Глава 10 – Кто мы такие?

Помни проснулась от тишины. Не той, что бывает в Цирке, когда всё затихает между приключениями, а той, что бывает только в закрытой комнате, где нет ни звуков из зала, ни голосов Кейна. Она открыла глаза, несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где находится. Потом повернула голову. Рядом, раскинувшись на подушках, спал Джекс. Уши свесились в разные стороны, дыхание ровное, лицо спокойное — без привычной усмешки, без колючего взгляда. Он выглядел почти беззащитным, и это было странно видеть. Помни смотрела на него несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и одновременно горькое. Она осторожно приподнялась, села на кровати и огляделась. Комната Джекса была странным местом. Она никогда не была здесь раньше — во всяком случае, в трезвом виде. Всё выглядело так, будто он жил здесь вечно, но при этом почти ничего о себе не рассказывал. На стене висела карта Цирка, нарисованная от руки, с какими-то стрелками и пометками. На столе — старые планшеты, какие-то бумаги. Она встала, подошла ближе и увидела фотографии. Не цифровые, а самые настоящие, бумажные, с загнутыми углами. В Цирке, где всё было виртуальным, они выглядели почти как артефакты. На одной из них были знакомые лица. Риббит и Кауфмо. Они улыбались, стояли рядом, и было видно, что это старый снимок, сделанный до того, как они рассеялись. Помни взяла фотографию в руки, перевернула. На обороте было написано: "Помним, не теряемся". Она не знала, чей это почерк. Но вдруг почувствовала, как в груди сжимается что-то тёплое и горькое одновременно. Риббит. Кауфмо. Она так и не успела с ними познакомиться, когда впервые попала в Цирк. Именно Помни, а не Эбигейл. Она помнила этот момент: портал, яркий свет, и она стоит в зале, а вокруг уже были они — Риббит, Кауфмо, Джекс. Но она не успела сказать им ни слова. Они исчезли раньше, чем она поняла, что происходит. А потом их не стало. И она осталась. С этим чувством, что она должна была успеть. Должна была что-то сделать. Голоса появились внезапно. Не как воспоминание, а как будто кто-то стоял рядом и звал её. "Эбби, безумная". Мягко, ласково, так, как могла говорить только Рина. Помни застыла, сжимая фотографию в руках. Голоса были снаружи, внутри, в её собственной голове. Они смешивались с запахами, которых здесь не было. Пыль, мел, сладкая каша. Она снова была там, на асфальте, рисовала мелом, а Рина сидела рядом и дразнила её. Она закрыла глаза, дышала глубоко, пытаясь прогнать голоса. Но они не уходили. Цирк и реальная жизнь — всё смешалось в единый поток, и она не могла понять, где она настоящая, а где — просто код. Она резко открыла глаза, положила фотографию на стол и вернулась к кровати. Посмотрела на Джекса, который всё ещё спал, и внутри неё что-то сломалось. Всё, что она копила дни, недели, месяцы — усталость, страх, боль, обида, — выплеснулось наружу. Она не могла больше сдерживаться. Она села на край кровати, схватила подушку и со всей силы ударила его. — Ты мудак! — закричала она. — Ты не заслужил меня! Ни моё тело, ни моё время, ни мои чувства! Ты сначала переспал с Рогатой, а потом пришёл ко мне! Ты просто использовал меня, да? Думал, что я прощу тебя, потому что я всегда всё прощаю? Думал, что я буду ждать тебя, пока ты разберёшься с ней? Джекс вскочил, ещё не понимая, что происходит. Подушка попала ему прямо в лицо, и он заморгал, пытаясь сфокусироваться. — Помни? Что… — Не смей! — она ударила его снова, на этот раз в плечо. — Ты не имеешь права говорить мне «что»! Ты знаешь, что я чувствую? Я была в твоём сознании, Джекс! Я видела тебя настоящего! Я плакала по тебе, когда ты рассеялся! А ты — ты просто идиот, который сначала хочет всех и каждого, а потом решает, что я ему нужна! Она продолжала кричать, продолжала кидать подушку, колотить его куда попало. Всё, что накопилось за последние дни, за месяцы в этом безумном Цирке, где её оригинал убили, а её саму сделали игрушкой в чьём-то эксперименте. Джекс сидел неподвижно, позволяя ей выплеснуть всё. Он хотел наорать на неё в ответ, хотел сказать, что она перегибает, что он тоже не железный. Но он не смог. Сил не было. Им обоим уже не было сил. Она замахнулась снова, но он перехватил её руку. Не резко, не сильно. Просто взял за запястье и притянул к себе. Помни попыталась