Стихи под берёзой

После того субботника, когда Антон в сердцах назвал Арсения «козлом отпущения», а сам ушёл спать в сарай, в отношениях Иры и московского архитектора наступило странное затишье. Арсений пропадал в райцентре три дня — оформлял какие-то бумаги для реконструкции. Ира эти три дня ходила сама не своя. Она могла смотреть в одну точку часами, забывала посолить суп и один раз залила кипятком герань на подоконнике. Антон косился на неё, но молчал. Серёга с Димой тоже молчали, но их молчание было красноречивее любых слов. И вот на четвёртый день, под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, размалевывая небо в розовые и сиреневые тона, у калитки Иры остановился джип. Ира вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Здравствуйте, Ира, — сказал Арсений. Он был необычно взволнован, его голубые глаза блестели, а в руках он держал не букет, не коробку конфет, а какой-то странный свёрток, перевязанный бечёвкой. — Я хочу вам кое-что показать. — Что показать? — спросила Ира, чувствуя, как её щёки заливает краской. — Это сюрприз, — загадочно ответил Арсений. — Вы не могли бы... уделить мне час? Ира обернулась. В окне маячила фигура Антона. Он смотрел на них и, кажется, жевал пирожок с такой злостью, будто это был сам Арсений. — Я сейчас, — выдохнула Ира, скинула фартук и, схватив с вешалки платок, выбежала за калитку. Они сели в машину и поехали. Всю дорогу молчали. Арсений смотрел на дорогу, Ира смотрела в окно. Где-то на обочине маячила фигура Серёги, который в этот час, по своему обыкновению, пас корову (чужую, потому что своей у него не было). Заметив джип, он вытянул шею и проводил его долгим, заинтересованным взглядом. — О как, — сказал он сам себе и, забыв про корову, побрёл в сторону дома, чтобы немедленно поделиться новостью с Димой. Машина свернула на просёлочную дорогу, потом ещё раз, и в конце концов остановилась на поляне. Берёзы стояли вокруг, словно невесты, роняя лёгкие тени на траву. Вдалеке виднелась узкая полоска реки, за ней — бесконечное поле, усыпанное васильками. — Как красиво, — прошептала Ира, выходя из машины. — Да, — согласился Арсений. — Это место... особенное. Я нашёл его случайно. И понял, что должен показать его именно вам. Он достал из машины плед, расстелил его на траве. Потом извлёк тот самый свёрток, развязал бечёвку и достал... книгу. Старую, потрёпанную, с обложкой, на которой было написано «Стихи о любви». — Арсений Петрович, — удивилась Ира. — А это ещё зачем? — Я хочу вам прочитать, — сказал Арсений, и в его голосе появилась та самая, театральная дрожь, от которой у Иры подкосились коленки. — Я долго готовился. Искал нужные слова. И нашёл. Он открыл книгу на закладке и начал читать. Голос его звучал на всю поляну, и где-то вдалеке испуганно закуковала кукушка. «Я встретил вас — и всё былое В отжившем сердце ожило; Я вспомнил время золотое — И сердцу стало так тепло...» — Это Фёдор Иванович Тютчев, — пояснил Арсений, отрываясь от текста и глядя на Иру влажными глазами. — Великий поэт о великом чувстве. — Я знаю, — кивнула Ира, смущаясь ещё больше. — Мы в школе проходили. — Но это только начало, — Арсений перевернул страницу и продолжил уже более страстно: «Я вас любил: любовь ещё, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем...» — Пушкин, — выдохнул Арсений. — Александр Сергеевич. Это он так умел... о любви. — Да, — Ира почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Он умел. Арсений перевернул ещё несколько страниц, и на этот раз его голос зазвучал почти шёпотом, интимно и проникновенно: «Шепот, робкое дыханье, Трели соловья, Серебро и колыханье Сонного ручья...» — Афанасий Афанасьевич Фет, — объявил Арсений. — Поэт чистой красоты. Ира хотела сказать, что это стихотворение она тоже знает, но не могла вымолвить ни слова. Она сидела на пледе, смотрела на закатное солнце и чувствовала, как что-то внутри неё тает, как тот самый воск, о котором писал какой-то другой поэт. Арсений закрыл книгу. — Ира, — сказал он, и впервые назвал её по имени, без отчества. — Я не поэт. Я архитектор. Но я хочу, чтобы вы знали... В моём сердце вы — как этот храм. Разрушенный, но прекрасный. И я хочу его восстановить. Не для галочки, не для денег, а потому что... потому что я вас... Он не договорил. Ира смотрела на него, широко раскрыв глаза, и ждала. Ждала того самого слова, которого боялась