Арка 2. Лечение. Глава 7. Не тебе решать.

Парк. Вечер. На скамейке под старым деревом было темно — фонари в этой части парка не горели. Итачи и Шисуи сидели в полумраке, глядя на пустую дорожку. Шисуи наконец достал яблоко. Откусил. Прожевал. Откусил ещё. — Ты слышал? — спросил он с набитым ртом. — О чём? — О твоём розовом друге. — Шисуи проглотил. — За него просили. Три главы кланов. И Хокаге. Итачи повернул голову. — Три? — Да. Твой отец. Хокаге. Шикаку. И Чоудза, говорят, тоже. На вчерашней посиделке ИноШикоЧо. — Шисуи откусил ещё. Итачи молчал. — Ты знал про Нара? — спросил Шисуи. — Нет, — Итачи покачал головой. — Знал про отца. Про Хокаге — догадывался. Про Акимичи — понятия не имел. — Вот и я не знал, — Шисуи покрутил огрызок. — Акимичи-сан не знаю почему просил. Но по поводу главы клана Нара поговаривают. Мол это Шикаку его в больнице раскрыл. Первый заметил, что парень не дурак. И в сёги с ним играл. Говорят, Харуко выиграл. — Шикаку не проигрывает, — заметил Итачи. — Значит, этот парень — особенный. Шисуи бросил огрызок в кусты. — Четыре человека, занимающих далеко не последнюю должность, Итачи. Ради одного больного парня. Ты понимаешь, как это странно? — Понимаю. — И что ты думаешь? Итачи помолчал. Ветер шевелил листву. Где-то вдалеке лаяла собака. Шисуи смотрел на дорожку. Итачи — на звёзды, которые только начинали зажигаться. А потом на дорожке появилась фигура. Тёмная футболка. Розовые волосы. Тапочки с утятами, шаркающие по дороге. Харуко шёл медленно. Опустив голову. Руки в карманах. Он не поднял глаз, пока не поравнялся со скамейкой. — Вы здесь, — сказал он. Голос хриплый, будто он не говорил весь день. — Мы всегда здесь, — ответил Итачи. — Третий день, — добавил Шисуи. — Ты не приходил. — Я знаю, — Харуко не двинулся с места. Стоял в двух метрах, глядя на скамейку. — Можно сесть? — Ты никогда не спрашивал раньше, — заметил Итачи. — Сегодня спрашиваю. — Садись, — сказал Шисуи, отодвигаясь к краю, освобождая место. Харуко сел. Не на другой конец — рядом с Итачи. Опустился на скамейку, выдохнул. И закрыл глаза. Тишина. Шисуи посмотрел на Итачи. Итачи чуть качнул головой — не спрашивай. Шисуи кивнул. Замер. Прошла минута. Две. Пять. — Я слышал слухи, — сказал Харуко, не открывая глаз. — Что за меня просили. Шисуи дёрнулся. Итачи положил руку ему на запястье — не давая заговорить. — Откуда? — спросил Итачи. — Коноха не такая уж большая, особенно, когда дело касается слухов, — Харуко усмехнулся — криво, без радости. — Особенно когда Хокаге и глава клана Учих обсуждают какого-то парня. — На самом деле больше, — поправил Шисуи. — Глава Нара и Чоудза тоже. Харуко открыл глаза. Посмотрел на Шисуи. — Нара? — Ты с ним в сёги играл, — сказал Шисуи. — Он тебя запомнил. Харуко моргнул. Один раз. Два. — Я сделал один ход, — сказал он. — Неделю назад. В парке. Случайно. — Нара не верят в случайности, — сказал Итачи. Харуко посмотрел на него. Долго. Помолчал. — Акимичи — из-за торта, — сказал он тихо. — Я покупаю у них сладости. Раз в несколько дней. Молча. Не смотрю в глаза. Этого достаточно? — Похоже, да, — сказал Шисуи. — Ты ему нравишься. Тихий, вежливый. Не торгуешься. Харуко перевёл взгляд на Итачи. — Твой отец просил. — Да. — Зачем? — Я попросил, — сказал Итачи. — Зачем? — повторил Харуко. Итачи подумал. — Потому что ты нужен, — сказал он. — Для чего? — Не знаю, — честно ответил Итачи. — Просто… чувствую. Что ты не должен исчезнуть. Харуко молчал. Сжал пальцы на коленях. Разжал. — Глупо, — сказал он тихо. — Просить за человека, которого не знаешь. — Я знаю достаточно, — сказал Итачи. — Ты тихий. Ты не боишься. Ты не врёшь. Даже когда молчишь. Харуко отвернулся. Посмотрел на тёмное небо. — Хокаге, — сказал он. — Он тоже просил. Утром. — Голос стал ещё тише. — И что ты думаешь? — спросил Шисуи. — Я думаю… — Харуко замолчал. Долго. Так долго, что Шисуи уже подумал — он не ответит. — Я думаю, что это слишком, — сказал Харуко наконец. — Слишком много для одного больного парня. Три главы кланов. Хокаге. И вы двое, которые сидят здесь и ждут. — Он повернулся к Итачи. — Я не стою этого. — Не тебе решать, — сказал Итачи. — А кому? — Тем, кто просит. Харуко смотрел на него. В зелёных глазах отражался слабый свет далёких фонарей. — Ты странный, Учиха, — сказал он. — Я знаю. — И твой друг тоже. — Тоже знает, — сказал Шисуи. Харуко почти улыбнулся. Не совсем — уголки губ чуть дрогнули. Но это было больше, чем за всё время, что они его знали. — Я устал, — сказал Харуко. — Очень. — Мы заметили, — сказал Шисуи. — Можно я просто посижу? — Ты никогда не спрашиваешь, — повторил Итачи. — Просто сиди. Харуко закрыл глаза. Откинулся на спинку скамейки. Выдохнул. Долго никто не говорил. Шисуи не ел яблоки. Итачи не смотрел на звёзды. Харуко, кажется, спал — или просто забыл открыть глаза. Тишина была полной. Не той пустой тишины, от которой больно. А той, которая лечит. Медленно. По капле. Спустя час Харуко встал. И ушёл. Шаркающие тапочки. Розовые лохматые волосы. Чёрная футболка. Итачи смотрел ему вслед. — Он боится, — сказал он. — Не Яманака. Не осмотра. — А чего? — Что надежда не оправдается. Они замолчали. Звёзды становились ярче. Ветер стихал. Где-то в гражданском квартале розовый парень в тапочках с утятами входил в пустой дом. А на скамейке под старым деревом двое Учих всё ещё сидели. Ждали. *** Дом Харуно. Поздний вечер того же дня. Дом встретил его запахом ужина и тишиной. Не той тишиной, которая бывает, когда все спят. Той, которая бывает, когда все дома, но никто не замечает. Не хочет замечать. Харуко снял тапочки у порога. Шаркнул носками по полу, прошёл в коридор. Свет в кухне горел — он видел полоску под дверью. И слышал голоса. — …не знаю, что с ним делать, — голос матери. Усталый, надтреснутый. — Он смотрит на меня этими глазами, а я… я не узнаю его. — Мэбуки, — отец. Тихий, как всегда. — Нет, ты послушай! Двенадцать лет я думала, что он больной. Жалела его. Ночей не спала. А он… он просто притворялся! Он видел, как я плачу, и молчал! — Он сказал — боялся, — отец попытался возразить. — Чего бояться? Семью? Мы бы приняли его! Мы… — Мы приняли того, кого придумали, — голос отца был почти неслышен. — А настоящего — не знаем. Тишина. Харуко стоял в коридоре. Смотрел на полоску света под дверью кухни. — Сакура, — сказала мать. — Ты почему не ешь? — Не хочу, — голос сестры. Тонкий, злой. — Пусть он придет и скажет. Прямо сейчас. В лицо. Что он думает о нас. — Сакура… — Нет! Он притворялся двенадцать лет! А когда заговорил — сказал, что мы принимали только маску! Пусть скажет в лицо, что я плохая сестра! Что я его не любила! — А ты любила? — спросил отец. Молчание. Как в парке. Но там тишина лечила. Здесь — добивала. Харуко медленно выдохнул. Повернулся. Прошёл в свою комнату. Не зажигая света, опустился на кровать. Сел, обхватив колени руками. Смотрел в стену. Дверь в его комнату не открывалась. Никто не пришёл спросить, голоден ли он. Никто не позвал ужинать. Никто не сказал: «Ты вернулся». Он был здесь. Но его не было. «Пусто», — подумал он. — Вот что значит «пусто». Он вспомнил слова Итачи: «Ты не должен исчезнуть». «А если я уже исчез?» — подумал Харуко. — «Для них. Для матери, которая плачет о том, кого не существует. Для отца, который молчит, потому что не знает, что сказать. Для сестры, которой стыдно.» Он закрыл глаза. Голова не болела. Сегодня не болела. Впервые за долгое время. И это было хуже всего. Потому что когда болит — ты чувствуешь себя живым. А когда нет — ты просто сидишь в темноте и не знаешь, существуешь ли ты вообще. В коридоре послышались шаги. Мать прошла мимо его двери. Не остановилась. Не постучала. Шаги стихли в конце коридора. Харуко сидел в темноте. Считал. Сто. Двести. Пятьсот. Здесь, в доме, где жили четыре человека, один из них был призраком.