Глава 14 — Площадь крови

Стол накрыт как всегда — слишком аккуратно для обычного ужина, как будто даже тарелки здесь должны держать лицо. Свет падает жёстко, отбрасывает тени на скатерть, и от этого всё кажется резче: ножи, бокалы, взгляды. София садится напротив, не спеша, стараясь не выдать того, что внутри уже всё напряжено, как перед ударом. Алессио наливает вино, не глядя на неё. Движения точные, отработанные. Он делает это слишком спокойно. — Ты сегодня поздно, — говорит он, будто между прочим. — Были занятия, — отвечает она ровно. Он усмехается, чуть криво, и поднимает на неё взгляд. — Конечно. У вас там сейчас много… интересного происходит. Она не отвечает. Только берёт бокал, делает глоток, больше для того, чтобы занять руки. Алессио откидывается на спинку стула, смотрит на неё чуть дольше, чем нужно. — Скажи, — начинает он лениво, — ты всегда так любила высоту? София поднимает глаза. На секунду — слишком резко. — Что? — Ну, крыши, — продолжает он спокойно. — Виды сверху. Романтика. Воздух чище, люди дальше… меньше лишних глаз. Он делает паузу, но не для того, чтобы дать ей ответить. Просто чтобы она успела понять. София ставит бокал чуть сильнее, чем нужно. — Я не понимаю, о чём ты. Алессио кивает, как будто и не ждал другого. — Понимание — вещь относительная, — говорит он. — Иногда достаточно просто видеть. Он наклоняется вперёд, локти на стол, пальцы сцеплены. — Знаешь, что мне всегда нравилось в Сиене? — его голос становится тише, но от этого только острее. — Здесь невозможно ничего спрятать. Город маленький. Стены старые. А слухи… ходят быстрее людей. София чувствует, как внутри поднимается холод. — Если ты хочешь что-то сказать, скажи прямо. Он улыбается. — Прямо? — повторяет он. — Ты уверена, что тебе понравится, если я начну говорить прямо? Она не отводит взгляд. — Попробуй. Алессио чуть склоняет голову, будто оценивает её. — Я просто подумал, — говорит он медленно, — как странно совпадают вещи. В один вечер мой «любимый» соперник исчезает с площади раньше обычного. А потом… — он делает едва заметный жест рукой, — кто-то видит силуэты на крыше. Два силуэта. София молчит. — И знаешь, что самое интересное? — продолжает он. — Люди у нас внимательные. Они не всегда понимают, что именно видят. Но чувствуют — когда это что-то… неправильное. Он берёт бокал, делает глоток, не спуская с неё глаз. — Ты ведь всегда была умной, София, — говорит он мягче, но от этого слова звучат тяжелее. — Не из тех, кто делает глупости на виду. Она сжимает пальцы под столом. — Ты сейчас обвиняешь меня в чём-то? — Я? — он усмехается. — Ни в коем случае. Я просто пытаюсь понять. Он наклоняется чуть ближе. — Понять, как человек может так… неосторожно выбирать компанию. София резко вдыхает, но держит голос ровным: — Ты не имеешь права… — Имею, — перебивает он спокойно. — Я имею право удивляться. Особенно когда речь идёт о человеке, который почему-то решил, что может игнорировать то, что здесь важно. Он откидывается назад, взгляд становится холоднее. — Или ты думаешь, что это всё игра? — говорит он. — Что можно просто… выйти за рамки, а потом вернуться, как ни в чём не бывало? Она смотрит на него прямо. — Это моя жизнь. Алессио тихо смеётся. Коротко, без радости. — В Сиене? — спрашивает он. — Серьёзно? Он качает головой. — Нет, София. Здесь так не работает. Здесь твоя жизнь — это не только ты. Он делает паузу, но на этот раз не для эффекта. Просто даёт словам лечь. — И если ты действительно решила… подниматься на крыши с тем, с кем не должна даже здороваться, — его голос становится почти мягким, — то, возможно, стоит подумать, кто в итоге упадёт. Тишины не возникает — она заполняется тяжёлым воздухом, звоном посуды, слишком громким дыханием. София не отводит взгляд. — Ты угрожаешь? Алессио пожимает плечами. — Я предупреждаю. Он поднимает бокал. — Хотя, может быть, я ошибаюсь, — добавляет он, почти небрежно. — Может, это был кто-то другой. Просто похожий силуэт. Просто случайность. Он смотрит на неё поверх стекла. — В этом городе ведь так много совпадений, правда?

