эрика задели его за живое. В них не было бравады или угрозы, только спокойная уверенность. И это тревожило Перса ещё сильнее. Они продолжили путь. Туннель становился всё у́же. Где‑то вдали слышался слабый плеск воды — озеро было близко. Перс сжал кулаки, будто готовясь к бою. Однако, стоило им только спуститься по запутанным тёмным ходам, как Перс замер в полумраке дверного проёма, не решаясь войти. Перед ним открылась сцена, которую он никак не ожидал увидеть в подземелье Призрака: просторная столовая, залитая мягким светом канделябров, отблески пламени играют на поверхности подземного озера за арочными окнами. Воздух напоен ароматом лилий и едва уловимой нотой сандала. В центре столовой Марго расставляла цветы. Она покачивалась в такт собственному пению, не замечая никого вокруг. Её голос лился свободно, так легко, как никогда не делал этого на сцене. В нём звучала какая‑то новая, дикая свобода, будто она наконец сбросила невидимые оковы. — «Если бы ты желал, Туда со мной бы ты бежал! Туда, туда, в родные горы, Туда со мной бы ты бежал, Меня в седло с собою взял, И не могли б следить за нами взоры, Борзый конь нас бы вихрем мчал,» — она провела рукой по краю стола, поправила лепестки лилии, улыбнулась чему‑то своему: — «Туда, туда, в родные горы! Туда со мной бы ты бежал, Туда со мною, в край родной. Там службы конец подначальной, Твой офицер не смеет тебе приказать, Трубы там не будет сигнальной, Чтобы свиданья с милой твоей прервать. Пред тобой вся жизнь вселенной, Над тобою неба свод. Сбросить там вечного рабства гнёт. Да ещё, всего что нам дороже, Свобода ждёт там нас с тобой.» [здесь и далее «Кармен» (Жорж Бизе, 1875)] Всё это время любовавшийся Эрик больше не мог ждать. Он сделал шаг вперёд, пока его глаза не отрывались от покачивающейся в такт пению фигуры девушки. — «Всё я объясню. Я хочу, Кармен, Всё объяснить,» — его голос, глубокий и насыщенный, заполнил зал, обволакивая Марго, словно невидимое прикосновение. От неожиданности она вздрогнула, но затем обернулась, позволяя тёплой улыбке расцвести прямо на глазах. — «Видишь, как свято сохраняю Цветок, что ты мне подарила,» — проходя мимо одной из ваз, он достал из неё белую розу, театрально протягивая её Марго. — «Ведь он в тюрьме со мною был, Но нежный запах свой хранил. Там, бывало, в долгие ночи, Сомкнув усталые очи, Тебя в тиши я призывал, И образ твой себе я представлял.» Он не просто пел партию Хозе, а вкладывал в слова что‑то гораздо более глубокое, личное. С благодарностью приняв розу, Марго внимательно вслушивалась, и в её глазах читалось не просто внимание, а растущее понимание: эти слова были адресованы не сценической Кармен, а ей самой. — «Срывались с уст тебе проклятья, Душа изнывала от муки. Увы, зачем судьба моя, Кармен, с тобою нас свела...» Перс стоял, затаив дыхание и наблюдая за странной парой певцов. Он чувствовал, как воздух в комнате сгущается от напряжения, но не враждебного, а какого‑то иного, почти осязаемого. Это была магия не фокуса, не трюка, а подлинного чувства, прорвавшегося наружу через музыку. — «Но раскаяние во мне просыпалось, И в душе больной пробуждалось Одно желанье, одна мечта - Увидеть вновь, да, вновь тебя, Кармен, увидеть вновь, Да, вновь тебя!» Марго слегка приоткрыла губы, будто хотела что‑то сказать, но не решалась прервать пение. Её глаза блестели то ли от слёз, то ли от какого‑то щемящего чувства в груди. Она не отводила взгляда от Эрика, словно боясь упустить хоть мгновение этого откровения. — «Ты — мой восторг, моё мученье, Ты — трепет сладкого томленья, Моя Кармен, навек я твой, Моя Кармен, моя… Марго, навек я твой!» Эрик допел последние строки, и в комнате повисла глубокая тишина. Марго стояла, слегка дрожа, не