и ждала всю жизнь. — Я вас..., — повторил Арсений и вдруг запнулся, покраснел, закашлялся и, достав из кармана платок, промокнул вспотевший лоб. — Простите. Волнуюсь. — Ничего, — выдохнула Ира. Они сидели на поляне, смотрели на закат, а в это время за ближайшим кустом притаились Серёга с Димой. Они, как выяснилось, проследили за джипом Иры и Арсения, и теперь наслаждались зрелищем. — Слышь, — прошептал Дима, — а он чё, реально стихи ей читает? — Ага, — так же шёпотом ответил Серёга. — Прям как в кино. — И долго они так будут? — Не знаю. Но мы досидим до конца. Арсений наконец собрался с духом, пододвинулся к Ире ближе и взял её за руку. Она не отняла. — Ира, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я хочу, чтобы вы уехали со мной. В Москву. Навсегда. Ира замерла. В голове шумело. Где-то там, за кустом, Серёга и Дима затаили дыхание. — А как же... — начала она. — Никаких "как же", — перебил её Арсений. — Я всё решу. Антону я заплачу. Компенсацию. За моральный ущерб. — Какой ущерб? — не поняла Ира. — Ну, за то, что я увожу у него жену, — объяснил Арсений. — Так положено по закону. — По какому закону? — удивилась Ира. — По семейному, — уверенно ответил Арсений. Ира хотела было возразить, но Арсений притянул её к себе и поцеловал. В губы. Прямо на поляне, под взглядами заходящего солнца и двух мужиков, затаившихся за кустом. — Ох, ё-моё, — прошептал Серёга. — Ай-яй-яй, — покачал головой Дима. — Ай-яй-яй. Поцелуй был долгим, страстным, сантименты переполняли чашу. Когда они оторвались друг от друга, Арсений прошептал: — Я люблю тебя, Ира. Как никто не любил. — А Антон? — спросила Ира, пытаясь отдышаться. — Антон — это прошлое, — твёрдо заявил Арсений. — А я — твоё будущее. Он обвёл рукой поляну, берёзы, реку и закатное небо. — Всё это, — сказал он торжественно, — я подарю тебе. И небу, и землю, и эту бескрайнюю гладь. Я куплю тебе квартиру в центре Москвы. С видом на Кремль. И мы будем ходить в театры, на концерты, в рестораны. И ты забудешь, что такое коровы, огороды и пьяные мужья. — А стихи? — спросила Ира, чувствуя, как голову кружит от счастья. — И стихи, — пообещал Арсений. — Я буду читать тебе их каждый вечер. Наизусть. Я уже выучил двадцать пять. — Двадцать пять? — изумилась Ира. — Да. И это только начало. Они снова поцеловались, и на этот раз поцелуй был прерван громким покашливанием из-за куста. — Извините, конечно, — сказал Серёга, вылезая на поляну и отряхивая штаны. — Но нам с Димой тоже пора. У нас там корова, не доенная... — Ага, — подтвердил Дима, вылезая следом. — А вы тут целуйтесь, целуйтесь. Дело молодое. Ира покраснела до корней волос. Арсений нахмурился. — Вы что здесь делаете? — спросил он строго. — Да так, — пожал плечами Серёга. — Гуляли мимо. Ромашку нюхали. А тут вы... Думаем, может, помощь нужна? — В какой помощи? — не понял Арсений. — Ну, не знаю, — Серёга замялся. — Кольцо обручальное подать? Или свидетельство о браке подписать? — Мы ещё не дошли до этой стадии, — сухо ответил Арсений. — Ну, как знаете, — вздохнул Серёга. — А мы пойдём. Спокойной ночи. Счастья вам, здоровья. И чтоб дети рождались крепкими, как наши огурцы. Они с Димой развернулись и, не оборачиваясь, зашагали в сторону деревни. — Какие огурцы? — спросил Арсений, глядя им вслед. — Не обращайте внимания, — ответила Ира, чувствуя, как её щёки горят. — У них у всех так: что ни скажут, то обязательно про огурцы. Она помолчала, потом добавила: — Или про коров. Арсений взял её за руку. — Поехали домой, — сказал он. — Я провожу тебя до калитки. — А дальше? — спросила Ира. — А дальше — будь что будет, — ответил Арсений. Они сели в машину и уехали. А на поляне, где только что звучали великие стихи, остались лишь мятая трава, да брошенный плед, да следы от колёс, которые уже к утру затянет росой. Дома Иру ждал сюрприз. Антон сидел на крыльце, абсолютно трезвый, и держал в руках топор. — Гуляла? — спросил он, не глядя на жену. — Гуляла, — ответила Ира, стараясь, чтобы голос не дрожал. — С кем? — С Арсением Петровичем. — Понятно, — Антон тяжело вздохнул, поднялся и, не говоря ни слова, ушёл в сарай. Ира осталась одна. В доме было темно и тихо. Она подошла к окну, посмотрела на стакан с ромашкой. Ромашка стояла, гордая и прекрасная, и, кажется, даже слегка улыбалась. — Что же ты наделал, — прошептала Ира, обращаясь к цветку. Цветок промолчал. Он был мудрее её.