***

Днём Piazza del Campo кажется почти безобидной. Песок ещё не уложен. Камень тёплый, гладкий, знакомый. Туристы фотографируют, дети бегают, кто-то сидит прямо на земле, прислонившись к кирпичным стенам. Ничего не напоминает о том, что через несколько дней здесь будут кричать так, будто от этого зависит жизнь. София стоит на краю площади. Смотрит. Не рисует. Сегодня не получается. — Ты опять здесь, — говорит знакомый голос. Она оборачивается. Профессор Вити. — Я часто здесь, — отвечает она. — Я знаю. Он подходит ближе. Смотрит на площадь. Долго — Ты видишь её, как художник, — говорит он. — А вы? — Как свидетель. София хмурится. — Чего? Он не отвечает сразу. — Ты знаешь, что здесь было после Палио двадцать лет назад? София замирает. — Все знают, что была драка. — Все знают слово, — говорит он. — Но не знают, что за ним. — Тогда расскажите. Профессор смотрит на неё внимательно. — Это было вечером. После скачек. Жара не ушла. Люди были на грани. Он говорит медленно. Как будто вытаскивает это из памяти по частям. — Ока проиграла. Но не просто проиграла. Они считали, что их предали. София сжимает пальцы. — Толпа не расходилась. Она собиралась. Сжималась. Как перед ударом. Кто-то закричал. Потом ещё один. Потом все. София почти видит это. — Флаги стали не символами. Оружием. Он смотрит на неё. — Ты когда-нибудь видела, как толпа перестаёт быть людьми? София качает головой. Она была слишком мала, чтобы присутствовать тогда. — Тогда тебе повезло. Они начали драться. Сначала — кулаки. Потом — всё, что было под рукой. София закрывает глаза. — Кто-то упал. И больше не встал. — Кто? — шепчет она. Профессор смотрит на площадь. — Это не так важно. — Для них — важно. — Для них — да, — говорит он. — Но для города — нет. София открывает глаза. — Как это — не важно? — Потому что через год всё повторилось бы. И через десять. И через двадцать. В Сиене смерть не меняет правила. — Тогда что меняет? — спрашивает она. Он улыбается. Грустно. — Ничего. Барабаны начинают звучать. Где-то рядом. Профессор смотрит в ту сторону. — Ты думаешь, это про скачки, — говорит он, — но это про память. И про то, что люди делают с ней… Ты связалась с этим, — тихо добавляет он. — Вы знаете? — Я не слепой. И не глухой. Барабаны усиливаются. — Тогда скажите, что делать. Профессор смотрит на неё долго. — Ты уже не на той стадии, где можно спрашивать. — Тогда что остаётся? Он отвечает тихо: — Выбирать, кем ты будешь, когда всё закончится. София смотрит на площадь. И впервые видит её иначе. Не как место. Как рану. Леоне приходит туда позже. Солнце уже ниже. Тени длиннее. Он идёт по краю площади. Медленно. И чувствует это место. Здесь всё слишком открыто. Слишком видно. Он останавливается. Смотрит вниз. И вдруг понимает: если упасть здесь — все увидят. Он закрывает глаза. Слышит барабаны, голоса, эхо. И вдруг — крики. Не настоящие. Память.

***

Ему было пять. Он помнил это не по цифрам — по тому, как держал руку отца. Слишком крепко. Будто боялся, что если отпустит — город его заберёт. Площадь была огромной. Слишком. Piazza del Campo казалась тогда не местом, а чем-то живым. Дышащим. Шумным. Люди были выше него. Всегда. Плечи, спины, локти. Он видел только куски мира. Флаг — обрывком. Лицо — на секунду. Небо — между головами. — Держись рядом, — сказал отец. Он кивнул. Хотя уже не видел его лица. Только руку. Тёплую. Сильную. Он хотел увидеть. Очень. Посмотреть, как всё происходит. Как отец идёт. Как смотрят на него. Но не мог. Толпа закрывала всё. Он тянулся. Поднимался на носки. Пытался протиснуться вперёд. — Папа… Но голос потерялся. И вдруг рука исчезла. Не резко. Просто — её больше не было. Он замер. Сначала не понял. Потом повернулся. Ничего. Люди двигались. Сильнее. Плотнее. Кто-то толкнул его в плечо. — Осторожно! Кто-то крикнул. И потом всё произошло сразу. Шум изменился. Он стал другим. Резким. Грубым. Крики. Толпа дернулась. Кто-то побежал. Кто-то ударил. Он не видел. Но чувствовал. Воздух стал тяжёлым. Его толкали. Сильнее. Он пытался идти назад. Но не получалось. Ноги не слушались. Люди давили. Он оказался ниже. Почти между ними. Дышать стало трудно. — Папа! Голос сорвался. Никто не ответил. Он испугался. По-настоящему. Так, как не боялся никогда. Он пытался выбраться. Толкал кого-то руками. Цеплялся. Но его не замечали. Он был слишком маленьким. И тогда он увидел его. Мальчика. Чуть старше. Тот упал. Прямо перед ним. Люди продолжали двигаться. Кто-то наступил рядом. Мальчик закрыл голову руками. Леоне не думал. Он просто схватил его. За рукав. — Вставай! Голос дрожал. Мальчик не сразу понял. Леоне потянул сильнее. — Давай! Они поднялись. Неровно. Кто-то толкнул их вместе. Они почти снова упали. Но удержались. Леоне потащил его. Сам не зная куда. Просто туда, где было меньше людей. К стене. Там было пространство. Чуть больше воздуха. Они остановились. Мальчик тяжело дышал. Смотрел на него широко открытыми глазами. — Ты в порядке? Леоне кивнул. Хотя не был. — Ты? Мальчик кивнул тоже. Они стояли молча. Шум всё ещё был рядом. Но уже дальше. Леоне отпустил его. — Иди. Мальчик не двигался. Потом кивнул. И исчез в толпе. Леоне остался. Один. Сердце билось слишком быстро. Он прижался к стене. И вдруг увидел отца. Тот шёл быстро. Искал. И когда увидел его — остановился. На секунду. Потом подошёл. — Ты где был? Голос был резким. Что-то в нем безвозвратно изменилось в тот день. Леоне не ответил. Он просто снова взял его за руку. И в этот раз не отпустил. Он не знал, кем был тот мальчик. Не знал, что запомнит этот момент. И уж точно не знал, что однажды встретит его снова. И будет смотреть на него иначе.

***

Он открывает глаза. И видит её. София стоит на другом конце площади. Они смотрят друг на друга. И в этот раз никто не подходит. Между ними — вся площадь. Вся история. Вся кровь. И оба понимают: это место не отпустит их просто так.