в силах отвести взгляд от него. Её щёки пылали румянцем, она была смущена, тронута и восхищена до глубины души. В этих словах она услышала не оперную драму, а искреннее признание, адресованное лично ей. Перс, всё это время стоявший в тени у стены, сглотнул. Он не знал, как реагировать: сцена, которую он только что видел, выбивалась из всех его представлений о Призраке Оперы. Вместо угрозы и принуждения — трепетное признание, вместо страха в глазах Марго — сияние восхищения. — Давайте сядем за стол, — мягко предложил Эрик, слегка склонив голову. Его голос теперь звучал тише, спокойнее, но всё ещё сохранял ту глубину, что так завораживала. Они расположились: Эрик сел во главе стола, рядом — Марго. Напротив них опустился Перс, всё ещё пытаясь осмыслить увиденное. Свечи мерцали, отбрасывая тёплые блики на серебряные блюда и хрустальные бокалы. Аромат изысканных кушаний витал в воздухе, но никто из троих толком не притронулся к еде. Перс пытался ненавязчиво выпытать у девушки правду — больше получаса он осторожно расспрашивал её, то и дело возвращаясь к одним и тем же темам. Он старался делать это деликатно: интересовался, как она оказалась в этом месте, всё ли в порядке, чувствует ли она себя свободно, не нужно ли ей чем‑то помочь. Его вопросы были обтекаемыми, он избегал прямых формулировок, но за ними читалась глубокая тревога. Марго отвечала общими фразами — коротко, уклончиво, с лёгкой дразнящей улыбкой. Она лишь ковыряла вилкой блюдо в тарелке, будто не замечая его настойчивости. Её взгляд то и дело возвращался к Эрику: в нём читалась нежность, доверие, радость и нечто куда более глубокое... Эрик так и не снял маску, так что она по‑прежнему скрывала его лицо. Из‑за этого он не мог есть и просто сидел, положив руки на стол, изредка кивая в ответ на слова Марго или бросая короткие реплики. Его поза оставалась спокойной, но в неподвижности чувствовалась внутренняя напряжённость. Перс же был слишком взвинчен и встревожен, чтобы думать о еде. Он то сжимал и разжимал пальцы, то нервно поправлял салфетку, то бросал быстрые взгляды и на Марго, и на Эрика. В его голове крутились одни и те же мысли: неужели она действительно здесь по своей воле? Не заворожена ли она голосом Призрака? Не видит ли она в нём то, чего нет на самом деле? Напряжение нарастало: не резкое, не открытое, а подспудное, вязкое. Оно заполнило пространство между ними, мешая расслабиться и просто поужинать. Наконец Марго не выдержала. Она резко повернулась к Персу, в её голосе прозвучала твёрдость, которой раньше не было: — Вы не понимаете, — сказала она. — Вы думаете, я одурманена? Но это не так. Я вижу его настоящего. Перс резко подорвался с места. Стул с грохотом опрокинулся на пол. — Марго, очнитесь! — воскликнул он, шагнув к ней. — Вы не ведаете, что творите! Вы ослеплены его голосом, его чарами! Вы не знаете, что скрывается под этой маской! — Я знаю, — твёрдо ответила девушка, не отводя взгляда. — Я знаю его лучше, чем вы. — Лучше?! — Перс горько рассмеялся. — Да вы даже не представляете, какое это чудовище! Он уродлив, страшен, его облик внушает ужас! Вы просто не видели его настоящего лица! — Это неправда, — тихо, но уверенно возразила Марго со спокойной убеждённостью человека, не сомневающегося в своей правоте. — Тогда докажите! — Перс резко обернулся к Эрику, его голос зазвучал вызывающе. — Сними маску, Эрик! Пусть мадемуазель увидит, кто ты на самом деле! Эрик кинул лишённый каких-либо эмоций взгляд на Перса, а затем медленно поднял руки к маске. Пальцы коснулись края, осторожно сняли её. Перс давно не видел лица Призрака, но прекрасно помнил его ещё со времён «розовых часов» Мазендерана. Его голова походила на череп мумии, высушенный временем и