глава пятая

В школьном медсекторе валялись три тела. Точнее — три бывших «короля» школьных коридоров, которые теперь напоминали куклы, сломанные разгневанным ребёнком. Эдвард лежал на крайней койке. Голова его была перевязана плотными бинтами — белыми, но уже проступившими розоватыми пятнами там, где кровь продолжала сочиться сквозь марлю. Он смотрел в потолок и не моргал. Рядом, на соседней койке, тихо постанывала Зип. Её челюсть была вывихнута ударом Эбби, и медсестра применила стандартную процедуру для таких травм: в рот вставили боксёрскую капу, а нижнюю челюсть наглухо зафиксировали бинтами к голове. Теперь она не могла говорить, не могла даже открыть рот — только издавать приглушённые, жалобные звуки, когда боль становилась невыносимой. Дальше всех, в углу палаты, лежал Оливер. Если Эдварда и Зип можно было назвать «ранеными», то Оливер был... разобран. Его голова была полностью перебинтована. Полностью. От шеи до макушки. Только крошечные прорези для носа и рта — и то, сквозь них было видно, что губы разбиты в кровавое месиво, а нос сломан и поехал в сторону. Медсестра сказала, что лицо Оливера пришлось собирать по кусочкам. Эдвард перевёл взгляд с потолка на своего друга и сглотнул. Чёрт, — подумал он. — Как это «яблоко» смогло нас так отделать? Мысль пришла горькая, злая, но от этого не менее правдивая. Он перевёл взгляд на Зип. Потом снова на Оливера. Мне и Зип ещё повезло... А хлебало Оливера, по словам школьной медсестры, было полностью превращено в кровавую кашу. Он поморщился, представив. Эбби — тот самый плаксивый яблокоголовый мальчишка, которого они пинали годами — сделал это. Один. Против троих. Эдвард стиснул зубы и почувствовал, как боль в голове отдаётся новой волной. — Ц... — выдохнул он сквозь сжатые челюсти. — Ладно. Он посмотрел на Оливера. В любом случае, у Оливера есть кому о нём беспокоиться. Алиса... демоница... наверняка уже рвёт и мечет, узнав, что её парня превратили в фарш. Мысль об Алисе вызвала у Эдварда не облегчение, а странную дрожь. Та ещё парочка. Потом он перевёл взгляд на Зип. Она лежала с закрытыми глазами — спала? нет, просто не открывала их — и её хвост, длинный, чешуйчатый, слегка подрагивал на краю койки. Динозаврий хвост. Тот самый, за который её дразнили в младших классах. Пока Эдвард сам не заступился за неё. Тогда они и сблизились. Эдвард поймал себя на мысли, что он беспокоится о ней. Не так, как о друге. Не так, как о союзнике. А как-то... иначе. Мысль была неожиданной и неприятной. Они стали парой совсем недавно. Откровенно говоря, Эдвард согласился стать её парнем не потому, что испытывал к ней какие-то сильные чувства. Он просто... не хотел оскорблять её чувства. Она сама подошла к нему после одной из драк, сама предложила. А он кивнул, потому что отказать было неудобно. Вот и весь ответ. Но сейчас, глядя на её перевязанную челюсть, на её бледное лицо, на то, как она вздрагивает во сне от боли, Эдвард почувствовал что-то, чего раньше не замечал. Тревогу. Желание найти того, кто это сделал, и... Он оборвал мысль. Она сильная, — подумал он. — Она справится. Мы справимся. Эдвард встал со своей койки. В конце концов, сейчас он из всей тройки хулиганов мог ходить. Хоть его дважды, а может, и трижды приложили затылком о металлическую дверцу шкафчика, сотрясение мозга у него было не такое сильное, как у Зип после одного удара ногой Эбби по голове. Голова гудела, перед глазами иногда плыли тёмные пятна, но он хотя бы мог передвигаться самостоятельно. Он решил немного размяться — походить по всему медицинскому сектору. Медсектор располагался в старом, давно закрытом корпусе школы. Когда-то, лет восемь назад, тут кипела жизнь. Эдвард помнил эти коридоры — широкие, с высокими потолками, когда они с другими детьми бегали здесь на переменах. Потом корпус закрыли. Официальная версия — недостаток учителей. Не хватало персонала, чтобы поддерживать здание в рабочем состоянии. Но потом, по велению Мисс Грейс, здесь обосновался школьный медблок. Почему именно здесь? Почему не в главном корпусе, где все остальные кабинеты? Эдвард шёл по пустому коридору, и его шаги гулко отдавались от стен. Воспоминания накатывали сами собой — не спрашивая разрешения, не выбирая времени. Они тогда были вроде в детском саду. Учительница — предшественница Мисс Саши — вела их группу. Хах. Эдвард усмехнулся — горько, без тени веселья. Честно говоря, даже те времена не были сильно хорошими. Та учительница была мразью похлеще всей троицы учителей-убийц, вместе взятых. Мисс Циркуль, Мисс Блуми и Мисс Тавель убивали. Быстро. Жестоко. Но быстро. Та же тварь... она играла. Она играла с детской психикой как кошка с мышкой. Уничтожала не тела — уничтожала души. Каждый день. Систематически. С улыбкой на лице. Эдвард остановился у окна, посмотрел на тёмное стекло, в котором отражался его собственный силуэт с перевязанной головой. — Тварь, — прошептал он одними губами. Та сука умудрялась так настроить детей друг против друга, что они начинали ненавидеть себя и всех вокруг. Она не поднимала руку — она поднимала голос. Шёпотом. С издёвкой. С такой материнской заботой в интонации, что хотелось разбить себе голову о стену, лишь бы не слышать этого больше. Она уничтожала психическое состояние и желание жить в целом. Это была самая настоящая тварь. Эдвард сжал кулаки. Даже Алиса на фоне той суки была белой и пушистой, — подумал он. — Алиса убивает. А ОНА... мучила. До грани суицида. Доводила до того, что дети сами просили не воскрешать их. Многие, кто пережил ту суку, буквально радовались её смерти. Эдвард помнил тот день — день, когда объявили, что учительница мертва. В группе стояла тишина. А потом... потом кто-то засмеялся. Сначала тихо, потом громче. А потом плакали — от облегчения, от того, что всё наконец закончилось. А некоторые — те, кому та падаль особенно нагадила в жизни — не успокоились даже после её смерти. Они разоряли её могилу. Раз за разом. Так сильно, что в конце концов даже не понять было — захоронено ли там тело или это просто пустой участок земли с памятником, за которым никто не ухаживает. Эдвард вздохнул и пошёл дальше по коридору. Эдвард так и прогуливался по медсектору. Старый корпус встретил его привычной тишиной — только лампы гудели где-то под потолком, да где-то вдалеке капала вода из прорванной трубы. Голова всё ещё гудела, но ходьба помогала отвлечься от мрачных мыслей о прошлом. Он проходил мимо очередной «палаты» — так называли маленькие комнатки, переоборудованные из бывших классов под койки для раненых — и сначала не обратил внимания. Просто скользнул взглядом по открытой двери и уже хотел идти дальше. А потом замер. Челюсть у него отвисла сама собой. Там, внутри, на койке валялся Эбби. Тот самый Эбби. «Яблокоголовый», который вчера разнёс их троих в клочья. Но сейчас он выглядел... разбитым. Не как победитель. Не как триумфатор. А как человек, который побывал в мясорубке и чудом выжил. Эбби лежал на спине, почти не двигаясь. Его лицо было рассечено — глубокая рана шла от левого глаза до правого, перечёркивая нос и щёки. Глаза скрывались под плотными бинтами — несколько слоёв марли, пропитанной чем-то тёмным и лекарственным. Бинты закрывали большую часть лица, оставляя только рот и подбородок. Он был в сильном отрубе — даже не стонал, не ворочался. Просто лежал, и казалось, что грудь его поднималась едва-едва, с трудом. Рядом с ним суетилась медсестра — та самая, которая уже перевязывала Эдварда и других. Пожилая женщина с вечно усталым лицом и руками, которые двигались механически, будто она перебинтовывала сотого пациента за сегодня. Сейчас она заматывала руки Эбби — плотно, в несколько слоёв, почти до самых локтей. Эдвард сам не понял, как переступил порог. Ноги принесли его внутрь раньше, чем мозг успел подумать «что я делаю». Он стоял у входа и смотрел на поверженного врага. Чёрт... состояние этого «яблока» было довольно паршивым. Даже хуже, чем у Оливера, пожалуй. Оливер хотя бы в сознание приходил иногда, ругался матом сквозь разбитые губы. А этот... этот выглядел так, будто его переехал грузовик. Медсестра подняла голову и уставилась на Эдварда поверх очков. — Тебе чего? — спросила она без злобы, скорее устало. — Свою палату покидать нельзя, между прочим. — Я... — Эдвард запнулся. — Кто его так? Он кивнул на Эбби. Медсестра вздохнула, отложила ножницы и повернулась к парню. — Тебе-то какая разница? — спросила она. — Не он ли тебя сюда уложил? Эдвард промолчал. — Ладно, — медсестра покачала головой. — Та девчонка, которая его нашла — светловолосая, Лана вроде — прибежала ко мне вся в слезах, трясущимися руками. Она рассказала, что произошло. Медсестра понизила голос. — Он подрался с Мисс Тавель. Один. Защищал ту девчонку. И он... победил. Свёрнутой шеей. В форме вендиго. Эдвард моргнул, не веря своим ушам. — Тавель умерла, — продолжила медсестра. — Я сама видела. Прибежала на место — а её тело уже начало растворяться. Прямо на глазах. Чёрная субстанция, из которой состоит её форма, просто... растаяла. Осталась только обычная Мисс Тавель, но мёртвая. А потом... потом она исчезла. Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. — Я впервые видела воскрешение. Вживую. Такое не забывается. — Она поёжилась. — Сначала темнота. Потом вспышка. А потом... через полчаса её нашли в центре школы. Сидящей на полу. Задыхающейся. Медсестра кивнула в сторону стены. — Она сейчас в соседней комнате. Дышит через маску аппарата искусственного дыхания. Её тело — оно просто забыло, как дышать. Понимаешь? Шок от того, что её убили. В первый раз за много лет. Кто-то смог убить её. Она снова взялась за бинты, затягивая узел. — Ты хоть понимаешь, что этот парень сделал? — спросила она, не поднимая глаз. — Он не просто побил учителя. Он убил одно из трио. На время, да, школа воскресила её. Но сам факт... Она покачала головой. — А он теперь вот лежит. Глаза, говорят, вряд ли спасут. Слишком глубокие раны. Может, ослепнет. Может, нет. Время покажет. Она замолчала, поднимаясь с колен. — А ты, Эдвард, иди к себе, — сказала она, не поворачиваясь. — Нечего тебе здесь делать. И не надейся, что он сейчас не ответит. Он и в таком состоянии, если проснётся... боюсь, тебя надвое переломит. Эдвард сглотнул. Он посмотрел на Эбби — на бинты на его глазах, на разбитые руки, на бледное, почти белое лицо. Внутри смешались чувства: злость, уважение, страх... и что-то ещё. Что-то, чему он не мог дать название. Он развернулся и молча вышел из палаты. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. В голове крутилась одна мысль: Он убил вендиго. Один. Без оружия. С голыми руками. Что же это за монстр такой?.. Когда Эдвард вернулся назад к своим друзьям, он заметил, что Зип уже более-менее в сознании. Понял он это по тому, что, когда он вошёл в палату, Зип повернула в его сторону голову и смотрела на него своими глазами. Не моргая. Устало, но осознанно. Её хвост слегка дёрнулся — приветствие, на которое она была способна в таком состоянии. — О... проснулась... — Эдвард прикрыл за собой дверь и подошёл к своей койке. — Ну... как ты? В ответ ему послышалось только мычание — приглушённое, неразборчивое. Боксёрская капа и тугие бинты, фиксирующие челюсть, не позволяли ей говорить. Но Зип подняла руку и показала жест — большой палец вверх, чуть в сторону. Мол, более-менее нормально. Эдвард кивнул, сел на свою временную койку и замолчал. Он опустил взгляд на свои руки, сцепил пальцы в замок. Мысли крутились в голове, как бельё в старой стиральной машине. Рассказывать? Не рассказывать? С одной стороны — это была информация, которая касалась всех. Тавель убили. Убили настолько жёстко, что она забыла, как дышать. Это меняло правила игры. С другой стороны — Зип и так в отключке была. Может, не нужно её грузить? Может, пусть сначала оклемается, а потом... Он поднял глаза и встретился с ней взглядом. Зип не отводила глаз. Даже с перевязанной челюстью, даже с капой во рту, даже с зафиксированной головой — она смотрела на него так, будто говорила: «Ну? Я жду. Рассказывай». Эдвард вздохнул. Она всегда умела его раскусить. — Ты не поверишь, — начал он тихо, чтобы не разбудить Оливера. — Я сейчас ходил по коридору. Проходил мимо одной палаты... Он замолчал на секунду. — Там лежит Эбби. Зип моргнула. В её глазах мелькнуло удивление — и, кажется, удовлетворение. Мол, туда ему и дорога. — Не радуйся, — сказал Эдвард, покачав головой. — Он в таком состоянии, что ты бы не порадовалась. Глаза забинтованы. Ему, говорят, лицо когтями располосовали. Вдоль. От левого глаза до правого. Может, ослепнет. Зип замерла. — Но это не главное, — продолжил Эдвард, понижая голос почти до шёпота. — Медсестра рассказала, что с ним случилось. Он... он подрался с Мисс Тавель. Зип попыталась приподняться, но боль в челюсти заставила её опуститься обратно. Её глаза расширились. — Один, — Эдвард поднял палец. — Без оружия. Голыми руками. И он... победил. Он сделал паузу, давая ей осознать. — Он свернул ей шею, Зип. Тавель умерла. На время — воскресла, но... медсестра видела, как её тело растворилось. Сказала, что впервые видела воскрешение вживую. Зип смотрела на него, не моргая. Её хвост перестал двигаться. — А теперь Тавель сидит в соседней комнате, — Эдвард кивнул в сторону стены. — На аппарате искусственного дыхания. Её тело забыло, как дышать от шока. Понимаешь? Впервые за много лет кто-то смог убить её. И этот кто-то — тот самый яблокоголовый нытик, которого мы пинали годами. Он замолчал. В палате повисла тишина — только где-то в коридоре едва слышно гудели лампы, да Оливер тяжело дышал сквозь разбитые губы. Зип медленно опустила голову на подушку. Её глаза стали какими-то... пустыми. Не испуганными. Не злыми. Просто пустыми. Эдвард понял, что она думает о том же, о чём и он. Если Эбби смог убить Тавель... что он сделает с ними, когда они снова встретятся? Он лёг на свою койку, уставился в потолок и закрыл глаза. Но сон не шёл. Перед глазами всё стоял образ Эбби — с бинтами на лице, с перевязанными руками, избитый, ослепший, но живой. И тут в тишине раздался голос. — Ну... что же... — прохрипел Оливер. Он пришёл в сознание почти сразу после ухода Эдварда, но всё это время просто лежал молча, слушая. Слушая, о чём говорят его друзья. Переваривая информацию. Он не видел их. Он вообще ничего не видел — плотные бинты закрывали его глаза, как и всё лицо. Только крошечные прорези для носа и рта. Вдох. Выдох. И тьма. Его голос был едва различим — сквозь разбитые губы, через плотные слои марли, через боль, которая, казалось, пульсировала в каждой клетке лица. Но он говорил. Он всегда говорил, даже когда лучше было молчать. — Если он смог отпинать Тавель... то и Блуми сможет отпинать... — продолжил Оливер, поворачивая голову в сторону, откуда в последний раз слышал голос Эдварда. — А вот насчёт Мисс Циркуль... тут даже я не уверен. Он замолчал на секунду. Его грудная клетка тяжело вздымалась — каждый вдох давался с трудом. — Но... знаете что? — он попытался усмехнуться, но вместо этого из горла вырвался только сдавленный хрип. — Пожалуй... больше ни Эбби, ни его друзей мы трогать не будем. Нафиг надо. Я не хочу больше оказываться в этом проклятом лазарете. Да и вы тоже, не так ли? Он повернул голову туда, где должна была быть Зип, потом обратно — туда, откуда говорил Эдвард. Слепой. Беспомощный. Но всё ещё лидер. Эдвард повернул голову и посмотрел на Оливера. В лидере их троицы, в том, кто всегда первым бросался в драку, кто никогда не отступал и не признавал поражений... сейчас было что-то новое. Не страх. Не слабость. А что-то похожее на... мудрость. Или просто усталость. Усталость быть тем, кого всегда бьют первым. — Я не против, — тихо сказал Эдвард. — Честно говоря... я вообще не хочу больше с ним встречаться. Ни лицом к лицу, ни даже в коридоре. Пусть идёт куда хочет. Зип, лежавшая на своей койке, издала приглушённый звук — что-то среднее между мычанием и вздохом. Оливер повернул голову на звук, пытаясь понять, где она. Она подняла руку и, даже зная, что он не видит, показала большой палец вверх — мол, согласна. Потом она опустила руку на тумбочку, нащупала блокнот и ручку, которые медсестра оставила ей для общения. Дрожащими пальцами, с трудом, потому что каждое движение отдавалось болью в челюсти, она написала несколько слов. — Эдвард, — прохрипела она сквозь капу — насколько это вообще было возможно. — Прочитай... ему. Эдвард взял блокнот и прочитал вслух: — «Согласна. Хватит. Он псих». Оливер кивнул — насколько позволяли бинты. — Псих, — повторил он. — Точно сказано. Псих, который нас чуть не отправил на тот свет по-настоящему. Он помолчал, уставившись невидящими глазами в потолок. — Знаете... — сказал он тише, — я думал, что Алиса — самое страшное, что есть в этой школе. Демоница, которая убивает ради удовольствия. Но сейчас... сейчас я не уверен. — В смысле? — спросил Эдвард. — Алиса убивает холодно. Ей всё равно. А этот... — Оливер запнулся, подбирая слова. — В нём была ярость. Не злоба. Ярость. Такая, что он готов был разорвать нас голыми руками, даже ценой своей жизни. Он повернул голову к Эдварду — не видя, но чувствуя, где тот находится. — Ты видел его глаза? Когда он на нас напал? Эдвард сглотнул. Он вспомнил. И передёрнул плечами. — Видел, — сказал он. — Пустота. И огонь одновременно. — Вот, — Оливер снова уставился невидящим взглядом в потолок. — Так что... я пас. Пусть другие с ним разбираются. Я хочу просто... дожить до выпускного. Желательно с лицом, которое можно опознать. Зип что-то промычала и снова потянулась к блокноту. Эдвард подождал, пока она напишет, и прочитал вслух: — «До выпускного два года. Доживём?» Оливер помолчал. — Постараемся, — ответил он. В палате повисла тишина. Уже не тяжёлая, как раньше. А какая-то... примирительная. Будто они приняли что-то важное. Отказались от чего-то, что казалось неотъемлемой частью их жизни. Эдвард закрыл глаза и наконец почувствовал, как сон начинает накрывать его. Оливер остался в темноте — один на один со своими мыслями и ровным гудением ламп. Где-то в соседней комнате тихо работал аппарат искусственного дыхания, поддерживая жизнь в теле Мисс Тавель. Где-то в другой палате лежал слепой, избитый, но живой Эбби. А здесь, в этой палате, трое школьных хулиганов впервые за долгое время задумались о том, что, возможно, они были не правы. Или просто устали быть битыми. Какая разница. Главное — они больше не хотели драться. С Эбби. Ведь он ясно дал им понять, что теперь может накостылять им так, как они и не дрались в их самом лучшем прошлом.