Глава 3. Начало пути

— Почему? — вопрос слетел с губ раньше, чем я успела осознать, что в таком тоне не стоит говорить с досточтимым бессмертным. Я ждала, что мне ответят. Наверное, я уже ничего не могла предположить. Мне хватало того ужаса, который только что пережила. И все же, я не жалела, что задала этот вопрос — это улчше, чем молчать и догадываться, почему «нет». — Потому что в тебе есть то, — ответил он, — требует присмотра. Судя по всему, меня никто не спешил наказывать за грубость. И убивать не собираются, это радует. Он знал о жемчужине с первой секунды, с того момента, как открыл глаза. Поэтому он остановил меч заклинателя. Какая разница, погибнет ли смертная или выживет, но, пока во мне жемчужина, моя смерть ему вряд ли будет нужна. — Вы не можете ее забрать? — уточнила я. Мне от ее присутствия ни тепло, ни холодно. Если бы она хоть силы давала, а так… Цзы Хань посмотрел на город, ничего не ответив. Поняла, значит, нет. Или пока нет. Я вздохнула и скривилась, почувствовав тянущую боль в спине. — Мне нужно вернуться в город. Там я живу, и еще нужно заплатить долг за жилье, — сказала я. — Долг, — повторил он. — Три медные монеты, — уточнила я, переступив с ноги на ногу. — Старик Хо ждёт, обещала ему сегодня заплатить. — Три монеты. — Да, — подтвердила. Я не знала, что было не так в долге и в трех монетах, но гадать не стала. Он сильный бессмертный, возможно, три медные монеты для него — это вообще не о чем. Как там говорили? Бог войны? Но он не был похож на бога войны — ни меча, ни доспехов, ничего, по чему можно было определить, что он как-то связан с битвами. — Хорошо, — наконец сказал он. — Ты можешь забрать свои вещи и отдать долг. Я тихо выдохнула. Во мне была надежда, что меня не то, чтобы отпустят, но дадут спокойно жить в городе. Но раз сказали забрать вещи… Мы вошли в Цинхэ. Цзы Хань шел рядом — просто шел, пешком, как обычный человек, — и это было, пожалуй, самым странным. Более странным, чем заклинатели в небе и летящий в мое лицо меч. Бессмертный, живой бог войны, тот, кого боится патриарх старейшей секты, — шёл по улице провинциального города рядом со мной. Стражники у ворот нас пропустили. Они подобрались, осторожно посмотрели на незнакомца рядом со мной и ничего не сказали. Сообразительные. Зато теперь все будут знать. Стражники — это один из самых надёжных источников городских новостей. К вечеру половина Цинхэ будет знать, что смертная торговка травами с восточной улицы вернулась в город в обществе кого-то из заклинателей. Рынок встретил нас привычным шумом — голосами, запахами жареного зерна и рыбы, стуком колес по булыжнику. Жизнь в Цинхэ текла, несмотря ни на что. Но там, куда падал взгляд Цзы Ханя — а он смотрел неспешно, на всё подряд, с тем выражением человека, который давно не видел ничего подобного и теперь наблюдает, — там люди замолкали. Не уходили, не разбегались. Они чувствовали, что что-то с ним не так. Что он существует здесь, но при этом находится на совершенно другом уровне. И не спешил разрушать все подряд. Мы добрались до дома старика Хо. Я остановилась у знакомой двери — низкой, с облупившейся красной краской, которую старик красил каждую весну и которая облупливалась каждую осень. Дернула деревянное кольцо. Дверь открылась. Старик Хо стоял на пороге — маленький, сухой, с лицом, на котором жизнь оставила столько следов, что они давно перестали умещаться, и новые уже просто накладывались поверх старых. Он смотрел на меня. Потом его взгляд переместился чуть в сторону. — Су Лин, — сказал старик Хо ровным голосом. — Это… гость? — Это, — я помедлила, — сложно объяснить. — Добрый день, — сказал Цзы Хань. Старик Хо посмотрел на него. Потом на меня. И с видом человека, который прожил достаточно долго, чтобы знать, что некоторые вещи лучше не уточнять, сделал шаг назад и открыл дверь шире. — Заходите, — произнес он. — У меня есть горячий отвар. Я собирала вещи быстро. У меня было не так много вещей: сменная одежда, несколько связок трав, которые еще не успела продать, деревянный гребень, нефритовая заколка — единственная настоящая ценность, найденная когда-то на рынке по смешной цене у человека, который не знал, что держит в руках. Маленький кошель с монетами — там было не так много, но достаточно, чтобы пару месяцев не умереть с голоду в незнакомом месте. Три медные монеты я отдала старику Хо. Старик их принял и в ответ протянул сверток, маленький и плотно завязанный. — Лепёшки, — сказал он. — Дорога долгая, наверное. — Откуда вы знаете, что долгая? — спросила я. — Не знаю, — ответил старик Хо. — Но мой дед говорил: когда к человеку приходит кто-то вот такой — дорога всегда долгая. Я взяла сверток и на секунду прижала к себе. К глазам подступили