лишённый всякой жизни. Кожа была натянута на костяк туго, словно барабанная перепонка, и имела отвратительный жёлтый оттенок. Вместо носа лишь еле заметный бугорок, почти ничего. В профиль его вообще не видно. И само это отсутствие носа являет собой ужасное зрелище. Оно не просто уродливо — оно противоестественно, будто природа в последний миг передумала создавать человека и оставила незаконченный набросок. Дарога ожидал увидеть то же человекоподобное нечто или даже что-то хуже, но... Его взгляд скользил по гладкой коже — ровной, упругой, без единого изъяна. Перед ним стоял не измождённый Призрак Оперы, а поразительно красивый молодой человек, словно сошедший с полотна великого мастера эпохи Возрождения. Ему можно было дать лет двадцать, не больше. Юношеская свежесть удивительным образом сочеталась с благородной статью взрослого мужчины. Он будто стал чуть выше и держался теперь прямо, с горделивой осанкой. Широкие плечи, расправленная спина, лёгкая, почти пружинистая походка — всё в нём говорило о новой силе, о пробудившейся жизни. Лицо преобразилось до неузнаваемости. Чётко очерченные скулы придавали облику благородную строгость. Прямой нос с тонкими крыльями ноздрей подчёркивал аристократичность черт, а волевой подбородок с лёгкой ямочкой говорил о сильном характере. В чертах лица читалась какая‑то северная, сдержанная красота — не кричащая, но завораживающая своей гармонией. Глаза, янтарные, почти золотые, глубоко посаженные и обрамлённые длинными тёмными ресницами, приобрели новую глубину. Брови, чёткой формы и чуть изогнутые, подчёркивали выразительность взгляда, делая его ещё более пронзительным. Казалось, он мог проникнуть в самую душу. Губы, полные, но с жёсткой, чётко очерченной линией, будто застывшие между улыбкой и серьёзностью. Чёрные как смоль волосы с лёгким синеватым отливом на свету стали гуще и приобрели лёгкую волну. Они лежали естественно, без нарочитой укладки. Несколько прядей свободно падали на лоб, придавая облику непринуждённую элегантность. В этом было что‑то почти бунтарское, будто строгая красота лица смягчалась намёком на свободолюбие. Перс отшатнулся, словно от удара. Его глаза расширились от шока. Он смотрел то на Эрика, то на Марго, которая с гордостью и любовью смотрела на своего возлюбленного. — Этого... не может быть, — прошептал Перс. — Какая‑то магия... обман... Он попятился назад, его лицо исказилось от страха. Решив, что это какое‑то колдовство, он в ужасе начал читать молитвы на родном языке, его губы быстро шевелились, а руки судорожно сжимались в молитвенном жесте. — Здесь нет ни трюков, ни магии, — со спокойной мягкостью сказала Марго, беря Эрика под руку. — Вы поверите, если я скажу, что это Божье Благословение? Перс резко поднимает взгляд, в его глазах смесь ужаса и отчаяния. Он прерывает молитву, с трудом выговаривает: — Божье Благословение?! — его голос срывается. — Да он же сущий Дьявол! Разве вы не видите, Марго? Это колдовство, обман, дьявольское наваждение! В ответ на это Марго слегка усмехается — не зло, а скорее с грустной иронией. Она чуть сжимает руку Эрика, словно ища в нём опору, и отвечает: — Знаете, меня многие называли ангелом за мою внешность. Но я никогда не была настолько нежной, добродетельной и правильной, чтобы соответствовать этому статусу... Хотя... — она делает паузу, смотрит на Эрика, и в её глазах читается что‑то глубокое, почти священное. И затем продолжает, чуть понизив голос: — «Ангел спустился с небес, чтобы передать Божье Благословение Дьяволу» — звучит красиво. Почти как сказка. Перс застыл в ещё большем шоке. Его глаза расширились, губы дрогнули. Он сделал несколько нетвёрдых шагов назад и хрипло выдохнул: — Что?.. Вы... вы не в своём уме! Неужели