Глава 5: Исповедь в Мунго

Святой Мунго встретил их запахом антисептических зелий и тишиной, которая бывает только в больницах глубокой ночью. Гермиона шла по коридору следом за целителем, который вёл её в палату, и считала шаги — чтобы не думать о том, как побледнел Драко, когда она накладывала повязку.       — Магический ожог, — объяснил целитель на ходу. — Неглубокий, но обширный. Задел нервные окончания. Мы ввели обезболивающее и зелье сна. Он должен проспать до утра.       — Можно мне остаться? Целитель посмотрел на неё с сомнением, но кивнул:       — Правила запрещают, но для сотрудников Министерства делают исключение. Только не шумите. Он открыл дверь и пропустил её в палату. Комната была небольшой, светлой — окно выходило во внутренний двор, за которым угадывались очертания старых деревьев. Малфой лежал на кровати, закинув здоровую руку за голову, и смотрел в потолок. Левая сторона его груди и плечо были забинтованы, бинты светились слабым голубым — заживляющие чары. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, но уголки губ всё равно подрагивали в намёке на усмешку.       — Пришла проверить, не сбежал ли я? — спросил он, не поворачивая головы.       — Пришла проверить, не ухудшилось ли состояние. — Она села на стул у кровати. — Целители сказали, что ты пытался встать.       — Пытался. Они меня уложили обратно. Диктаторы в белых халатах.       — Они заботятся о твоём здоровье.       — Они заботятся о моём постельном режиме. Это разные вещи. И я в шоке только от того, что ты все-таки уговорила меня сюда приехать. Гермиона вздохнула и отложила сумку. Она принесла с собой папку с дневником Хейла, надеясь поработать, пока он спит, но сейчас понимала, что не сможет сосредоточиться. Слишком много адреналина ещё гуляло в крови.       — Как плечо? — спросила она.       — Болит. Но меньше, чем вечером. — Он наконец повернул голову. — Ты нашла зацепки по Селвин?       — Нет. Она ушла. Но мы нашли кое-что в её убежище. Образцы, записи. И ещё одну ниточку к куратору.       — Расскажешь?       — Завтра. Сейчас тебе нужно отдыхать.       — Я отдохну в могиле, — он поморщился, поправляя подушку. — Мне скучно, Грейнджер. Расскажи хоть что-нибудь. Она помолчала, глядя на него. В полутьме палаты, без обычного безупречного костюма и саркастической ухмылки, он выглядел моложе и уязвимее. Просто человек, уставший после ранения. Просто человек, который закрыл её собой от газа.       — Эмма Селвин — довольно интересная фигура, — начала она. — Она вербует людей. Обиженных, сломленных. Тех, кому нечего терять. Он также сказал, что у Кассиана есть источник в Министерстве. Кто-то высокопоставленный, кто сливает информацию.       — Флинт, мы уже обсуждали эту теорию, — сказал Малфой.       — Возможно. Но доказательств пока нет.       — А что насчёт Дюбуа? Того из ЦЕРНа?       — Элис проверяет его связи. Если он действительно передавал Кассиану компоненты, у нас будет зацепка. Малфой кивнул и замолчал. Тишина в палате была плотной, почти осязаемой — только тикали часы на стене да где-то далеко хлопала дверь.       — Грейнджер, — произнёс он вдруг, глядя в потолок.       — Что?       — Ты знаешь, что я сегодня почувствовал, когда газ пошёл? Она замерла.       — Что?       — Ничего. — Он помолчал. — Абсолютно ничего. Ни страха, ни паники. Просто мысль: «Если я сейчас умру, то хотя бы не из-за отца и не из-за Метки. А из-за того, что закрыл собой занудную всезнайку». Она хотела рассмеяться, но в горле стоял ком.       — Это не смешно, Малфой.       — Я и не шучу. — Он повернул голову к ней. — Я действительно так подумал. И знаешь, что самое странное? Мне было не жаль.       — Ты идиот.       — Знаю. Она не выдержала. Встала, пересела на край его кровати и взяла его за руку — здоровую, правую, — сжала пальцы.       — Ты не должен был рисковать.       — Должен. — Он сжал её руку в ответ. — Это моя работа.       — Работа не требует, чтобы ты подставлялся под токсин.       — А если бы я не подставился, он попал бы в тебя. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — И тогда я бы точно не смог работать. Гермиона почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Она знала, что он говорит правду — не ту, которую можно проверить фактами, а ту, которая живёт где-то глубже, в том месте, куда не добираются ни аналитика, ни логика.       — Ты ужасен в объяснениях, — сказала она тихо.       — А ты — в утешениях. Мы квиты. Она не ответила. Вместо этого она легонько потянула его за руку, заставляя подвинуться, и сама прилегла рядом — на самый край, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. Он не возражал. Наоборот — освободил для неё место, придвинулся, и его здоровая рука легла ей на талию.       — Ты с ума сошла, — прошептал он. — Медсестра зайдёт.       — Пусть заходит. — Она положила голову ему на здоровое плечо. — Я устала притворяться.       — Притворяться?       — Что мы просто коллеги. Он замолчал. Его рука на её талии чуть сжалась.       — Я тоже, — сказал он наконец, и голос его был ниже обычного, почти хриплым. Они лежали так в темноте, и дождь за окном барабанил по стеклу, и где-то далеко, в другом крыле больницы, кто-то плакал. Но здесь, в этой маленькой палате, был только их шепот и тепло.       — Расскажи мне о своём отце, — попросила она.       — Зачем?       — Потому что ты никогда не рассказывал. А я хочу знать. Он долго молчал. Потом начал говорить — тихо, отрывисто, как будто выдёргивал слова из того места, где они хранились годами.       — Когда я был ребёнком, он запирал меня в подвале. Не в наказание — для тренировки. Он говорил, что Малфой должен уметь выживать в любых условиях. Там было темно и холодно, и я сидел часами, слушая, как по трубам течёт вода. Иногда мне казалось, что вода нашёптывает что-то. Я знал, что это бред, но всё равно слушал. Гермиона слушала, не перебивая. Её пальцы гладили его руку — успокаивающе, без слов.       — Я боялся его, — продолжил он. — До дрожи. Но ещё больше я боялся стать им. Холодным, расчётливым, не способным ни на что, кроме власти. И когда меня заставили принять Метку… — Он запнулся. — Я знал, что проиграл.       — Ты не стал им, — сказала она.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что ты здесь. Работаешь на магглов. Спасаешь людей. Прикрываешь меня. Твой отец не сделал бы ничего из этого.       — Мой отец, — медленно произнёс он, — сидит под домашним арестом в мэноре и до сих пор считает, что я предал семью. — Он повернул голову и посмотрел на неё. — Знаешь, что самое смешное? Мне плевать. Я перестал бояться его в тот день, когда понял, что могу выбирать сам. Не он. Не Тёмный Лорд. Я. Она приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. В тусклом свете ночника его глаза казались почти чёрными.       — Твой отец ошибался, — сказала она. — Ты не слабак. Ты просто выбрал другую сторону.       — Ты все еще ужасна в утешениях, Грейнджер.       — Я старалась.       — Я знаю. — Он слабо улыбнулся. — Но всё равно спасибо. Она опустила голову обратно ему на плечо и закрыла глаза. Его рука на её талии была тяжёлой и тёплой. Пахло от него лекарствами, озоном и чем-то ещё — тем самым, её, его, что она уже научилась узнавать.       — Грейнджер.       — М?       — Ты правда не боишься, что кто-нибудь узнает?       — О чём?       — О нас. Она открыла глаза, но не подняла головы.       — А есть что узнавать? Он тихо рассмеялся — грудью, осторожно, чтобы не потревожить ожог.       — Ты невозможна.       — Спасибо.       — Это не комплимент.       — Я знаю. Он поцеловал её в макушку — легко, почти невесомо, и она почувствовала, как её сердце пропустило удар.       — Спи, Грейнджер.       — Сплю.       — Врёшь.       — Как обычно. Она провалилась в сон не сразу. Долго слушала его дыхание, чувствовала, как его пальцы перебирают пряди её волос, и думала о том, что завтра — ещё один день обратного отсчёта. Пять дней до запуска «Зеркала». Пять дней, чтобы найти Кассиана. Пять дней, чтобы остановить его. Но сейчас — только сейчас — она позволяла себе просто быть рядом с человеком, который когда-то был её врагом, а теперь стал единственным, кому она доверяла. Утром её разбудил свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Она лежала всё так же на краю его кровати, укрытая его здоровой рукой. Малфой уже не спал — смотрел на неё с лёгкой, почти застенчивой улыбкой.       — Ты храпишь, — сказал он.       — Я не храплю.       — Храпишь. Немного. Похоже на ворчание кота.       — Ты невыносим.       — Спасибо. Она села, поправила растрёпанные волосы и вдруг замерла — в дверях стояла медсестра с подносом. Та смотрела на них с выражением, которое балансировало между строгостью и лёгким смущением.       — Завтрак, — произнесла медсестра, ставя поднос на тумбочку. — И… мисс Грейнджер, правила больницы не рекомендуют посетителям оставаться на ночь.       — Я не оставалась, — сказала Гермиона, чувствуя, как щёки заливает краской. — Я… просто уснула.       — Разумеется. — Медсестра вышла, но её взгляд говорил: «Я всё видела, но сделаю вид, что не заметила». Малфой, дождавшись, пока дверь закроется, тихо засмеялся.       — Теперь вся больница будет знать, что у меня была ночная посетительница.       — Замолчи.       — Ни за что. Это лучший компромат на тебя за долгое время. Она хотела что-то сказать, но поняла, что спорить бесполезно. Вместо этого она встала, поправила мантию и взяла папку с дневником Хейла.       — Я пойду. У нас много работы.       — Грейнджер. Она обернулась.       — Спасибо, — сказал он, и это прозвучало не как дежурная благодарность, а как что-то большее.       — За что?       — За то, что осталась. Она кивнула — коротко, почти незаметно, — и вышла в коридор. Дверь за ней закрылась, и она прислонилась к стене, чувствуя, как колотится сердце. Впереди было пять дней. Пять дней до запуска «Зеркала». Но сейчас, в это утро, она позволила себе одну маленькую слабость: улыбнуться. Потом взяла себя в руки, выпрямилась и пошла к лифту — работать, искать, не останавливаться. А где-то в палате Святого Мунго Драко Малфой смотрел на дверь, за которой она исчезла, и думал о том, что, возможно, впервые в жизни не боится будущего. Потому что теперь он знал: он не один. И это было страшно. И правильно. И абсолютно, бесконечно необходимо.