Победное вино

      Вторник начался с той суетливой, удушливой министерской рутины, которую Гермиона втайне ненавидела всеми фибрами души. Словно по какому-то странному капризу магии, сегодня перья скрипели быстрее обычного, а официальные запросы из Сектора борьбы с неправомерным использованием магии одобрялись сами собой. За какие-то три часа она расправилась с недельной горой пергаментов и, наконец, решительно придвинула к себе массивную папку. Это был проект, над которым она билась больше года, — её личный крестовый поход за легализацию и строго контролируемое возвращение Маховиков времени для ликвидации последствий Второй магической войны.       Перед глазами до сих пор стоял тот семейный ужин в Норе. Рон с набитым ртом, активно жестикулируя вилкой, пересказывал недавний случай из аврорской практики: какой-то обезумевший от горя волшебник сумел спасти свою семью от проклятия Пожирателей, контрабандой достав сломанный временной артефакт. Рон говорил об этом как о досадном нарушении статута, но Гермиона смотрела не на него. Она видела Джорджа. На мгновение в потухших, вечно уставших глазах выжившего близнеца вспыхнул такой отчаянный, дикий и страшный огонь, что у неё перехватило дыхание. Вся его фигура в этот миг транслировала немую, разрывающую сердце на куски тоску по Фреду. Боль Джорджа была осязаемой - это была агония человека, которого разделили надвое, оставив существовать лишь половину души. В его взгляде читалось яростное, безумное осознание — цена чужого спасения и собственное бессилие. Гермиона физически ощутила, как эта чужая, концентрированная боль полоснула её по нервам. Она знала: если дать Джорджу хотя бы призрачный, безумный шанс переписать историю и вернуть брата, он обязательно им воспользуется, не задумываясь и рискнув всем миром вокруг. Но магия Министерства была слепа к чужому горю.       Прямо поверх её годового труда, словно плевок яда, красовался размашистый фиолетовый штамп: «ОТКАЗ. Секретно. Отдел Тайн».       Злость закипела в груди мгновенно, горячая, удушливая и осязаемая. Мысленно Гермиона уже применила к чинушам из Сектора Времени парочку самых изощренных проклятий из Запретной секции, включая детальное, мучительное четвертование. Но ярость всегда была плохим советчиком. Ей требовался холодный, расчетливый, кристально чистый разум министерской отличницы, а не голова, сгорающая в порочном, латексном пламени её таинственного соседа по артефакту.       Всю оставшуюся неделю она работала как одержимая, пока кольцо тяжелым, холодным грузом покоилось нетронутым на её груди, то и дело напоминая о себе металлическим прикосновением к коже. Локальная война в этом волшебном мирке с высокомерным снобом была ничем по сравнению с битвой, способной переписать саму историю. В конце концов, если этому хаму так нравятся латексные стены — пусть вдоволь наслаждается ими в одиночестве, пока она сражается на настоящем фронте.       Она сутками выискивала скрытые прецеденты в архивных свитках, собирала тайные свидетельские показания и выстраивала безупречные, бронированные логические цепочки. Когда в пятницу днем пухлая, перевязанная алой лентой папка с повторной апелляцией с глухим, победным стуком опустилась на стол соседнего отдела, Гермиона наконец выдохнула. Она сделала абсолютно всё, что было в человеческих силах. — И стоило ли так убиваться, миссис Уизли? — Секретарь, лениво подпиливая ногти, бросила эту фразу между делом, даже не удостоив её взглядом. — Вам же по этому делу уже приходил отказ. Только пергамент зря переводите.       Эти равнодушные, сочащиеся бюрократическим дерьмом слова мгновенно вывели её из себя. Внутри всё вспыхнуло. Ей стоило колоссальных, просто титанических усилий не выхватить волшебную палочку и не превратить эту холеную, высокомерную секретаршу в садовую жабу. Сжав кулаки так, что ногти до боли вонзились в ладони, Гермиона процедила сквозь зубы: — Окончательным он станет только тогда, когда я перестану дышать. Зарегистрируйте входящий, незамедлительно.       Развернувшись на каблуках, она стремительно покинула душную приемную Чертовы отчеты, чертов Отдел Тайн и чертовы бесконечные совещания! Злость накатывала новыми волнами, удушливой хваткой стискивая горло. Ей безумно, до дрожи хотелось прочь от этой чиновничьей возни, где бездушный клерк мог одним росчерком пера перечеркнуть год её жизни. Отклонить проект просто от скуки, потому что у него власть.       