Часть 4

После они лежали молча. Впервые за весь день между ними не было ни споров, ни признаний, ни попыток что-то решить. Только тишина. Та редкая тишина, которая не давит, а лечит. Эльза устроилась у него на груди, слушая ровный стук сердца. Когда-то этот звук был для нее самым привычным в мире. Настолько привычным, что она даже не замечала его. А теперь лежала и слушала, боялась забыть. Рука Алика лениво перебирала её волосы. За окном давно стемнело. Огни города мягко отражались в окнах спальни, рисуя на стенах размытые тени. — О чем думаешь? — тихо спросил Алик. — О том, что ненавижу тебя. Ты все-таки получил то, что хотел. — Эльза улыбнулась уголком губ и повернула голову в его сторону, упираясь подбородком в его грудь. — Ох, Эльчонок... Это даже не половина того, что я хотел. — Неужели? Он несколько секунд молчал, глядя в потолок, подставив руку под голову. Будто решал, стоит ли говорить. Потом все же заговорил. — Я планировал построить этот дом в Америке. Еще тогда, — Алик улыбнулся, но улыбка вышла совсем грустной. — Третий этаж должен был быть оборудован полностью под твою студию, кабинет, эскизную, как это там правильно? Он посмотрел в потолок, словно видел там другую жизнь. — Ты одевала бы меня в цвета банки зеленки эти непонятные, — Эльза закусила губу и улыбнулась, смотря на него. — Везде ткани, рулоны с чертежами, манекены… Представлял, как ты носишься там с этой своей прической, хвостиком на одну сторону. — Они засмеялись. — А я заходил бы наверх и говорил: „Дети, не мешайте маме работать“. Он говорил это так спокойно, словно вспоминал реальные события. Алик приподнялся и поцеловал её в висок. Эльза медленно оглядела комнату. Те же серые стены. Та же огромная кровать. Те же книги на прикроватной тумбочке. Еще несколько часов назад этот дом казался ей холодным музеем. Памятником человеку, который не смог отпустить прошлое. Теперь же всё выглядело иначе. Будто дом наконец дождался хозяев. Эльза прикрыла глаза и сильнее прижалась к Алику. И неожиданно для самой себя поняла: дом не был безжизненным. Безжизненным был он. Пять лет жил, работал, строил, покупал дома и машины. Но по-настоящему не жил. А сейчас в его взгляде снова появлялся свет. Она почувствовала, как Алик крепче обнял её во сне. У них есть время до утра. В ту ночь в первый раз за долгое время Алик проспал как убитый до самого рассвета, прижимая к себе теплое, родное тело рядом. Ненавистное утро все-таки наступило. Слишком быстро. Солнечный луч пробрался сквозь шторы и упал прямо на лицо Алика. Он недовольно поморщился, открыл глаза и увидел Эльзу. Она одевалась. — Останься еще немного, — хрипло сказал он, приподнимаясь на локтях. — Это ничего не изменить, Алик. — Эльза даже не обернулась. — Но почему? — Он потянулся через кровать и поймал её за руку. — Вчера же… Я думал… — Что ты думал? — Эльза наконец повернулась. — Ты просил один вечер, ты его получил. — Она выдернула руку. — Не обязательно было спать со мной, — фыркнул он от отчаяния через плече, встал и тоже начал одеваться. — Расслабься, я это в первую очередь для себя сделала. — Не обязательно быть такой стервой, — повторился Алик. — Что за истерика? Как будто ты не знал, чем все закончится. Да где же моя сумка?! — Потому что я не понимаю, почему нет! Кто бы там не был твоим мужем, ты же его не любишь. Заберем дочь, уедем куда захочешь. В Америку, в Австралию, хоть на Луну! Алик смотрит с надеждой, Эльза медленно качает головой. — Черт! Почему бабы такие неблагодарные, когда им к ногам мир постелить готовы? Эльза вдруг рассмеялась. Громко. Нервно. Почти истерично. — Ты серьезно сейчас? Они стояли друг напротив друга посреди спальни. Полуодетые, злые, разбитые. И одинаково несчастные. — Ты! — она ткнула ему пальцем в грудь. — Что ты сможешь дать мне? Моей дочери? Алик нахмурился. — Все. — Все?! Она снова рассмеялась. Но теперь в глазах стояли слезы. Она обвела комнату рукой. — Я по твоему слепая? У тебя повсюду разбросаны кастеты и пистолеты, тумбочка у кровати набита наличкой! Он хотел что-то сказать. Она не дала. — Ты никогда не слезешь со своей адреналиновой иглы! Никогда! — Каждое слово било точно в цель. — У тебя в жизни либо война, либо криминал! Ты просто не умеешь жить по-другому! Алик молчал. Потому что впервые за весь разговор не мог возразить. — Всегда молчишь, ничего мне не рассказываешь, скрываешь все до последнего. Ты же плохой человек, сам говорил. И даже если бросишь всё это... Даже если мы проживем безбедно до старости на деньги, добытые твоими „правильными путями“, плевать! Эльза покачала головой, будто пыталась прийти в себя, слезы капали. — Что ты будешь делать со своей жизнью? Пойдешь работать на стройку? Будешь домохозяином? Откроешь цветочный магазин? Горькая улыбка скользнула по её губам. Он смотрел на неё не моргая. — Та ты от скуки загнешься! Будешь проклинать меня до конца жизни! Силы внезапно закончились. Она медленно опустилась на край кровати. Закрыла лицо руками. — Я больше не могу позволить себе участвовать во всем этом так, как раньше. — Голос Эльзы звучал глухо. Она сидела на краю кровати, глядя в пол. — Тогда мне было двадцать. Я думала, что бессмертна. Что с нами ничего не случится. Что все истории заканчиваются так же красиво, как начинаются. Эльза подняла голову. — Теперь у меня есть дочь. Каждый мой выбор теперь касается не только меня. Я не могу рисковать ею. Не могу рисковать собой. Эльзе нужно уйти но ноги не слушаются. Смотрит на него, ждет, что ответит. Как еще собирается её останавливать? — Ты права. Я действительно не знаю, кем буду без всего этого. Я идиот и всю жизнь решал проблемы единственным способом, который знал. Но знаешь, в чем ты ошибаешься? — Алик не выдерживает её взгляда, оборачивается к окну. — Ты говоришь, что я сдохну от скуки на стройке или в бизнесе. Возможно. — Потом обернулся. — Только вот ты даже не представляешь, сколько раз за эти пять лет я мечтал сдохнуть от скуки. Не от пули, не в разборке а от скуки. Потому что это означало бы, что все хорошо. Что ты дома. Что дети спят наверху. Что завтра будет таким же обычным днем. В его голосе впервые не было ни злости, ни надежды. Только усталость. — Потому что ты сейчас выбираешь не между мной и своим мужем. Ты выбираешь между любовью и спокойствием. И я даже не могу тебя за это винить. Просто жаль, что в нашем случае это оказались разные вещи. Всегда были. Алик протягивает ей сумку. Эльза вырывает её и срывается с места. Он не кричит, не останавливает. Хватит. С неё хватит. Она больше этого не выдержит. Сердце стучит как после бега, в голове кружится. Алик сам не знал, сколько времени простоял посреди спальни, уставившись в одну точку. Еще вчера он был уверен, что его самая большая проблема — это то, что любовь всей его жизни мертва. Он резко провел ладонью по лицу и нервно рассмеялся. Сумасшествие какое-то. Пять лет он учился жить с её смертью. Пять лет собирал себя по кускам. И всё это оказалось ложью. Потому что она жива. И любит его. И не будет с ним. От этой мысли внутри что-то опасно дернулось. Алик резко схватился за край одеяла. Нужно было чем-то занять руки. Иначе он действительно разнесет здесь всё к чертовой матери. Одним рывком он сорвал постельное белье. Простыня слетела на пол. Следом наволочки. Пододеяльник. Движения становились всё резче. Бессмысленнее и яростнее. Он сам не понимал, на что злится. На неё. На себя. На этот проклятый дом. На запах. Особенно на запах. Её запах всё ещё оставался здесь. На подушке. На простынях. На его коже. Алик замер. Потом с силой скомкал простыню в руках. Нет. Надо убрать. Выбросить. Избавиться. Двери квартиры тихо закрылись но шагов не было слышно, только всхлипы. Эльза почти беззвучно сползла по двери в коридоре, заходясь безвучными рыданиями. — Девочка моя, что случилось? — мама выбежала из комнаты и подбежала к Эльзе, осела с ней на пол, начала гладить по волосам. — Где Ева? — У соседки, играет с её внучкой. Что такое, он тебя обидел? — Нет, совсем наоборот, — шмыгнула носом Эльза, смотря в пустоту. — Я так люблю его, мам, но я не могу быть с ним… Мама ничего не сказала. Только крепче прижала её к себе.