Истома

      На следующий день её обдало тем самым густым, пьянящим ароматом мускуса, разгоряченной кожи и сладкой ванили. Эта скотина выбрал оставить всё как есть. Он не стал стирать её вызывающий манифест, но его ответный ход мгновенно превратил их интеллектуальную дуэль в смертельно опасную игру на грани фола       Вместо привычной записки на обтянутом чёрной кожей столе Гермиону ждал лаконичный, но пугающе осязаемый натюрморт. Прямо рядом с тяжелой плетью красовался глянцевый силиконовый кляп-шарик на жестких кожаных ремешках и один из самых внушительных фаллоимитаторов из её коллекции. И прямо под этой демонстрацией силы лежал новый листок плотного пергамента.       Почерк мужчины больше не был яростным или небрежным — теперь буквы были выведены с убийственным, холодным изяществом, а росчерки пера абсолютно уверенными, властными и не терпящими возражений:

«Я согласен. Можешь начать привыкать к моим размерам. Через 7 дней, в 11 вечера по Лондону, я буду здесь лично. Кляп в рот, и лучше встречай меня голой и на коленях».

      Воздух намертво застрял у Гермионы в груди. По позвоночнику, пробивая до самых костей, пробежал обжигающий, покалывающий импульс первобытного страха вперемешку с чем-то еще. Этот несносный, высокомерный ублюдок не просто принял правила её безумной игры — он легким движением перехватил инициативу, вывернул её сарказм наизнанку, превратив его в прямую, осязаемую угрозу тотального подчинения.       Щёки предательски, невыносимо горячо залились густым пунцовым румянцем. Сердце забилось о ребра, как безумное, перегоняя по венам чистый адреналин. Она несколько секунд стояла неподвижно, испуганно переваривая прочитанное. Кожа горела. Ловушка, которую она так тщательно выстраивала, захлопнулась на её собственной шее. Осталось ровно семь дней. И счет пошел на секунды.       На мгновение в её сознании против воли вспыхнула эта порочная, детальная сцена: она сама, покорно застывшая на мягком ковре, леденящая прохлада кожаных ремней на шее и тяжёлый, властный шаг за спиной. Мурашки лавиной пронеслись по позвоночнику и ударили в поясницу мощным разрядом тока. Бёдра непроизвольно, судорожно сжались, выдавая её истинную, животную реакцию на эту угрозу. «Стоп! Чёрт побери, Грейнджер, что ты делаешь?!» — мысленно закричала она, отчаянно пытаясь вернуть ускользающий самоконтроль. Она сделала глубокий, резкий вдох и быстрым шагом направилась в ванную комнату, на ходу сбрасывая одежду, она пыталась переключить мысли, но навязанная незнакомцем картинка намертво, калёным железом выжглась на подкорке её мозга.       Включая воду, Гермиона поймала своё отражение в зеркале: затуманенный, потемневший взгляд, рвано приоткрытые губы и лихорадочный, опасный блеск глаз. И судя по высокому, широкоплечему силуэту, который упрямо вырисовывало её воображение, этот загадочный мужчина был бесконечно далёк от Рона. Отношения с Уизли давно стали холодными, безразличными, а их редкий, механический секс напоминал ленивый, предсказуемый ручей, от которого хотелось лишь поскорее уснуть. Сейчас же в её голове бушевал настоящий, неконтролируемый лесной пожар, настоящее безумие.       Гермиона скользнула в просторную мраморную чашу. Горячая вода окутала тело, но не принесла привычного, спасительного успокоения. Напротив, контраст между жаром кожи и ледяной прохладой мыслей только усилил напряжение. Тело требовало разрядки. Не выдерживая этого удушающего, сладкого томления, она медленно, поддаваясь импульсу, опустила руку под воду и коснулась самой чувствительной точки. Контроль полетел к чертям. Перед глазами тут же возник тёмный, латексный интерьер гостиной, опасный блеск хромированных наручников и фантомные, требовательные, жесткие пальцы невидимого мужчины, которые бесцеремонно сжимали её бёдра, подчиняя своей воле. Гермиона рвано выдохнула, ускоряя движения пальцев. Эта извращенная фантазия о властном подчинении действовала сильнее любого возбуждающего зелья.       Спустя пару минут её тело судорожно выгнулось навстречу собственной ладони, и мощная, искрящая волна оргазма наконец накрыла её, вышибая из лёгких остатки воздуха. Напряжение отпустило, сменившись восхитительным, тягучим чувством лёгкости и истомы. Обмякнув в воде, Гермиона смотрела в потолок, тяжело дыша, и абсолютно не понимала, что только что произошло - она была уничтожена собственной же слабостью.       Смыв с себя остатки оргазма и удушающего стыда, она решительно выбралась из ванны и сильно, до красноты кожи, насухо вытерлась полотенцем. На смену сладкому блаженству мгновенно вернулся её острый, холодный разум. Ошибка исправлена, слабость ликвидирована.       Какая, к чёрту, покорность? Какая ванна? Она — Гермиона Грейнджер, и никто, ни один ублюдок в этом мире не смеет ставить ей условия и загонять в коленопреклонённую позицию. Если этот чистопородный индюк думал, что пара грязных фантазий сломает её хребет, он совершил свою самую фатальную ошибку в жизни.       Она накинула шёлковый халат и быстрым, яростным шагом направилась прямиком на кухню, где всё ещё царил этот порочный, латексный полумрак. Глаза горели опасным, смертоносным зелёным огнём. Гермиона подошла к кухонному острову, уверенно протянула руку и взяла с подставки самый большой, тяжёлый шеф-нож с остро заточенным стальным лезвием. Оружие идеально легло в ладонь, добавляя весу её ярости. Шагнув к чёрному кожаному столу, она без тени сомнения схватила оставленный незнакомцем внушительный силиконовый фаллоимитатор. Раздался глухой, зловещий хруст — одним мощным, точным движением, вложив в удар всю свою злость, она с силой разрезала его пополам. Две изуродованные резиновые половинки безжалостно полетели на стол, сиротливо покатившись по гладкой коже. Это был прямой, недвусмысленный кастрационный манифест.       Гермиона перевернула пергамент с его самонадеянным ультиматумом и прямо на обороте крупным, бьющим наотмашь почерком отчеканила:

«Мои желания удовлетворены,

в отличие от твоих».

Она припечатала пергамент к столу и с размаху, сверху вниз, вонзила лезвие ножа прямо в центр записки, намертво пригвоздив бумагу к дереву сквозь кожаную обивку. Сталь глубоко вошла в столешницу. Рукоять оружия ещё несколько секунд мелко, угрожающе вибрировала в гробовой тишине комнаты. Окинув хищным взглядом получившийся натюрморт — казнённую фаллическую гордость хама и торчащий из его писем боевой клинок — Гермиона ехидно улыбнулась. Раунд был за ней: —Выход.       Утро встретило Гермиону унылым, серым лондонским рассветом, который едва пробивался сквозь плотные шторы спальни. Очередной безликий день.       Повернув голову, она наткнулась взглядом на Рона. Он спал на боку, слегка приоткрыв рот. От него пахло ночным потом и мятной зубной пастой, а рыжие волосы нелепыми вихрями торчали в разные стороны. Внутри у Гермионы всё ещё тлели угли того самого лесного пожара, который разожгла чужая записка и её собственное безумие в мраморной ванне. Кожа горела. Тело отчаянно требовало разрядки — реального, осязаемого тепла, способного выжечь, вытеснить из памяти эти фантомные образы латекса и чужих, властных рук.мЭто была паника, отчаянная попытка спастись от самой себя. Гермиона резко придвинулась ближе, практически нападая на него. Она начала целовать Рона — сначала в плечо, затем в шею, упрямо, жестко и требовательно. Она запустила пальцы в его жесткие волосы, без слов умоляя каждым изгибом своего тела: «Потуши это. Спаси меня от него. Верни меня в реальность». Рон заворочался, недовольно заворчал спросонья и, не открывая глаз, послушно притянул её к себе. И по этому первому, заученному движению Гермиона всё поняла. Он делал это просто потому, что она была рядом. Потому что так надо.       Начавшийся секс напоминал ленивый, предсказуемый ритуал, который они безлико повторяли годами. Первая заповедь их постели — никакой спонтанности. Каждое прикосновение Рона было правильным, привычным и до тошноты механическим, он действовал без души, как часы, которые завели по привычке. Его поцелуи были сухими, а тяжелые толчки не имели ничего общего с той дикой, первобытной страстью, которая секунду назад сжигала её изнутри. Гермиона отчаянно пыталась поймать волну, подстроиться под его ритм, но с каждым движением Рона её внутренний пожар не утихал. Напротив, он разгорался сильнее от невыносимого, удушающего одиночества вдвоем. Вскоре всё закончилось. Рон тяжело выдохнул ей в плечо, дежурно поцеловал в щеку и почти мгновенно отвернулся на другой бок, укрывшись одеялом до самого подбородка. Через минуту из-под его одеяла уже доносилось мерное, сытое сопение. Очередная галочка в его списке дел была поставлена.       Гермиона осталась лежать на спине, уставившись в блеклый потолок. В комнате пахло остывающим телом и смертельной скукой. У неё только что был секс, точнее, не так: секс был у Рона, а она не почувствовала ровным счётом ничего. Абсолютная, звенящая пустота внизу живота и глухая, уродливая обида, сдавившая грудь. Реальный мир вокруг неё — с его министерскими отчетами, немытыми чашками на кухне и спящим Роном — вдруг показался ей плоским, двумерным и картонным, словно дешевая декорация. Все краски из него испарились. Единственным местом, где бурлила настоящая, пугающая, но такая яркая и живая жизнь, был тот самый дом за каменными стенами, тот латексный ад, который она создала своими руками.       И осознание этого факта мощным, болезненным толчком хлынуло в кровь. Оставшиеся семь дней до назначенной незнакомцем встречи превращались в невыносимую, томительную пытку, где главными палачами были она сама и чертово время. Счетчик запущен.