Глава 2: След в ЦЕРНе

Женева встретила их не снегом и не дождём, а прозрачным, почти хрустальным холодом, какой бывает только в горах в конце ноября. Озеро лежало серое и спокойное, отражая белые вершины, а над ним, в стороне от старого города, раскинулся комплекс ЦЕРНа — огромные кольца ускорителей, спрятанные под землёй, и стеклянные корпуса лабораторий, сверкающие в бледном утреннем свете. Гермиона смотрела на этот пейзаж из окна такси и думала, что никогда раньше не видела места, где наука выглядела бы так… величественно. Как храм.       — Ты задумалась, — заметил Малфой, сидевший рядом. — Если начнёшь читать лекцию о бозоне Хиггса, я выпрыгну на ходу.       — Я думаю о том, что здесь всё началось, — ответила она, не отрывая взгляда от гор. — Не в Исландии, не в Перу. Здесь. Кассиан пришёл сюда двадцать лет назад — молодой, гениальный, полный идей. И здесь его сломали.       — Или он сам сломался.       — Может быть. — Она повернулась к нему. — Но мы должны узнать точно. Потому что если мы поймём, что именно произошло в 2010 году, мы, возможно, поймём, как его остановить. Малфой не ответил. Он смотрел в окно, и профиль его был резким, почти суровым в свете утреннего солнца. Она заметила, что он не спал этой ночью — как и она. В отеле они заняли соседние номера, но стены были тонкими, и она слышала, как он ходит из угла в угол до трёх утра. Профессор Ганс Ривар ждал их в своём кабинете на третьем этаже лабораторного корпуса. Это был сухощавый человек лет семидесяти, с седыми волосами, зачёсанными назад, и глазами, которые смотрели на мир с той особой усталой мудростью, какая бывает только у людей, посвятивших всю жизнь науке. Он поднялся из-за стола при их появлении и приветствовал их сдержанно, но без враждебности.       — Мистер Малфой, мисс Грейнджер, — произнёс он, пожимая им руки. Рукопожатие было сухим и коротким. — Ваш коллега, сэр Джеффри, предупредил меня о вашем визите. Сказал, что вы расследуете деятельность Кассиана Вейла.       — Да, — сказала Гермиона, садясь в предложенное кресло. — И мы надеемся, что вы сможете нам помочь. Ривар тяжело опустился в своё кресло и снял очки. Без них его лицо казалось старше, а глаза — больше и уязвимее.       — Кассиан Вейл, — произнёс он, и в его голосе прозвучала сложная смесь эмоций: горечь, сожаление и что-то ещё, похожее на благоговейный ужас. — Я не слышал этого имени много лет. И, честно говоря, надеялся, что больше никогда не услышу.       — Почему? — спросил Малфой.       — Потому что он был самым блестящим студентом, которого я когда-либо учил. И самым страшным. В кабинете повисла пауза. За окном проплывали облака, и тени от них скользили по стенам, заставленным книгами и научными журналами. Гермиона заметила, что Малфой сидит неестественно прямо — его обычная поза «я здесь, но не расслабляйся». Она уже научилась читать его тело: напряжённые плечи означали, что он готов к любой неожиданности.       — Расскажите нам о нём, — попросила она. — О том, каким он был, когда пришёл сюда. Ривар помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал — медленно, осторожно, как человек, который достаёт из памяти то, что давно пытался забыть. Кассиан Вейл поступил в магистратуру ЦЕРНа в 2009 году, после блестящей защиты диплома в MIT. Ему было двадцать пять. Он был магглорождённым, но никогда не афишировал своё происхождение, и большинство коллег считали его просто магглом — очень умным, очень замкнутым, очень целеустремлённым. Его интересовала квантовая запутанность, но не в традиционном смысле. Он искал способы применить её к макрообъектам — к материи, которую можно потрогать, увидеть, изменить.       — Он говорил о «символьных операторах», — вспоминал Ривар, вертя в пальцах ручку. — О том, что древние символы — руны, иероглифы, мандалы — это не просто знаки, а математические структуры, которые могут взаимодействовать с квантовыми полями. Я считал это… эксцентричной теорией. Красивой, но бесполезной. Тогда.       — А потом? — спросила Гермиона.       — А потом он доказал, что я ошибался. Ривар встал и подошёл к сейфу, встроенному в стену. Пальцы его дрожали, когда он набирал код. Он достал старую, выцветшую папку и положил её на стол.       — Здесь его дипломная работа. И отчёты о том, что произошло в марте 2010 года. Он открыл папку и достал фотографию. На ней был заснят ускорительный зал — огромное кольцо труб, поблёскивающих металлом, и на полу, прямо перед пучком, мелом начертанные руны. Символы были неровными, второпях, но Гермиона узнала их сразу — те же самые, что она видела в обсидиане, в перуанской лаборатории, в исландском бункере. Руна «Разрыв». И другие, которых она не знала.       — Несанкционированный эксперимент, — сказал Ривар. — Он работал в ночную смену — всегда работал по ночам, когда в лаборатории никого не было. Никто не знал, что он задумал. Камеры наблюдения зафиксировали только то, как он чертит эти символы на полу. А потом пучок прошёл сквозь контур. Он замолчал. Гермиона видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край стола.       — Выброс энергии. Огромный, неконтролируемый. Два техника, которые находились в зале — они остались после смены, проверяли оборудование, — погибли на месте. Кассиан выжил. Он стоял в центре контура, и его не задело.       — Как это возможно? — спросил Малфой.       — Я не знаю. Я до сих пор не знаю. — Ривар поднял глаза. — Когда его выводили из зала, он плакал. Не от страха — от горя. Он повторял: «Я не хотел. Я не знал, что они здесь». Он действительно не знал. Он был так поглощён своей теорией, что забыл проверить, есть ли кто-то в зале. В кабинете стало очень тихо. Гермиона слышала, как тикают часы на стене, как шуршит вентиляция, как далеко внизу, в туннелях ускорителя, гудит невидимая энергия.       — Следствие признало это несчастным случаем, — продолжил Ривар. — Кассиана отчислили. Неофициально — чтобы избежать скандала. Ему запретили заниматься исследованиями в Европейском союзе. Он исчез на четырнадцать лет.       — А вы? — спросила Гермиона. — Вы знали, что он не остановится? Ривар долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.       — Я знал, что он гений. И я знал, что гений, который убил двоих по неосторожности, никогда себе этого не простит. Он будет пытаться искупить вину. Доказать, что их смерть была не напрасной. — Он закрыл папку. — Я не думал, что он начнёт убивать снова. Я думал, он будет строить. А он… он решил разрушить. Малфой взял папку и открыл её. Пробежал глазами по страницам, нашёл дипломную работу. «Квантовая рунология: подход к макроскопической запутанности через символьные операторы». Автор — К. Вейл. 2009 год.       — Можно нам это? — спросил он.       — Я не имею права отдавать оригиналы, — ответил Ривар. — Но вы можете сделать копии. — Он помолчал. — И ещё… в его работе есть одна фраза, которую я запомнил на всю жизнь. В самом конце. «Магия — это не дар. Это свойство реальности. И тот, кто это поймёт, сможет её переписать». Он сказал это так, будто цитировал Священное Писание. Они вышли из кабинета в длинный, залитый светом коридор. Окна здесь выходили на горы, и Монблан вдалеке сиял белой вершиной под лучами полуденного солнца. Малфой шёл рядом, держа папку с копиями, и молчал. Гермиона тоже молчала, переваривая услышанное. Всё вставало на свои места: «несчастный случай» 2010 года, исчезновение Кассиана, его четырнадцатилетняя подготовка, его одержимость инверсией. Он не просто мстил — он пытался доказать, что был прав. Что его теория работала. Что те двое техников погибли не напрасно.       — Ты понимаешь, что это значит? — спросила она, когда они вышли на улицу и холодный ветер ударил в лицо.       — Понимаю, — ответил Малфой, не оборачиваясь. — Он не остановится. Потому что если он остановится, их смерть действительно окажется бессмысленной. Она посмотрела на него. Ветер трепал его волосы, и от этого он выглядел моложе — или, может быть, дело было в выражении его глаз. Уставших, но не сдавшихся.       — Знаешь, — сказал он, — Ривар сказал, что он плакал. Когда их выносили.       — И что?       — И то, что чудовища не плачут, Грейнджер. — Он повернулся к ней. — Чудовища не жалеют о своих жертвах. А он жалел. Всю свою жизнь. И это делает его… сложнее.       — Сложнее — не значит менее опасным.       — Я и не говорю, что менее. Я говорю, что если мы будем думать о нём просто как об убийце, мы проиграем. Потому что он не просто убийца. Он — идеолог. И идеологов не останавливают силой.       — Чем же?       — Идеями. — Он сунул руки в карманы и пошёл к такси. — Лучшими идеями, чем у него. Или доказательством, что он неправ. Она пошла за ним, и холодный ветер гнал по асфальту сухие листья. В машине он включил отопление на полную и взял её замерзшую руку в свои.       — Твои пальцы ледяные, — сказал он, не отпуская. — В следующий раз надевай перчатки.       — В следующий раз — это когда? Мы завтра возвращаемся в Лондон.       — Значит, в Лондоне надевай перчатки. — Он на секунду задержал её ладонь в своей, и она почувствовала тепло — не от отопления, от него. — Я не хочу, чтобы ты болела перед тем, как мы полезем в логово безумного учёного.       — Ты заботишься о моём здоровье?       — Я забочусь о нашей эффективности. Ты — часть уравнения.       — Малфой, ты невыносим.       — Спасибо. Она не убрала руку. И он не отпустил. Такси выехало на шоссе, и Женева с её озёрами и горами осталась позади. В самолёте, летящем обратно в Лондон, Гермиона открыла папку с копиями и начала разбирать чертежи. Малфой сидел рядом, пил кофе и смотрел в иллюминатор, но время от времени косился в её сторону.       — Ты опять не спишь, — заметил он.       — Не могу. Слишком много информации.       — Расскажи. Она разложила чертежи на откидном столике и начала объяснять. «Зеркало Миров», согласно дипломной работе и более поздним заметкам, найденным в перуанской лаборатории, было не просто оружием — это была сеть. Рунические контуры, расположенные в ключевых точках тектонической активности: Исландия, Перу, Швейцария, ещё несколько мест, которые она пока не могла идентифицировать. Каждый контур был соединён с центральным ядром — тем самым, которое, вероятно, находилось в бункере под исландским вулканом.       — Когда «Зеркало» активируется, — сказала она, — энергия от тектонических плит пройдёт через рунические операторы и создаст поле, которое инвертирует свойства материи в глобальном масштабе. Магия станет физикой, физика — магией. Мир перевернётся.       — Мир, в котором не будет нас, — тихо сказал Малфой.       — Почему?       — Потому что мы — продукт разделения. Ты — магглорождённая, я — чистокровный. Мы существуем, потому что есть граница. Если границы не будет, мы… исчезнем.       — Или станем чем-то новым. Он посмотрел на неё — долгим, странным взглядом, от которого у неё замерло сердце.       — Ты действительно веришь, что можно построить что-то новое? Не разрушая старого?       — Да. — Она встретила его взгляд и не отвела. — Потому что мы уже это делаем. Прямо сейчас. Он не ответил. Но когда самолёт пошёл на посадку над заснеженными полями южной Англии, его рука на мгновение коснулась её руки — легко, почти случайно, но она сжала её в ответ и не отпустила до самой посадки. В аэропорту, когда они выходили из здания, её телефон завибрировал. Сообщение от Гарри: «Флинт только что заблокировал ваш запрос на доступ к архивам Отдела Тайн. Говорит, что ЦЕРН — не юрисдикция Министерства. Предлагает сосредоточиться на «текущих делах». Что-то здесь не так».* Гермиона прочитала, передала телефон Малфою. Он прочитал, и его лицо стало жёстким.       — Он знает, — сказал он. — Флинт знает, что мы близко. И он будет мешать.       — Значит, мы будем искать тихо.       — Тихо — это не про тебя, Грейнджер.       — Я могу быть тихой, когда нужно. Он хмыкнул, убрал телефон и зашагал к выходу на стоянку такси. Она пошла за ним, чувствуя, как внутри затягивается ещё одна гайка обратного отсчёта. Они узнали достаточно, чтобы испугаться. Но недостаточно, чтобы действовать. А где-то там, в бункере под исландским вулканом, человек с разными глазами смотрел на экран, на котором медленно вращалась трёхмерная модель мира — и ждал их. Он знал, что они придут. Он знал, что они найдут то, что он для них оставил. Оставалось только ждать.