вы полюбили его только за это лицо? Так вот знайте: Эрик уродлив не только снаружи, но и внутри! Голос его зазвучал жёстче, громче, обвиняюще: — Вы не знаете, что он творил! В Мазендеране — помнишь ли ты Мазендеран, Эрик?! Там люди гибли из‑за тебя! Ты сеял страх, запугал целую округу! А здесь, в театре... Сколько жизней загублено? Сколько судеб сломано из‑за твоих интриг, угроз, манипуляций?! Ты устраивал аварии, пугал актёров, держал всех в страхе — и всё ради чего? Ради славы, ради власти, ради того, чтобы все трепетали перед тобой! Эрик побледнел. Его кулаки сжались, жилы на шее напряглись. Он сделал резкий шаг в сторону Перса, глаза сверкнули яростью. Казалось, ещё мгновение, и он бросится вперёд, чтобы заставить обидчика замолчать. Возможно, замолчать навсегда. Но Марго вовремя спохватилась. Она нежно, но решительно положила руку ему на плечо, слегка сжала и покачала головой — едва заметно, но достаточно выразительно. В её взгляде читалась просьба: «Не надо. Не опускайся до его уровня. Не дай гневу взять верх». Эрик нехотя остановился. Дыхание участилось, но он сдержался — только ради неё. Медленно выдохнул, опустил руки, но взгляд его остался тяжёлым, полыхающим внутренним огнём. Перс закончил свою гневную речь и в отчаянии посмотрел на Марго, надеясь, что она одумается, что ужаснётся, что наконец увидит правду. Но вместо этого девушка лишь прижалась к боку Эрика, вновь взяла его за руку и тихо, но твёрдо произнесла: — Кто знает, быть может, я бы на его месте поступила так же или даже ещё хуже... К тому же, многое он сделал не потому, что хотел кому‑то навредить, а лишь потому, что хотел выжить. Она подняла глаза на Перса, смотря на этого мужчину с холодной жалостью, которую каждый может испытать к своему врагу, видя, что тот запутался в паутине собственных заблуждений: — Вы судите его по поступкам, но не знаете, что стояло за ними. Сколько раз его отвергали? Сколько раз гнали прочь только из‑за внешности? Сколько раз пытались сломать, унизить, растоптать? Он защищался как умел. И да, порой жестоко. Но разве мы с вами никогда не совершали ошибок? Разве мы всегда поступали правильно? Вы вывели его на суд, намереваясь казнить за жестокость, но являетесь ли вы праведником, имеющим право бросить первый камень? Перс молчал, поражённый её словами. Он смотрел то на Марго, то на Эрика, на их переплетённые пальцы, на то, как она смотрит на него: не с жалостью, не с ужасом, а с принятием. С любовью, которая видит всё — и всё равно выбирает быть рядом. — Вы говорите о грехах, — продолжила девушка, — но разве не в этом суть прощения? Не в том ли, чтобы увидеть человека не через призму его ошибок, а через то, что в нём есть настоящего? Да, он делал страшные вещи. Но он не монстр. Он — человек. Такой же, как мы. И он заслуживает шанса. Эрик слегка повернул голову к ней. В его глазах, ещё недавно полных гнева, теперь читалась благодарность — без громких слов, без выразительных жестов, только взглядом. Он слегка сжал её руку в ответ. Перс опустил глаза. Его плечи поникли. Он больше не выглядел обвинителем, а скорее растерянным человеком, который вдруг осознал, что мир сложнее, чем ему казалось. — Я... я просто хотел защитить вас, — пробормотал он, наконец. — Боялся, что вы попадёте в беду. Я просто не мог закрывать на это глаза... Марго улыбнулась, заговорив тепло, без упрёка: — Я знаю, Перс. И благодарна вам за это. Но теперь я прошу: дайте и ему шанс. В зале повисла тишина. Свечи мерцали, отбрасывая мягкие блики на лица троих людей, чьи судьбы переплелись в этой непростой встрече. Воздух больше не был пропитан напряжением: в нём зарождалось что‑то новое. Осторожное понимание, робкое доверие и, возможно, надежда на примирение.