Глава восьмая

Какой прекрасный на улице день... Птички поют, цветочки благоухают... И даже солнце светит очень ярко. А Эбби в коридоре лежит в луже своей собственной крови. У вас возможно появился вопрос: «Что тут, блять, произошло?» Не так ли? Что же, давайте откатимся по таймлайну на два часа назад. *** Эбби со своими друзьями весело болтали о чём-то важном и весёлом для себя. С того момента как Эбби покинул лазарет, прошло семь дней. Он уже был относительно целый — все кости срослись, рёбра тоже, и даже некоторые оставленные на его теле раны от когтей Мисс Тавель, которые заживали так, что оставляли шрамы, сошли на нет. Разве что один шрам остался. Тот самый — от левого глаза до правого. Других шрамов на его теле не было. Эбби до сих пор стойко уверен, что его глаза в норме — ведь он «видит». Хотя ну как «в норме»? Он просто был уверен, что его зрение больше не различает цвета. Но так он говорит, что он видит и с ним всё хорошо. Физически — да. Но вот не ментально. По его подсчётам, сегодня должна была быть охота Алисы. Он переживал за друзей. И поэтому сегодня он был словно натянутая струна. И то было не зря. В какой-то момент Эбби почуял, как слегка задрожали стены. Дрожь была словно и не от землетрясения, а от чего-то иного. Как будто сама школа вздохнула — глубоко, тяжело, предвкушающе. Когда эта вибрация утихла, его ощущение опасности завопило, как свинья на бойне. — Эбби? Ты чего? — спросила Лана, заметив, как он побелел. Он не ответил. Он слушал. Тишина. Слишком правильная. Слишком ровная. Будто кто-то вырезал все звуки ножом. А потом он увидел. Вдалеке, дальше по коридору, из стен начали вырастать чёрные шипы. Они пробивали тела учеников, как бумагу — насквозь, без хруста, без криков. Тела просто повисали на них, как тряпичные куклы. Кровь ещё не успела вытечь — она только начинала растекаться по полу, образуя тёмные лужи. Эбби среагировал мгновенно. Он схватил Клэр и Энгеля за плечи и швырнул их в сторону — туда, где сам стоял секундой ранее. Лана успела отшатнуться сама — инстинкты сработали быстрее разума. Через мгновение на местах, где только что стояли Клэр и Энгель, из стен выросли новые шипы. Толстые, чёрные, с острыми концами, которые пробили бы их грудные клетки насквозь. Клэр упала на пол, прижимая руки к голове. Энгель откатился к стене, тяжело дыша. — Что... что это?! — закричала Клэр. Эбби не ответил. Он смотрел туда, откуда росли шипы. Из конца коридора, из темноты, медленно, но с пугающей грацией, вышла она. Алиса. Её демоническая форма была в самом соку — чёрные рога, длинные волосы, развевающиеся без ветра, глаза, горящие алым. На её лице застыла улыбка — весёлая, безумная... и кровожадная. Это не была охота на учеников, чтобы пожрать их плоть. Нет. Это была не такая охота. И это было видно по оторванной голове Оливера, которую она держала в правой руке. Да и судя по тому, что её демоническая форма была по локти в крови, говорило о том, что... она не охотится. А устраивает кровавую баню. Эбби пришёл в себя быстрее, чем его друзья. И он окончательно понял: Алиса окончательно свихнулась. Раз она убила и своего парня. — Оливер... — выдохнула Клэр, увидев голову. — Заткнись и бегите, — прошипел Эбби, не оборачиваясь. Лана, не говоря ни слова, схватила Клэр за руку и потащила её прочь. Энгель, бледный как полотно, двинулся за ними, на автопилоте. Алиса проводила их взглядом и усмехнулась. — Бегут? Правильно. Мне нужен только ты, — она подбросила голову Оливера в воздух, поймала её за волосы и отбросила в сторону, как ненужную вещь. — Он был слаб. Слишком много ныл. Ты сделал мне одолжение, когда разбил ему лицо. Я даже не рассердилась. — Ты психопатка, — сказал Эбби, медленно поднимаясь. — А ты только сейчас это понял? — она рассмеялась. — Мило. Она подняла руку. Стены завибрировали, говоря о том, что