Часть 3

Эва шла первой, указывая дорогу. Она знала этот лес вдоль и поперёк — каждый овраг, каждый пригорок, каждое дерево, под которым можно укрыться от дождя. Она провела здесь много лун, и лес стал её домом, её убежищем, её клеткой. Она привыкла к одиночеству, к тишине, к тому, что каждый звук может быть смертельным. Но сейчас, когда за спиной раздавались шаги Малого, когда рядом бежал Кушак, лес казался другим. Менее пугающим. Более живым. Они прошли через редколесье, пересекли небольшой овраг и вышли к ручью. Он был именно таким, как она помнила: узкий, но быстрый, с прозрачной водой, которая весело журчала по камням, разбиваясь на тысячи мелких брызг. Вдоль берега росли кусты с тёмно-зелёными листьями, а у самой воды, среди влажной земли, виднелись знакомые широкие листья. — Здесь, — сказала Эва, опускаясь на колени у воды. Она нащупала под листьями толстые корни, потянула — и вытащила на свет длинный, бледно-жёлтый клубень. Почистив его от земли, она протянула Малому. — Попробуй. Он съедобный. На вкус немного похож на орех, но мягче. Малой взял корень, повертел в руках, разглядывая, и откусил небольшой кусочек. Пожевал, задумчиво нахмурился и кивнул. — Не горчит. И сытный. — Тут их много, — сказала Эва, принимаясь выкапывать ещё несколько клубней. — Я всегда собирала их на закате. Днём они прячутся глубже, но утром их легко найти. Кушак, привлечённый запахом свежей земли, подбежал и сунул нос в выкопанный корень. Недоверчиво обнюхал, чихнул и, решив, что еда не опасна, попытался откусить кусок. Но корень был твёрдым, и ленивец, клацнув зубами, обиженно цокнул. — Он слишком твёрдый для тебя, — сказал Малой, протягивая ему кусочек, который уже разжевал сам. — Держи. Кушак аккуратно взял угощение, повертел его в лапах и отправил в рот. Пожевав, он одобрительно заурчал и потянулся за добавкой. Эва наблюдала за ними со стороны и чувствовала, как на душе становится теплее. Они были такие разные и в то же время они казались единым целым, словно две части одного механизма. — У тебя хорошее место, — сказал Малой, садясь на корточки рядом с ней. Он тоже начал выкапывать корни, но делал это неуклюже, ломая тонкие отростки и оставляя часть клубней в земле. — Ты их ломаешь, — заметила Эва. — Не тяни резко. Сначала подкопай сбоку, потом вытаскивай. Малой посмотрел на неё внимательно, потом перевёл взгляд на корень и попробовал снова. На этот раз получилось лучше — клубень вышел почти целым. — Ты хорошо знаешь этот лес, — сказал он. — Я выживала здесь. Пришлось научиться, — ответила она, не поднимая глаз. — Сначала я делала всё неправильно. Путала съедобные корни с ядовитыми, чуть не отравилась пару раз. Потом запомнила, какие листья можно есть, а какие нет. Где вода. Лес учит быстро — или ты учишься, или умираешь. Малой молча слушал. Он перестал копать и просто смотрел на неё, и в его взгляде не было жалости — только спокойное принятие. — А ты? — спросила она, поднимая голову. — Где ты научился выживать? — В пути, — ответил он коротко. — Я бродил с детства. — Мне этого не хватало, — тихо сказала Эва. — Когда я осталась одна, мне пришлось учиться всему самой. Ошибкам… и их цене. Она замолчала. Вода в ручье журчала ровно, успокаивающе. Кушак возился в кустах, пытаясь поймать мелкую дичь,но та каждый раз ускользала, оставляя его с пустыми лапами. — Хочешь, я покажу тебе кое-что? — спросила Эва внезапно. — Что? — Как делать воду безопасной. Даже если она кажется чистой — в ней могут быть личинки или грязь. Мои родители учили меня пропускать воду через плотную ткань и кипятить, если есть огонь. Но даже без огня можно очистить её песком и углём. Малой поднял бровь. — Углём? — Да. Если сложить слоями песок, мелкие камни и толчёный уголь, вода будет чище. Я покажу, когда вернёмся в пещеру. Там есть старая глиняная чашка — я её нашла ещё в первую луну. Она говорила и не замечала, как её голос становится теплее, а слова текут свободнее. Ей хотелось рассказать ему всё — показать, что она не просто выживала, но и научилась жить в этом лесу, что у неё есть знания, которые могут пригодиться. Что она не просто жертва, которую нужно спасать, а человек, который тоже может быть полезен. Малой слушал молча, не перебивая. Но когда она замолчала, он сказал: — Я тоже кое-что умею. Например, читать следы. Определять, какой зверь прошёл, когда и куда направляется. И ставить ловушки — не только на земле, но и на деревьях. — Зачем на деревьях? — удивилась Эва. — Некоторые хищники забираются выше, чем ты думаешь. Или, — он чуть