Глава 26 — Проигрыш?

Крик финиша ещё висит в воздухе, когда всё начинает распадаться. Пыль оседает медленно.  Голоса сначала сливаются, потом дробятся на радость и ярость. Флаги рвутся вверх — победители кричат, проигравшие молчат. Piazza del Campo снова становится площадью. Но только на секунду. Потом — снова ареной. Леоне спрыгивает с лошади. Руки дрожат. Не от усталости. От тишины внутри. Он держит повод. Лошадь тяжело дышит. Он гладит её шею. Медленно. — Всё. Вокруг уже бегут люди. Кричат. Толкают. Обнимаются. Но к нему не идут. Томмазо появляется первым. Останавливается в шаге. Смотрит. Долго. — Ты… Он не заканчивает. Леоне поднимает взгляд. — Я знаю. — Ты мог, — говорит Томмазо. — Да. — И не сделал. — Нет. Томмазо качает головой. — Они не поймут. — Я тоже не понимал. Томмазо делает шаг ближе. — Ты жив. Это уже что-то. Он кладёт руку ему на плечо. На секунду. И уходит. Толпа раздвигается. Энцо идёт к нему. Медленно. Каждый шаг — как приговор. Он останавливается. Смотрит. Долго. — Ты выбрал. Леоне не отводит взгляд. — Да. — Не нас. Слова звучат тихо. Но тяжелее всего. — Я выбрал себя. Энцо смотрит на него. Как будто видит впервые. — Тогда ты больше не из Оки. Леоне кивает. — Я знаю. Энцо делает шаг назад. — И не из этого дома. Слова падают окончательно. Леоне не двигается. Не спорит. Энцо отворачивается. Уходит. И в этот момент Леоне остаётся один. По-настоящему. Но не чувствует пустоты. Он поднимает голову. И видит её. София стоит у края. Люди проходят между ними. Но это не мешает. Она идёт к нему. Останавливается. Смотрит. — Ты жив. Он улыбается. Слабо. — Да. — Ты не выиграл. — Нет. — И не проиграл. Он смотрит на неё. — Я не знаю, как это называется. Она делает шаг ближе. — Это называется — ты. Он смеётся. Тихо. — Это дорого обошлось. — Я знаю. Она берёт его за руку. Теперь без страха. На глазах у всей толпы. Кажется, что каждая контрада в эту же секунду забыла о скачках и устремила свой взгляд на них. — И что теперь? Леоне смотрит на площадь. На город. На всё, что осталось позади. Потом на неё. — Теперь мы решаем. Она тянется к нему первой. Не резко. Не осторожно. Как будто знала, что так будет. Он не останавливает. И не спрашивает. Просто встречает её. Поцелуй начинается тихо. Почти незаметно. Как будто это продолжение того, что уже было между ними. Но становится другим. Глубже. Сильнее. В нём нет сомнений. Нет паузы, в которой нужно подумать. Только уверенность. Её пальцы на его шее. Пыль на коже. Тепло. Он держит её ближе. Не боясь. Ни взглядов. Ни города. Ни того, что скажут потом. Поцелуй длится дольше, чем принято здесь. Дольше, чем разрешают правила. И именно поэтому его невозможно не заметить. Кто-то смотрит. Кто-то замолкает. Кто-то отворачивается. Но они не останавливаются. Потому что впервые это не имеет значения. Когда они отрываются, воздух кажется другим. София улыбается. Барабаны снова звучат. Но теперь — по-другому. Не как приказ. Как память. И где-то рядом священник всё ещё говорит слова благословения. Но они уже не для него. И впервые это не страшно.

***

Чуть позже Леоне идет в церковь. Люди расступаются. Но не как обычно. Смотрят. Слишком внимательно. Кто-то уже понял. Что он не гнал. Что он выбрал. Он чувствует это в спине. В тишине за спиной. Дон Маттео стоит у стены. Белое одеяние потемнело от пыли. Лицо усталое. Но взгляд ясный. Он смотрит на Леоне. Долго. — Ты изменил ход скачки, — говорит он. Это не вопрос. Леоне кивает. — Да. — Зачем? — Потому что мог. Дон Маттео кивает. — Это редко бывает причиной. — Тогда потому что не хотел иначе. Священник кивает и начинает шептать слова. Леоне не может их разобрать, но точно понимает, что что-то не так. Как будто это не благословение. А прощание. Священник убирает руку. Смотрит на него. — Ты знаешь, что это значит? — Да. — Скажи. Леоне поднимает взгляд. — Я больше не принадлежу. Дон Маттео качает головой. — Нет. Ты впервые принадлежишь себе.