вырваться, но он не отпустил. Он развернул её так, что она оказалась спиной к нему, и обнял сзади, прижимая к груди. Она дёргалась, пыталась освободиться, но он держал крепко, но не больно. Её плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, слёзы текли по щекам, и она уже не понимала, что делает. Дёргалась по инерции, отчаянно пытаясь сохранить злость, чтобы не развалиться окончательно. А потом она устала. И перестала сопротивляться. Просто замерла в его руках, чувствуя, как он начинает плавно покачивать их из стороны в сторону. Медленно, ритмично, как укачивают ребёнка. Он не говорил ни слова, не пытался оправдываться или возражать. Он просто качал её, пока её дыхание не стало ровнее, пока плечи перестали дрожать. — Ты не заслужил, чтобы тебя любили, — прошептала она, и голос её сорвался. — Ты не заслужил, чтобы тебя прощали. Ты не заслужил всего этого. Ты не заслужил, чтобы по тебе плакали. Она зарыдала, не скрывая, не пытаясь сдержать звуки, вырывающиеся из груди. Все эти месяцы она держала всё в себе — страх, боль, обиду, — и теперь это вырывалось наружу, смешиваясь с голосами в голове, с чужими воспоминаниями, с цирковым шумом, который никогда не прекращался. — Ты г***о, — сказала она, почти беззвучно. — Ты скотина. Ты скотина, которая чуть не рассеяла Генгл. Ты всё время её травил, всё время, пока мы были здесь. Ты делал её жизнь невыносимой. Она вздрагивала от каждого твоего слова. А когда ты наконец рассеялась — она стала спокойней. Она перестала вздрагивать. Джекс замер. Он знал, что она говорит правду. Он издевался над Генгл. Он не мог остановиться, потому что это было частью него — его защиты, его привычки, его способа не подпускать людей близко. Он не хотел думать о том, что его слова могли довести кого-то до такого состояния. Он не хотел признавать, что он был причиной чужой боли. — Ты не заслужил, чтобы я тебя ждала, — продолжила Помни, и голос её стал тише, почти усталым. — Ты не заслужил, чтобы я по тебе плакала. Ты должен был остаться рассеянным. Ты должен был исчезнуть. А теперь ты здесь, и я не знаю, что делать с тем, что я чувствую. Она замолчала. Её плечи вздрагивали, но она больше не кричала. Джекс продолжал её обнимать, чувствуя, как её дыхание замедляется, как напряжение уходит из её тела. Он не говорил ни слова. Не мог. Его горло сжало, и он знал, что если откроет рот, он либо заплачет, либо скажет что-то, что сделает всё только хуже. Помни долго не двигалась. Потом она прошептала, почти в пустоту: — Я хочу ненавидеть тебя, Джекс. Мне было бы так легче. Но я не могу. Потому что я видела тебя настоящего. Я видела, что ты прячешь за всей этой маской. И это всё только усложняет. Она повернулась в его руках, посмотрела на него — усталым, мокрым от слёз взглядом. — Я прощаю тебя не потому, что ты заслуживаешь прощения, — сказала она. — А потому что я устала ненавидеть. И мне нужно, чтобы ты знал: если ты снова сделаешь что-то подобное, я уйду. И не вернусь. Я не хочу терять тебя, Джекс. Но я не хочу терять себя ещё больше. Она снова уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как его руки сжимаются вокруг неё, как он дышит — ровно, спокойно, как покачивание успокаивает её. — Я не заслуживаю тебя, — сказал он наконец, тихо, почти беззвучно. — Я знаю, я мудак. Я знаю, что я сделал с Генгл. Я знаю, что я сделал с тобой. Но я хочу попытаться стать лучше. Ради тебя. Ради себя. Просто дай мне время. Она не ответила. Но она не убрала руки. Это был её способ сказать «да». И он понял. Он прижал её крепче и больше не говорил ни слова. Просто держал её, пока её дыхание не стало ровным, пока слёзы не высохли на его футболке. Помни уснула в его руках, чувствуя, что впервые за долгое время она не одна. Джекс смотрел на неё, и его уши опустились почти до плеч. Он прошептал в тишину: — Ты даже не представляешь, как много ты значишь для меня. Ты — единственное, что осталось настоящим. Не уходи. Пожалуйста. Я больше не выдержу. Но Помни уже не слышала. Она спала. И её сон был спокойным. Он держал её, пока свет за окном начинал меняться, пока Цирк просыпался, и в коридорах слышались первые звуки. А он всё сидел, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Потому что, возможно, впервые в жизни он знал, что ему есть что терять. И он не хотел терять это снова.