Опустошенная и злая, Гермиона возвращалась домой, когда наткнулась на Рона. Он как раз шел на ночную смену в магазинчик вредилок на Косой аллее. Рон даже не дослушал её. Он понятия не имел, через какой персональный ад она прошла за эти дни, и, судя по всему, знать не хотел. Его дежурный, быстрый поцелуй в щеку и легкомысленное: «Расслабься, Гермиона, это просто бумага» — полоснули наотмашь по живому. Ему было всё равно. Оказавшись в своей квартире, Гермиона швырнула сумку в кресло, едва сдерживая слезы яростного, удушающего бессилия. Один инцидент для них, видите ли, недостаточный повод, чтобы ввести жесткий запрет на свободную торговлю деталями маховиков времени! Им мало того, что страшную катастрофу остановили в самую последнюю секунду. Чинушам из Министерства нужно было увидеть кровавые последствия. Им нужно было пролить чью-то кровь и разрушить до основания пару-тройку жизней, чтобы они наконец зашевелили своими извилинами и приняли закон. От этой непробиваемой, монолитной тупости хотелось кричать в голос. Вся система была гнилой.       Гермиона легла в холодную, пустую постель, чувствуя себя абсолютно выжженной изнутри. Закусив губу до боли, она достала кольцо. Медленным, почти ритуальным движением она надела его на палец и закрыла глаза, сдаваясь на милость темноте - капитуляция перед реальностью. В первую же секунду сна мир перевернулся. Мягкий щелчок — и декорации сменились.       Солнце светило мягко, легкий ветер обдувал лицо, даря долгожданную, спасительную прохладу. Но её инстинкты, обостренные до предела, мгновенно закричали об опасности. В венах предупреждающе подскочил адреналин. Она приготовилась к худшему, но комната была пуста: никакого латекса на стенах, никакого удушающего запаха мускуса, хромированных наручников и зловещих железных цепей под потолком, которые еще недавно каленой сталью выжигали её мысли.       Пространство дома вернулось в свое исходное, первозданное состояние. С абсолютной, почти пугающей точностью. Словно эта чертова магия беспрекословно подчинилась её немому, яростному требованию порядка. В камине мерно потрескивало пламя, отбрасывая мягкие золотистые блики на тяжелые бархатные портьеры. Возле огня её ждали огромные, невероятно пушистые пуфы, а вдоль стен уютно выстроились ставшие уже родными ряды старинных книг в темных кожаных переплетах. Тишина была идеальной, безупречной.       Словно не веря собственным глазам, Гермиона почти бесшумно, чеканя каждый шаг, подошла к кухне. Пальцы напряженно легли на холодную ручку маленького холодильника. Рывок — и дверца распахнулась. Внутри, на идеально белых пластиковых полках, красовался натюрморт, который заставил её дыхание выровняться. Запотевшая бутылка прохладного белого вина, свежие, глянцевые овощи и завернутое в тонкий пергамент филе нежной рыбы. Рядом не было ни одной записки. Ни единого язвительного, бьющего по эго слова. Чистый лист. Достав порцию, Гермиона на мгновение замешкалась. Кольцо на пальце едва заметно, предупреждающе кольнуло кожу раскаленной иглой магии. Ставки всё ещё были высоки. Она подняла голову и тихо, но чертовски отчетливо произнесла прямо в звенящую пустоту комнат: — Всё то же самое. Две порции. Захлопнув дверцу, она не смогла сдержать легкой, торжествующей и хищной улыбки. Гриффиндорский разум ликовал. Похоже, у её несносного, порочного оппонента после её перформанса с разрезанной фаллической гордостью наконец-то проснулась если не совесть, то хотя бы животный страх. Уважение к границам и правилам игры.       Но иллюзия перемирия разбилась уже на следующий вечер, который встретил её оглушительным, торжествующим безмолвием. Едва переступив порог дома, Гермиона первым делом бросилась к кухонному острову, ведомая упрямым, бьющим по оголенным нервам любопытством. Дверца холодильника распахнулась с привычным тихим хлопком. На средней полке, завернутая в чистый пергамент, лежала вчерашняя порция нежной рыбы. Абсолютно нетронутая. Рядом с ней сиротливо расположилась вторая, точно такая же. Этот несносный гордец демонстративно, с жестокостью проигнорировал её кулинарную заботу. Сама мысль о том, чтобы принять еду из её рук или пойти на компромисс, очевидно, оскверняла его благородное происхождение. Его высокомерие было непробиваемо монументальным.       Гермиона с силой, со всей злостью захлопнула дверцу — так, что стеклянные полки внутри жалобно звякнули. Кровь мгновенно закипела в венах. Она круто развернулась к кофейному столику, и её глаза вспыхнули опасным, изумрудным огнем — так и есть. На полированной деревянной поверхности лежал новый обрывок плотного, дорогого пергамента. Его почерк вернул себе былую каллиграфическую безупречность, но буквы казались тонкими и острыми, как лезвия скальпеля. От них веяло ледяным, породистым презрением и чистокровным снобизмом:

«Я думал, ты наконец-то сдалась или сдохла от избытка праведного гнева, что было бы весьма услужливо

с твоей стороны.

Заруби себе на своем носу:

мое время в этом пространстве

— с 11 до 12 вечера по Лондону. В эти шестьдесят минут я не желаю видеть тебя или вспоминать о твоём существовании.

Я хочу видеть дом в нормальном виде, а не твои нелепые садоводческие амбиции или кулинарные выкидыши.

Изволь убираться до этого часа».

      Щёки мгновенно обожгло яростной, горячей волной. Воздух застрял в легких. Этот неандерталец, этот высокомерный сноб, который явно привык, что домашние эльфы падают перед ним ниц, вздумал устанавливать ей комендантский час?! Называть её ужин «кулинарным выкидышем»?! Эта тварь ничего не забыла. Он прекрасно помнил нож, который она намертво пригвоздила к его кожаному столу. Он просто сменил тактику на ледяное социальное отторжение, выставляя её наглым, грязным захватчиком на своей территории. И это задело гордость министерской отличницы сильнее, чем любая пошлая сексуальная угроза. Ставки снова взлетели, и Гермиона Грейнджер не собиралась бежать с этого поля боя.       Она яростно скомкала пергамент в кулаке, сминая чужие каллиграфические буквы в ничто. В её глазах заплясали опасные, смертоносные гриффиндорские молнии. Этот ублюдок просил оставить дом в «нормальном виде»? Что ж, он получит безупречный порядок, идеальную чистоту и каминный уют. Но вот про звуки, вкусы и скрытые ловушки этот чистокровный придурок в своей сочащейся ядом записке ничего не упомянул. Его раздутое эго было слишком огромным для этого компактного пространства. Слепо соглашаться на его условия — абсолютно не в стиле Гермионы Грейнджер.       Первое правило выживания: если враг диктует правила, найди в них лазейку и нанеси удар оттуда, откуда не ждут.       Она решительно подошла к холодильнику, вытащила оттуда несчастную утку и бутылку вина, одним презрительным движением руки отправив их в мусорное ведро. К черту компромиссы. А после, подавшись корпусом вперед и глядя прямо в ледяное пластиковое нутро, ледяным, но бесконечно довольным тоном продекламировала: — РОМАНЕ-КОНТИ УРОЖАЯ 1945 ГОДА. И ДОБАВЬ ТУДА АФРОДОЗИАК И МАГЛОВСКУЮ ВИАГРУ! ПУСТЬ РАСТВОРИТСЯ БЕЗ ОСТАТКА.       Гермиона мстительно, хищно хмыкнула. Пускай теперь этот винный эстет попробует проигнорировать её подачку. Романе-Конти сорок пятого — легенда, перед которой ни один коллекционер не устоит. Афродизиак заставит его кровь закипеть, превратившись в жидкий огонь, и запрет этого сноба один на один с бешеной, неудовлетворенной эрекцией в абсолютно пустом доме. Он так отчаянно хотел одиночества в свои драгоценные шестьдесят минут? Он получит его, но этот час превратится для него в персональный, эротический ад, где его же собственная плоть станет камерой пыток. Посмотрим, как заговорит его каллиграфический почерк после этого.       Пробежавшись по дому, Гермиона активировала горячую магию кольца для точечных, изощренных изменений. Спальню она трогать не стала, но перенастроила акустику пространства с хирургической точностью. Теперь каждые полчаса прямо над кроватью должен был раздаваться оглушительный, бьющий по перепонкам и до дрожи в костях целомудренный церковный набат, начисто выбивающий любые греховные мысли и лишающий сна. В огромной мраморной ванной она запустила закольцованный звуковой фон — жуткую, давящую на мозги музыку из магловских хорроров, от которой волосы вставали дыбом, а по коже лавиной проносился ледяной пот.       Собственно, формальные условия этого хама были выполнены безукоризненно. Гостиная осталась идеально чистой и уютной. Никакого латекса, пошлого плюша и нелепого садоводства. Она не стояла перед ним на коленях, но и правила комендантского часа не нарушила. Ловушка захлопнулась. Время пошло.       Уже у самого порога Гермиона обернулась. Гриффиндорское великодушие напополам со слизелинским коварством заставило её пойти на последний, самый изощренный компромисс. Она прикрыла глаза и мысленно потянула за струны магии артефакта. Воздух над кофейным столиком сгустился, и на полированной древесине соткались тяжелые, качественные магловские наушники — вызывающе, ядовито-розовые, с пушистыми заячьими ушками.                         Своеобразный «милосердный» подарок, дающий ему призрачный шанс спастись от церковного набата и хоррор-музыки — если, конечно, его аристократическая гордость позволит ему нацепить на свою благородную голову этот магловский позор.       Рядом с наушниками она припечатала новую записку, выведенную размашистым, уверенным почерком:

«Не трогай моё вино!

Оно приготовлено исключительно для празднования моей победы».

      Гермиона хищно, торжествующе улыбнулась, оценив безупречность своего капкана. В её венах бурлил восторг. Запретный плод для такого высокомерного сноба всегда будет самым сладким. Стоило запретить ему прикасаться к бутылке, и он обязательно сделает глоток — просто ради того, чтобы уязвить её и доказать своё превосходство. Ловушка была взведена идеально. Полюбовавшись делом своих рук и кокетливо поправив каштановые волосы, она твердо произнесла: — Ясный выход!       Мир вокруг покачнулся, мгновенно растворяя уют в непроглядной темноте и реальность вернула её в лондонскую спальню. Гермиона ещё несколько секунд лежала неподвижно, тяжело дыша и прогоняя из лёгких остатки магического сна. Сердце бешено колотилось в груди, но на этот раз вместо привычного, липкого страха её вены затапливал чистый, концентрированный триумф. Адреналин пьянил сильнее любого зелья. Она решительно откинула одеяло, поднялась, на ходу накинула халат и стремительно спустилась в тёмную кухню. Её движения были чёткими, выверенными. Подойдя к винному шкафу, Гермиона безошибочно потянула на себя тяжелую стеклянную дверцу и достала из самой глубины барного отделения ту самую бутылку «Романе-Конти» урожая 1945 года.       Этот редчайший, баснословно дорогой магловский шедевр был подарен ей главой департамента Бурквистом в день её последнего, буквально выстраданного кровью повышения. Бутылка пылилась здесь уже вечность, томясь в ожидании по-настоящему исключительного момента. Что ж, этот момент настал. Ставки в её тайной войне были слишком высоки. Гермиона уже мысленно слышала заученные, унылые возмущения Рона о том, что обычный вечер — это совершенно не тот повод, чтобы откупоривать алкоголь стоимостью в годовой бюджет аврората, но ей было абсолютно, глубоко плевать. Рон остался там, в своём плоском мире «просто бумаги», дежурных поцелуев и шоколадных лягушек. А здесь, на этой кухне, вершилась история. Она переписывала правила игры. С тихим, благородным хлопком пробка покинула горлышко. Гермиона плеснула густую, почти чёрную рубиновую жидкость в хрустальный бокал. Настоящее вино пахло точно так же, как то, что магия кольца воссоздаст для её врага — спелой вишней, дорогой кожей и едва уловимым, горьковатым дымом - запах неизбежной катастрофы.       Она торжественно подняла бокал вверх, салютуя блеклому лондонскому потолку — сквозь мили, время и измерения. На её губах расцвела хищная, пугающая улыбка, полная такого искреннего злорадства и тёмной, торжествующей силы, что сама Беллатриса Лестрейндж от подобного взгляда мгновенно стала бы мертвенно-бледной. Гермиона сделала медленный глоток, позволяя терпкому, обжигающему теплу растечься по языку, и мстительно прошептала в звенящую тишину пустой кухни: — Приятного вечера, ублюдок.