слезы. — Спасибо, — я поклонилась. Пусть это были всего лишь маленькие лепешки, но они тронули до слез. Старик Хо был первым человеком в мире, который по-доброму ко мне относился, почти как дедушка. — Иди, — он хлопнул меня по плечу и улыбнулся. — И не оглядывайся на Цинхэ слишком часто. Цзы Хань ждал снаружи. Он повернулся, когда услышал мои шаги. — Я почти готова, — сказала я. Было кое-что еще, что я хотела сделать. Я повернулась и посмотрела на дверь старика Хо. На облупившуюся красную краску. На низкий порог, через который я переступала каждый день три года — из холода в тепло, из рынка в убежище, из этого огромного непонятного мира в что-то маленькое, понятное и свое. Это была не жизнь мечты. Но это была моя жизнь — торговля травами, три медные монеты в месяц, тростниковая циновка, отвар старика Хо по вечерам. Никаких приключений. Никаких откровений. Никаких людей в небе. Скучно, но безопасно. На этот раз мы вышли за городские ворота с севера. За воротами начиналась дорога — широкая, хорошо утоптанная, уходящая на север между голыми осенними полями. Я шла рядом с Цзы Ханем. Просто шла. Пешком. Он тоже шёл пешком — не летел, не скользил по воздуху, — и в этой обычности было что-то странно успокаивающее. Два человека на дороге. Мимо нас проезжали на тележках, шли путники, почти такие же как и мы. Только вряд ли среди них был бессмертный. Я покосилась на мужчину. Он смотрел вперед. Надо сказать что-нибудь. Или не надо? Он явно не из тех, кто страдает от тишины. Он, судя по всему, вообще не страдает ни от чего — это существо, которое пережило войну, уничтожившую целый мир, которое спало неизвестно сколько в пещере на голом камне и проснулось с таким лицом, будто просто вздремнуло. С другой стороны — три года научили меня: некоторые вопросы лучше задавать сразу. Пока ещё можно. — Куда мы идём? — спросила я. — На север, — ответил он. — Куда именно? На севере много мест. Он, немного помолчав, все же сказал: — Туда, где меня не будет видно. Я покосилась на него. — Вы боитесь, что Вас заметят? Как будто того представления в небе было недостаточно. Мне кажется, уже весь мир в курсе о его пробуждении. Но у бессмертных свои причуды, может, и не заметят. — Я не боюсь, — поправил меня. — Я не хочу. Меня не было достаточно долго, чтобы понимать, что произошло. Это был самый длинный ответ, который он дал за весь день. Мы шли три дня. Поля уступили место холмам, холмы — лесам, леса — снова холмам, только уже другим, с острыми гребнями и глубокими расщелинами, откуда поднимался туман по утрам, плотный и белый, как разлитое молоко. Дорога сузилась до тропинки, тропинка — до чего-то, что в другое время я бы назвала «намёком на направление». Деревни стали редкими, потом совсем редкими, потом исчезли. Цзы Хань шел. Просто шел — ровным шагом, без спешки, без усталости, с видом человека, у которого впереди бесконечность и никакой причины торопиться. Иногда он смотрел на горизонт. Иногда — на небо. Иногда — на деревья, которые стояли по сторонам дороги голыми. Я смотрела под ноги. Потому что тропинка была коварной, камни были скользкими, и два раза за первый день я уже едва не упала — один раз успела схватиться за ветку, второй раз не успела и приземлилась на руки, ободрав ладонь о гравий. Обе ладони теперь были перевязаны. На третий день пути я поинтересовалась у бессмертного: — Вы ели что-нибудь? — Нет, — ответил он. — За три дня? — За несколько сотен лет. Это впечатляло. Мне приходилось останавливаться, чтобы перекусить или чтобы просто отдышаться — тело было немного не подготовлено к такому путешествию. Цзы Хань все это время молча ждал. Не торопил, не смотрел как-то выразительно, и ни разу не предложил ускориться. Это нервировало поначалу. Потом я поняла, что просто завидую тому, что на уровне заклинателя и бессмертного можно не беспокоиться о многих вещах. Я ела три раза в день — лепёшки старика Хо, сушёные ягоды из запасов, корешки, которые я знала — это, кстати, не такая мелочь, как кажется, знание корешков в осеннем лесу — потом снова лепёшки, купленные в последней деревне. Я ела, потому что без еды я умру. Он не ел, потому что ему не надо. Разрыв между нами был как между небом и землёй. — Там деревня, — сказал Цзы Хань, указывая ладонью куда-то в сторону. Я подняла взгляд. За поворотом, в низине, действительно виднелись дома. — Мне нужно купить еды, — тут же сориентировалась, пересчитывая в уме, сколько денег осталось и что нужно прикупить. — Хорошо, — ответил он. Деревня называлась Желтая Сосна — я узнала это от старухи у колодца, которая продала мне хлеб, сушеное мясо и горсть орехов и долго смотрела мне вслед. Я не оглядывалась. Купила еще огниво, небольшой нож для корешков, и к концу