шипы Алисы сейчас «ползут» по их внутренней части. Эбби понимал. Он её не выиграет. Это невозможно для него. Но вот его друзья... В лучшем случае, что он может сделать — это выиграть хотя бы пару мгновений для их побега. Через мгновение после его обдумываний первый шип вырвался из правой стены. Эбби уклонился — чисто, на том, что прекращение вибрации предупреждало об атаке. Его обострённые четыре оставшихся органа чувств не давали его так просто обвести. Он слышал, как каменная крошка скрежещет о наконечники. Чувствовал, как меняется давление воздуха. Даже запах металла становился резче перед ударом. Он уворачивался от шипа за шипом, перекатывался, прыгал, иногда блокировал — но блок против чёрных шипов Алисы был смешным. Шипы просто сметали его защиту, оставляя глубокие царапины на руках, плечах, боках. Кровь. Своя кровь. Она текла по лицу, по шее, по рукам. Эбби не обращал внимания. Он искал момент. В какой-то миг Алиса замешкалась — чуть-чуть, на долю секунды. Эбби нашёл это мгновение и попытался атаковать. Кулак полетел в её лицо — резко, со всей силы, с той самой злостью, что сломала нос Тавель. Но Алиса была не Тавель. Она отпустила голову Оливера — та с глухим стуком упала на пол и откатилась к стене — а затем с лёгкостью поймала его за запястье. Пальцы сжались, дробя кости. Эбби не успел даже закричать. Другой её рукой — той, что была по локоть в чужой крови — Алиса пробила насквозь его грудную клетку. Кулак вошёл в тело, как нож в масло. Без сопротивления. Без хруста. Только мягкое, мерзкое влажное «чвак». Эбби моментально вырвало большим потоком крови. Лёгкие наполнились жидкостью. Вдохнуть стало невозможно — он захлёбывался, кашлял, но из горла выходила только алая пена. Алиса посмотрела ему в глаза — в эти чёрно-красные, пугающие, но сейчас полные боли и непонимания. — Ты думал, я буду играть с тобой? — спросила она почти ласково. — Нет. Я не играю. Она выдернула руку. Эбби почувствовал, как тело перестаёт слушаться. Ноги подкосились. А затем её шипы прошили его тело насквозь. Раз — плечо. Два — бедро. Три — живот. Он повис на них, как тряпичная кукла. Кровь текла ручьями. Чёрно-белый мир начал меркнуть, терять резкость, расплываться. Друзья... — подумал он. — Они успели? Он не знал. Он вообще ничего уже не знал. В то время как Эбби тянул время, Энгель, Клэр и Лана бежали по всей школе, которая была усеяна трупами учеников. Повсюду. Везде, куда падал взгляд. Среди некоторых трупов они узнавали своих одноклассников. Вот Дэвид — или то, что от него осталось — лежал лицом вниз, его спина была разорвана от шеи до поясницы, позвонки белели сквозь кровавое месиво. Вот Мила — её голова была повёрнута на сто восемьдесят градусов, глаза застыли в немом ужасе, а изо рта всё ещё сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Лана споткнулась обо что-то мягкое. Опустила взгляд — и её вырвало. Это была рука. Отдельно от тела. Пальцы ещё подрагивали в агонии. — Не останавливайся! — закричал Энгель, хватая её за плечо. — Бежим! Они бежали дальше, перепрыгивая через тела, через лужи крови, через разбросанные внутренности, которые хлюпали под ногами. И когда они добежали до центрального коридора, который вёл прямо к дверям на выход — они замерли. Потому что всё, что они увидели раньше, было цветочками по сравнению с тем, что открылось здесь. Коридор был превращён в скотобойню. Тела учеников лежали повсюду — на полу, прислонённые к стенам, свисающие с потолка на чёрных шипах, которые так и остались торчать из каменной кладки. Кровь заливала всё — пол был красным, стены — в тёмных подтёках, потолок — в брызгах. Кто-то был порван на две половинки. Не разрезан — именно разорван. Грубо, с мясом, так что внутренности вывалились наружу и растеклись по полу скользкими, влажными кишками. Лана наступила на что-то и чуть не упала — это