усмехнулся, — если хочешь поймать пиранью. Они сначала садятся на ветки, а потом пикируют. Эва невольно поёжилась, вспомнив вчерашнюю стаю. Но в его голосе не было насмешки — он говорил это спокойно, как о чём-то обыденном. — Если хочешь, я покажу тебе, — сказал он. — Хочу, — ответила она. Кушак, наконец поймавший дичь, гордо пронёс её мимо них, демонстративно помахивая хвостом, словно говорил: «Вот как надо добывать еду». Но мелкая диковина выскользнула из его лап, шлёпнулась в ручей и уплыла. Ленивец проводил её обиженным взглядом и принялся отряхивать мокрые лапы. Эва и Малой переглянулись — и оба не сдержали улыбку. *** Они провели у ручца больше часа. Собрали корни, напились сами, напоили Кушака — который умудрился намочить всю морду и смешно чихал, отплёвываясь от воды. Потом Малой показал Эве, как ставить простейшую ловушку: две палки, камень, тонкая ветка, которая держит приманку. Она смотрела внимательно, запоминая каждое движение его рук — уверенных, точных, привыкших к такой работе. — Ты слишком сильно натягиваешь ветку, — сказал он, заметив её ошибку. — Расслабь. Если будет слишком туго — приманка сломается раньше, чем сработает ловушка. Эва поправила ветку, сделала слабее натяжение. Ловушка выглядела хлипкой, но Малой кивнул с одобрением. — Теперь попробуй сама. Поставь ещё одну — рядом, но с другой стороны. Она повторила. Получилось не сразу — ветка дважды соскальзывала, камень падал, приманка сминалась. Но Малой не говорил ей, как надо. Он просто сидел рядом и смотрел, давая ей возможность ошибиться и поправить ошибку самой. — Почему ты не подсказываешь? — спросила она, когда ловушка наконец встала ровно. — Потому что если я всегда буду подсказывать — ты не запомнишь. А если набьёшь шишки сама — запомнишь на всю жизнь. Эва задумалась над его словами. В них была такая простая, грубая мудрость, от которой веяло опытом, выстраданным в дорогах и ночёвках под открытым небом. Она посмотрела на свои руки — испачканные землёй, с мелкими царапинами от веток — и вдруг почувствовала странную гордость. Она училась. Она делала что-то новое. И рядом с ней был кто-то, кто верил, что она справится сама. — Спасибо, — сказала она тихо. Малой не ответил. Только кивнул. *** Когда солнце поднялось высоко и начало припекать, они решили возвращаться. Эва завязала собранные корни в узел из широкого листа — так её учила мать, чтобы корни не мялись и не портились. Малой нёс запасную ветку для огня — сухую, с прогнившей сердцевиной, которая хорошо разгоралась от одной искры. Они шли обратно другой дорогой, более длинной, но более безопасной — вдоль скалистого выступа, где не было открытых полей. Кушак бежал впереди, то исчезая в кустах, то выныривая из них с сухим листом на голове, который он пытался стряхнуть, но тщетно. Эва шла и слушала шаги Малого за спиной. Ритмичные, уверенные, спокойные. Она ловила себя на том, что невольно подстраивается под его темп — чуть быстрее, чем ходила обычно, но не настолько, чтобы запыхаться. — Как ты узнаёшь, куда идти? — спросил он спустя время. — По камням. У каждого скального выступа есть своя форма. Я запомнила их как лица. Этот похож на пиранью, этот — на человека, этот — на сломанное дерево. — А в лесу? — Там сложнее. Я метила деревья: сдирала кору на высоте плеча. Но иногда кора зарастает, и приходится искать новые ориентиры. — Я тоже так делал, — сказал Малой. — Потом научился смотреть на мох. Он всегда растёт с северной стороны. Но только если рядом нет ручья — там мох врёт. Эва обернулась. — Откуда ты знаешь про мох и ручей? — Долгая история. Как-нибудь расскажу. — Почему не сейчас? — Сейчас я хочу запомнить эту дорогу, — ответил он, и в голосе его была странная серьёзность. — Если мы разделимся — я должен знать, где найти пещеру. Эва почувствовала, как внутри шевельнулось тёплое чувство. Он думал о ней. Он планировал остаться. Не на одну ночь — а, может быть, дольше. — Я покажу тебе все приметы, когда вернёмся, — пообещала она. Они вышли к пещере, когда солнце уже перевалило за полдень. Воздух стал горячим, липким, и даже в тени камней было душно. Эва первой нырнула в прохладу пещеры, чувствуя, как приятный холодок обнимает разгорячённую кожу. Кушак влетел следом за ней, на бегу зацепившись когтями за край лианы, и влетел носом в каменную стену. Он обиженно зацокал, потёр морду лапой и, прихрамывая для пущего эффекта, поплёлся к своему месту у стены, демонстративно отвернувшись от всех. — Он обиделся, — сказал Малой, заходя следом. — На что? — На стену. Эва рассмеялась — коротко, удивлённо, словно забыла, как это делается. Смех прозвучал хрипло, почти кашляюще, но это был смех. Настоящий. Малой посмотрел на неё и, кажется, на миг замер. Она не заметила этого взгляда — она уже разворачивала узел с корнями, готовясь заняться едой. *** Они сидели в глубине пещеры, подальше от входа, и чистили корни. Эва показывала Малому, как сдирать верхний слой, чтобы не потерять сочную мякоть, как отделять волокнистые части от съедобных. Он повторял за ней, медленно, но старательно, и с каждым корнем у него получалось всё лучше. Кушак крутился рядом, то заглядывая в миску с очистками, то тыкаясь носом в готовые корни, проверяя, не съедобны ли они уже сейчас. Эва отгоняла его, но без злости — скорее, с лёгкой улыбкой. — Как ты его терпишь? — спросила она, когда Кушак в очередной раз попытался стащить корень прямо у неё из рук. — Привык, — ответил Малой, не отрываясь от своего занятия. — Он как ветер: не остановить, можно только подстроиться. — Мудро, — усмехнулась Эва. Она закончила чистить последний корень и положила его в стопку к остальным. Потом встала, подошла к старому глиняному черепку — половинке разбитого горшка, который она нашла в лесу много лун назад — и налила в него воды из небольшого кожаного мешка. — Смотри, — сказала она, присаживаясь на корточки. — Я покажу, как очищать воду, если нет огня. Она достала из кармана небольшой кусок плотной ткани, сложила его в несколько слоёв и положила на дно черепка. Сверху насыпала слой мелкого песка, который собрала у ручья, потом толчёный уголь (она держала его в отдельном мешочке — берегла для таких случаев), потом снова песок, и сверху — мелкие камешки. — Это называется фильтр, — сказала она. — Берёшь грязную воду, льешь сверху — она проходит через камни, песок и уголь, а грязь остаётся наверху. Вода становится чище. Она продемонстрировала: набрала воды в ладонь из мешка и тонкой струйкой вылила на фильтр. Поначалу вода выходила мутной — первые капли смывали пыль с угля. Но потом, когда Эва пролила ещё немного, она стала прозрачной, почти хрустальной. — Попробуй. Малой зачерпнул воду из черепка ладонью, попробовал. Вкус был чистым, без привкуса земли или тины. — Хорошая вода, — сказал он. — Теперь научись сам. И она показала ему, как складывать ткань, как подбирать песок, как толочь уголь — не в пыль, а в мелкую крошку. Он смотрел, слушал, запоминал, а потом сделал такой же фильтр рядом — из того, что было под рукой. У него получилось почти так же хорошо, как у неё. — У тебя талант, — сказала она. — У тебя — терпение, — ответил он. Они улыбнулись друг другу. Впервые — свободно, без тени смущения или настороженности. *** Вечер опустился на лес внезапно, как это бывает в этих краях — солнце ещё освещало верхушки деревьев, а у подножия уже сгущались синие тени, и воздух становился прохладным, влажным. Эва сидела у входа в пещеру, обхватив колени руками, и смотрела на закат. Небо полыхало оранжевым и розовым, переливаясь в синеву на горизонте. Малой сидел рядом — чуть поодаль, но достаточно близко, чтобы слышать её дыхание. Кушак устроился у них между ног, перебирая когтями камешки. Он нашел гладкий круглый голыш и теперь катал его по полу, подталкивая носом. — Красиво, — сказал Малой, глядя на небо. — Да, — ответила Эва. — Здесь всегда красивые закаты. Когда я только нашла пещеру, я каждую ночь сидела и смотрела, как уходит солнце. Думала, что это, может быть, в последний раз. — А теперь? — Теперь… не знаю. Сегодня я впервые не думала о том, что завтра могу умереть. Думала о том, что завтра мы будем делать дальше. Они помолчали. Тишина была не тяжёлой, как раньше, а уютной — той, которая не требует слов, потому что всё уже сказано без них. — Малой, — сказала Эва. — Спасибо, что не бросил меня. — Я же сказал, — ответил он, — если бы хотел бросить — не стал бы тащить тебя через весь лес. — Знаю. Но всё равно… спасибо. Она повернулась к нему. В сумеречном свете его лицо казалось высеченным из камня, но глаза — в них было что-то мягкое, почти тёплое, что она не замечала раньше. — Ты тоже меня спасла, — сказал он вдруг. — Я? — Когда я споткнулся на камнях. Ты могла побежать дальше. А ты не растерялась и рванула меня на себя. Ты не думала в тот момент — просто сделала. Эва вспомнила: тот миг, когда он споткнулся, когда она инстинктивно схватила его за спину, не давая упасть. Она тогда не думала — просто действовала. Тело сработало быстрее, чем голова. — Это ничего, — смутилась она. — Это всё, — возразил он. — В этом и есть разница.