торговли у меня осталось заметно меньше монет, чем было, но зато узелок стал тяжелее, и это казалось правильным обменом. На четвертый день мы нашли место. Вернее — Цзы Хань его нашёл. Я бы прошла мимо. Это было в скалах — грудой сваленных временем камней в стороне от тропинки, там, где два холма сходились под острым углом и образовывали что-то вроде ниши — не пещеру, просто скальный выступ. Деревья здесь были старыми — действительно старыми, в несколько обхватов, со скрученными стволами и корнями, вылезшими поверх камней. Воздух был другим. Я не могла это назвать точно — просто другим. Плотнее, что ли. Цзы Хань остановился. Стоял несколько секунд — не двигаясь, с закрытыми глазами, и потом открыл их. — Здесь, — сказал он. — Что — здесь? — я осторожно уточнила. — Здесь концентрация ци достаточная, — произнес он. — В скалах есть источник. Я огляделась. Скалы как скалы. Старые деревья. Туман из расщелин. Ничего такого, что говорило бы «духовная энергия», — по крайней мере, я ничего не чувствовала. — И что вы собираетесь делать? Он посмотрел на скалы и спокойно поднял руку. Давление, которое с каждой секундой нарастало, я почувствовала. Воздух стал плотным, почти осязаемым. Старые деревья вздрогнули, ветки качнулись. Скала двинулась. Медленно. Не разрушаясь, не осыпаясь — перемещаясь. Камни расходились, как расходится вода от брошенного камня, — концентрическими кольцами, и в центре этих колец пространство преобразовывалось. Не ломалось — именно преобразовывалось. Скальная ниша расширялась, углублялась, обретала форму — потолок, стены, пол — плоский, ровный, как будто его выточили терпеливые руки за много лет. Я стояла в нескольких шагах и смотрела на это с открытым ртом. Процесс занял, пожалуй, полчаса. Может быть, меньше. Я смотрела, как из скального хаоса возникает обитель. Когда всё успокоилось, скала выглядела как скала. Снаружи — ничего, никаких признаков. Лаз был — узкий, неприметный, но если не знать, где смотреть, взгляд скользил мимо. Цзы Хань убрал руку. Мы зашли внутрь. Внутри было прохладно. Воздух двигался слабо, почти незаметно, и в нем чувствовалась легкость. Пещера была обустроена, даже постамент был. Цзы Хань зашел в обитель и, скрестив ноги, сел на постамент, чтобы медитировать. Я огляделась. Здесь не было ничего, где могла бы устроиться я. Если бессмертному достаточно камня, я за него рада. — Где я буду? — поспешила уточнить, пока он не погрузился в медитацию. — Здесь достаточно места для двоих, но если вы планируете медитировать, я не уверена, что мое присутствие… — Снаружи, — сказал он. — Что? — Возле входа, — добавил он. — В пределах видимости. Я растерялась. Наверное, на моем лице все было написано, потому что Цзы Хань слегка приподнял уголки губ — я уверена, мне не показалось — указал рукой в сторону выхода. — В обители есть вторая ниша, — произнес он. — Ближе к входу. Действительно, у правой стены, в нескольких шагах от входа, была выемка в скале. Небольшая, как раз на меня. Я выдохнула и поджала губы, а потом посмотрела на бессмертного, который уже закрыл глаза. К такому меня жизнь не готовила. Я обустраивалась. Это не просто разложить вещи и определить, где лучше спать и где меньше дует. Нужно разведать, где ближайший источник воды, есть ли знакомые мне травы, грибы, насколько далеко деревня и можно ли торговать. Вода нашлась недалеко. Это был чистый ручей, на удивление, теплый, как будто что-то подогревало снизу. Грибов было немного — уже поздно, конец осени, — но сушёные я нашла в деревне. Деревня, та самая Жёлтая Сосна, была ближайшей, и там можно было купить зерно, соль и иногда что-то более интересное, если приходить в рыночный день. Цзы Хань из обители не выходил. Медитировал. Прошла уже неделя, и мне казалось, что он не прерывался ни на секунду. Не представляю, как можно так долго сидеть на жестком камне. И только один раз утром я увидела, что он сидел у входа в обитель с открытыми глазами и смотрел вперед. — Вы что-то ищете? — осторожно спросила я. — Понимание, что произошло, — сказал он. — С вашим миром? — тихо предположила, боясь, что эта тема может оказаться слишком болезненной для него. Темные глаза посмотрели на меня с холодом, но я не отступила. — С моим миром, — он согласился. — Да. И посмотрел на небо. Больше я не задавала вопросов. Иногда нужно, чтобы прошло время, чтобы между людьми было что-то большее, чем полторы недели совместного путешествия. И мы еще вернемся к этому вопросу — я чувствовала, что это неизбежно. Я перехватила корзину поудобнее. — Схожу в деревню на рынок, — крикнула я и спустилась к тропинке. Только один раз обернулась, посмотрела на бессмертного. Он кивнул и смотрел мне вслед, пока я совсем не скрылась за деревьями.