был чей-то желудок, ещё не успевший опустеть. У некоторых тел не было голов. Но из-за того, что мозги были размазаны по потолку и стенам, можно было лишь догадываться, что с ними произошло. Серая масса, перемешанная с осколками черепа, застыла на каменных сводах, медленно стекая вниз тяжёлыми каплями. Некоторые были выпотрошены. Клэр увидела девочку из параллельного класса — та лежала на спине, глаза широко открыты, рот застыл в беззвучном крике. Грудная клетка была вскрыта, будто консервной банкой. Рёбра торчали в стороны, обнажая пустоту внутри. Сердце, лёгкие, всё, что должно было быть там — отсутствовало. Кто-то вырвал их голыми руками. Энгель попятился и наступил на чью-то руку, которая отдельно лежала посреди коридора. Пальцы конвульсивно сжались — последний нервный импульс — и он чуть не закричал от отвращения. — Не смотри по сторонам! — заорал он, толкая Лану вперёд. — Просто беги! Не останавливайся! Они бежали по красному полу, скользя, падая, поднимаясь снова. Кровь была везде — она заливала обувь, брызгала на лица, попадала в рот солёным, металлическим привкусом. Лана споткнулась о чей-то позвоночник — он торчал из лужи крови, чистый, белый, как анатомическое пособие. Клэр закричала, когда её нога провалилась в чью-то разорванную грудную клетку — тёплые, влажные рёбра сомкнулись вокруг её щиколотки, будто пытались удержать. Она выдернула ногу с мокрым чавкающим звуком и побежала дальше, оставляя кровавые следы. Энгель оглянулся на секунду — и пожалел. В дальнем конце коридора, на самом высоком шипе, висело тело учителя. Мистера Деми. Учителя музыки. Доброго мужчины, который и мухи не мог обидеть. Его живот был распорот от грудины до паха, и из разреза свисали кишки, раскачиваясь, как маятник. Глаза были вырваны, вместо них — чёрные пустые глазницы, из которых текла сукровица. Улыбка — его вечная добрая улыбка — застыла на лице, делая его вид ещё более жутким. — Бежим! — закричала Лана, хватая Энгеля за руку. — Бежим, пока она не вернулась! Они вылетели в двери, ворвались на школьный двор, на свежий воздух. И там, на солнце, в траве, среди зелени — они упали на колени и их вырвало. Одновременно. Всех троих. Потому что то, что они видели, нельзя было забыть. Ничего. *** И так, возвращаемся назад в наше настоящее. Как уже было сказано, Эбби лежал в своей же луже крови. Алиса давно ушла. Ушла прямо к центральному входу, где продолжала месить всех в фарш, кто возрождался. Слышались отдалённые крики, хруст, влажные шлепки — она не останавливалась. Она вообще не знала усталости. Но что удивительно — Эбби остался в живых. Даже он сам не знал как. Ведь после того, как третий шип пронзил его насквозь, оставив ему ещё одну дыру в теле, он вырубился. Потерял сознание. Перестал чувствовать боль, страх, даже холод. Провалился в темноту и не ждал, что вернётся. А когда очухался — первое, что заставило сделать его тело, это выблевать кровь, которая попала в лёгкие. Он кашлял, давился, хрипел — тёмная, уже сворачивающаяся кровь выливалась изо рта вместе с остатками того, что когда-то было желудочным соком. Горло жгло, лёгкие горели, но он дышал. Чудом. Каким-то невероятным чудом он всё ещё дышал. Затем он принял сидячее положение. Каждое движение давалось с трудом — шипы исчезли, но дыры остались. Он чувствовал их языками разорванной плоти, чувствовал, как воздух проходит сквозь раны, как кровь продолжает сочиться, но уже медленнее, будто организм решил, что умирать — это слишком скучно. Его взгляд — чёрные белки, красные радужки, тонкие горизонтальные линии в зрачках — был устремлён в окно, которое висело прямо напротив него. Окно было большим, почти во всю стену. И за ним был вечер. Не утро. Не день. Вечер. А вечера летом — да-да, вы всё правильно поняли, они учились летом — наступали примерно в двадцать два-двадцать три часа. Эбби смотрел на тёмное небо, на первые звёзды, которые едва пробивались сквозь сиреневую дымку, и не мог поверить, что прошло столько времени. Сколько он пролежал здесь? Час? Два? Пять? — Они успели, — прошептали его разбитые губы. — Друзья успели выбежать. Он не знал, правда это или нет. Но хотел верить. Эбби попытался встать. Ноги не слушались — левая была пробита шипом, мышцы разорваны, кость, кажется, цела, но двигать ею было невозможно без дикой, рвущей связки боли. Он заскрипел зубами, упёрся руками в пол — скользкий, липкий от собственной крови — и с третьей попытки поднялся. Встал на одну ногу. Покачнулся. — Ничего, — сказал он себе. — Бывало и хуже. Он соврал. Хуже не было никогда. Эбби упёрся плечом в стену и зашипел от боли. Плечо было пробито — там, где чёрный шип вошёл в тело, теперь зияла рана, из которой всё ещё сочилась кровь. Тёплая, липкая, она стекала по груди, смешиваясь с потом и грязью. Честно говоря, Эбби был рад, что выжил. Ведь если бы он воскрес — он воскрес бы с побочкой. И не мог бы противостоять Алисе. Хотя будто он сейчас может хотя бы стоять на ногах твёрдо. Он оттолкнулся от стены и, хромая, побрёл по коридору. Каждый шаг давался с трудом — левая нога волочилась, в правом боку что-то неприятно хлюпало при каждом вдохе. Грудная клетка ныла так, будто по ней проехались катком. Он заглядывал в двери, мимо которых проходил. Пустые классы. Разбитые окна. Кровь на стенах. Никого. Ни учеников, ни учителей. Только тишина и запах смерти. Эбби побрёл в ближайший кабинет, который оказался кабинетом Мисс Грейс. Дверь была приоткрыта — он толкнул её плечом и вошёл. Внутри было пусто. Ни директрисы, ни секретарши, ни даже охранника. Стулья опрокинуты, на полу — засохшие тёмные пятна, бумаги разбросаны по всему кабинету. Эбби подошёл к компьютеру. Монитор всё ещё работал — тусклое свечение экрана освещало его лицо, делая шрамы ещё более глубокими, глаза — ещё более жуткими. Он заглянул в систему видеонаблюдения. И это было не то чтобы зря. Скорее — неприятно. Перед ним развернулась вся школа. Полностью. От первого этажа до последнего. Вся она была залита кровью. Коридоры, классы, столовая, библиотека, даже актовый зал — везде были лужи, подтёки, брызги. Тела лежали там, где их настигла смерть. Некоторые были целыми, но больше — разорванными, выпотрошенными, обезглавленными. Эбби вглядывался в чёрно-белую картинку, и его внутренности скручивало от отвращения. Что странно — ведь если ученики продолжают воскресать, то почему кровь не исчезает? Воскрешение буквально отматывает время целиком назад, из-за чего и происходит воскрешение. А значит, крови не должно было быть. Но она была. И это означало только одно: Алиса убивала быстрее, чем срабатывал механизм воскрешения. Быстрее, чем школа могла восстанавливать своих учеников. Она буквально перегрузила систему. — Чёрт, — прошептал Эбби. Он продолжил смотреть камеры. И то, что он увидел дальше, заставило его кровь стынуть в жилах. Алиса устроила кровавую жатву. И она не брезговала ни учениками, ни учителями. Ни даже самой Мисс Грейс. На одной из камер — той, что была установлена в большом холле на первом этаже — он увидел тела. Нет... не тела. То, что осталось от их тел. Огромный шмат плоти, сваленный в центре холла. Кишки, мышцы, лоскуты кожи, кости — всё это было перемешано в единую кровавую массу, из которой торчали то чья-то рука, то нога, то голова с застывшим в вечном крике лицом. Мисс Циркуль он узнал по протезу — циркуль торчал из этой груды под неестественным углом. Рядом — канцелярский нож Мисс Блуми. Чуть дальше — длинные когтистые пальцы, которые могли принадлежать только Тавель. Мистер Деми, Мисс Эмили, Циркуль, Блуми, Тавель — все они были там. Все, кто пытались её остановить. Все, кто был на её пути. Все мертвы. Эбби смотрел на экран и не мог отвести взгляда. — Чёрт... — повторил он громче. — И что делать? Он задал себе очень логичный и, сука, не простой вопрос. Ответа не было. Эбби уже было хотел удариться головой о стол, как... как решил перерыть все документы в кабинете Мисс Грейс. Просто так. От отчаяния. От безысходности. Когда не знаешь, что делать — начинаешь копаться в чужом барахле в надежде найти хоть какую-то зацепку. Он выдвигал ящики, перебирал бумаги, читал распечатки, какие-то отчёты, старые приказы. Ничего полезного. Обычная школьная бюрократия. Но потом его рука наткнулась на небольшую папку в самом дальнем углу нижнего ящика. Кожаную, потёртую, с застёжкой, которая едва держалась. Он открыл её. И то, что он там увидел, заставило его забыть о боли в плече, о пробитой ноге, о дырах в теле. Во-первых, он узнал, что Алиса — дочь Мисс Грейс. Это было написано чёрным по белому в каком-то официальном документе — свидетельстве о рождении, судя по всему. Грейс значилась в графе «мать». Отца не было — прочерк. Эбби перечитал это раз, другой, третий. Алиса — дочь Грейс, — мысленно повторил он. — Она знала. Знала с самого начала. И молчала. Он отложил свидетельство и продолжил рыться в папке. Дальше были записи. Дневник. Тонкая тетрадь в клетку, исписанная аккуратным, но всё более нервным почерком Мисс Грейс. Эбби начал читать. Первые записи — обычные. «Алиса сегодня первый раз улыбнулась», «Алиса пошла в школу», «Алиса сдала тест». Материнская гордость, приправленная тревогой — ведь школа была не обычной, и Грейс знала, что ждёт её дочь. Потом записи стали короче. Тревожнее. «Алиса нашла что-то в своей комнате. Не знаю, что именно. Она не говорит. Но она изменилась. Стала замкнутой. Злой. Я боюсь за неё» «Она перестала есть. Перестала разговаривать. Только смотрит в стену и улыбается. Не хорошей улыбкой. Страшной» «Я нашла в её комнате книгу. Не знаю, откуда она у неё. Написана не на человеческом языке. Я забрала её. Алиса устроила истерику. Она кричала, что я всё испортила. Что она никогда меня не простит» «Алиса становится сильнее. Я не знаю, что с ней происходит. Она больше не моя дочь. Она — чудовище» Эбби перелистывал страницы. Почерк становился всё более неразборчивым, строчки прыгали, некоторые слова были зачёркнуты и переписаны заново. «Она кого-то убила. Ученика. Я видела это по камерам. Алиса смеялась. Я приказала стереть записи. Никто не должен знать. Если узнают — её убьют. Или... я не знаю, что хуже» «Она больше не моя дочь. Но я всё равно её люблю. И ненавижу. И боюсь. Каждый день боюсь» Последняя запись была сделана несколько месяцев назад. «Алиса вырвала ту страницу из книги. Ту, что переводила один из ритуалов. Я не знаю, что она задумала. Но боюсь. Очень боюсь. Если она сделает это — школу не спасти. Никого не спасти» Запись обрывалась. Дальше были пустые страницы. Эбби закрыл тетрадь. В голове шумело. Алиса начала сходить с ума после того, как нашла что-то в своей комнате, — подумал он. — Что-то, что по записям тревожило Грейс. Какую-то книгу. На нечеловеческом языке. А потом... потом она начала сходить с ума окончательно. Он посмотрел на папку. На свидетельство о рождении. На дневник. На сухие, официальные бумаги, которые никак не вязались с тем ужасом, что творился за стенами кабинета. — Значит, она не всегда была такой, — тихо сказал Эбби. — Кто-то или что-то сломало её. Или освободило то, что всегда было внутри. Он убрал папку обратно в ящик. Бесполезно. Мёртвые тайны не помогут ему остановить живого монстра. Но теперь он хотя бы знал. Знал, что у Алисы была причина. Что она не просто так стала чудовищем. И это знание... почему-то не облегчало задачу. Даже наоборот. Теперь ему нужно было убивать не просто бездушную тварь. А кого-то, кто когда-то был ребёнком. Чьей-то дочерью. Эбби закрыл глаза. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт.