Глава 7. Призрак прошлого

Косой переулок встретил их привычной сыростью и запахом старого дерева, ладана и чего-то ещё — того неуловимого аромата, который всегда витал в этом месте, как будто сама магия здесь была старше и темнее, чем в остальном Лондоне. Они шли по узкой, кривой улочке, мимо лавок с подозрительными вывесками и запертых витрин, за которыми угадывались силуэты странных предметов. Лавка Эдгара Бёрка называлась «Артефакты и древности» и располагалась в подвальчике на Теневой аллее — тупичке, куда редко заглядывали даже бывалые посетители Косого. Внутри пахло старым деревом, пылью и чем-то сладковатым, похожим на ладан. За прилавком сидел сутулый человек лет пятидесяти, с седыми волосами и странно неподвижным лицом — таким, какое бывает у людей, которые давно разучились улыбаться. Он поднял глаза на посетителей, кивнул Гермионе, а потом увидел Драко. И замер.       — Вы, — сказал он. Голос был тихим, но полным такой горечи, что Гермиона почувствовала, как по спине пробегает холодок. — Я вас знаю. Драко остановился. Его лицо осталось неподвижным, но она заметила, как чуть дрогнули пальцы его руки — той самой, что ещё недавно была забинтована.       — Малфой, — продолжил Бёрк. В его голосе не было страха — только старая, застарелая обида, как боль от давно сросшегося перелома. — Я видел вас в мэноре. В подвале. Вы стояли в стороне, пока ваш отец…       — Я знаю, — перебил Драко. Бёрк замолчал. Гермиона перевела взгляд на Малфоя — он стоял прямо, плечи расправлены, но она видела, как побелели костяшки его пальцев.       — Я знаю, что стоял в стороне, — продолжил он, и голос его был ровным, но в нём слышалась сталь. — Я знаю, что ничего не сделал. Три месяца. Вы правы. Я был там, я видел, и я молчал. Он сделал шаг вперёд, и Бёрк инстинктивно отшатнулся, но Драко остановился на безопасном расстоянии.       — Я не прошу у вас прощения, — сказал он. — Потому что просить его — значило бы думать, что я могу его получить. А я знаю, что не могу. Но я изменился. Не для того, чтобы вы меня простили. А для того, чтобы никогда больше не стоять в стороне. В лавке повисла тишина. Бёрк смотрел на него, и в его глазах боролись недоверие и что-то ещё — может быть, слабая, едва заметная искра надежды.       — Вы действительно изменились, — произнёс он наконец. — Или просто научились говорить нужные слова.       — И то, и другое, — ответил Драко. — Наверное. Но слова — это всё, что у меня есть. Кроме действий. А действия вы увидите, когда мы остановим Кассиана. Бёрк долго молчал. Потом медленно кивнул, перевёл взгляд на Гермиону и сказал:       — Вы — Грейнджер. Я читал о вас.       — Да.       — Вы работаете с ним. — Он кивнул на Драко. — Почему?       — Потому что он изменился, — сказала она. — Я знаю, что трудно поверить. Но он не тот человек, который стоял в подвале. Он спас мне жизнь. Несколько раз. Бёрк переводил взгляд с одного на другую. Потом медленно, как будто принимая что-то, чего не хотел принимать, опустился на стул.       — Кассиан, — произнёс он, глядя в стену. — Он был единственным, кто пытался меня защитить. Не от надзирателей — от других детей. Я был слабым, больным, меня постоянно били. А он… он был сильным. Не физически — внутри. Он не боялся.       — Он не боялся ничего? — спросила Гермиона.       — Он боялся, что его мать умрёт в Азкабане. И боялся, что забудет её лицо. — Бёрк достал с полки старую, потрёпанную книгу и открыл её. Между страниц лежала выцветшая фотография — мальчик с разными глазами, стоящий между женщиной и мужчиной. — Он показывал мне это. Говорил, что если забудет их, то потеряет всё. Драко шагнул ближе, и Гермиона увидела, как его рука на секунду сжалась в кулак, прежде чем он заставил себя расслабиться. Она знала, о чём он думает — о своей собственной матери, о том, как легко было бы потерять её.       — Он говорил вам, что планирует делать после побега? — спросил он. Голос его был ровным, но она слышала в нём то, что другие могли бы не заметить: он старался, чтобы это звучало профессионально, а не лично.       — Он не говорил. Он показывал. — Бёрк закрыл книгу и посмотрел на них. — Он собирал книги. О квантовой физике, о рунах, о магии и технологии. Он читал их ночами, при свете свечи, которую прятал под одеялом. И однажды сказал мне: «Я сделаю так, чтобы они смеялись. Все. И те, кто мучил нас, и те, кто стоял в стороне». Он повернулся к Драко, и его голос стал тише, но твёрже.       — Он имел в виду и вас, Малфой. И всех, кто стоял и смотрел, пока нас пытали. Он хотел, чтобы вы все почувствовали то, что чувствовали мы. Страх. Бессилие. Боль. Драко выдержал его взгляд. Гермиона видела, как напряглись желваки на его скулах, но он не отвёл глаз.       — Я знаю, — сказал он. — И я не могу изменить прошлое. Но я могу остановить его. Не ради него — ради тех, кто ещё может пострадать. Бёрк долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.       — Вы знаете, где он сейчас? — спросила Гермиона.       — Нет. — Бёрк покачал головой. — Я не видел его с тех пор, как он сжёг архив приюта. Слышал только, что он уехал за границу. Учился где-то в Швейцарии, потом в Америке. А потом… — он пожал плечами. — Потом он исчез. Как будто его никогда не существовало.       — Спасибо, — сказала Гермиона. — Вы нам очень помогли. Бёрк кивнул. Когда они уже выходили, он окликнул их:       — Мисс Грейнджер. Она обернулась.       — Он не просто мстит, — сказал Бёрк. — Он пытается вернуть то, что у него отняли. Семью. Дом. Себя. — Он помолчал. — Если вы хотите его остановить, вы должны понять это. Она кивнула и вышла в переулок. Драко стоял у стены, сунув руки в карманы и подняв воротник пальто. Он смотрел куда-то вдоль переулка, и его лицо было серьёзным, но не пустым — она видела в нём ту же стальную решимость, которую он проявил внутри.       — Ты в порядке? — спросила она.       — Да. — Он повернулся к ней, и его глаза — серые, как это лондонское небо — смотрели на неё спокойно. — Я сказал то, что должен был сказать. Давно должен был. И это… это легче, чем я думал.       — Ты был смелым.       — Или просто устал прятаться. Она шагнула ближе, взяла его за руку — открыто, не прячась.       — Ты не должен нести это один, — сказала она.       — Я знаю. — Он сжал её пальцы. — Теперь я знаю. Они пошли по переулку, и дождь, начавшийся ещё утром, снова заморосил. Гермиона шла рядом, чувствуя тепло его руки в своей, и думала о том, что сегодня он сделал шаг, которого от него никто не требовал. Он не оправдывался. Он не просил прощения. Он просто признал правду — и пообещал измениться. И она верила ему. Когда они вышли на оживлённую улицу, где магглы и волшебники смешивались в обычной лондонской суете, она остановилась и посмотрела на него.       — Знаешь, Малфой, — сказала она. — Ты сегодня был похож на человека, который не боится прошлого.       — Я и не боюсь. — Он усмехнулся — той самой, редкой, настоящей улыбкой, которую она видела только несколько раз. — Я боюсь только того, что мы не успеем остановить Кассиана. И что ты опять полезешь в логово безумного учёного без меня.       — Я никогда не лезу без тебя.       — Врёшь.       — Иногда. — Она улыбнулась в ответ. — Но не в этот раз. Он сжал её пальцы, и они пошли дальше — сквозь дождь, сквозь сумерки, сквозь Лондон, который не знал, что где-то там, в темноте, человек с разными глазами готовится к финальному акту. Но сейчас — только сейчас — они были вместе. И этого было достаточно.

***

Вечером они вернулись в кабинет. Дождь за окном превратился в мелкий снег, и запотевшие стёкла отражали жёлтые огни уличных фонарей. Гермиона сидела за своим столом, перебирая записи, которые они сделали после разговора с Бёрком. Малфой стоял у доски, добавляя новые линии к схеме.       — Бёрк сказал, что Кассиан собирал книги по квантовой физике и рунологии, — произнесла она задумчиво. — Это совпадает с тем, что мы нашли в ЦЕРНе. И в его дипломной работе.       — Он не просто изучал их, — ответил Малфой, не оборачиваясь. — Он искал способ соединить их. Превратить руны в формулы.       — И нашёл. — Она подошла к доске и встала рядом с ним. — Теперь мы знаем его метод. Но мы всё ещё не знаем, где он.       — Мы найдём. — Он повернулся к ней. — У нас есть Флинт, у нас есть Эмма Селвин, у нас есть ЦЕРН и приют. Мы соберём пазл.       — А если не успеем? Он посмотрел на неё долгим, спокойным взглядом.       — Успеем. Потому что у нас есть мы. Она почувствовала, как внутри разливается тепло — не от магии, нет. От простого, человеческого понимания: он верит в них. И это было важнее любых доказательств.       — Малфой, — сказала она.       — Что?       — Ты сегодня был прав. Ты действительно изменился. И я… я горжусь тобой. Он открыл рот, чтобы ответить, и вдруг его лицо изменилось — стало мягче, моложе, без привычной маски сарказма. Он шагнул к ней и, не говоря ни слова, обнял её — одной рукой, здоровой, осторожно, как будто боялся сломать. Она уткнулась носом в его плечо, чувствуя запах его пальто — мокрой шерсти, дождя и чего-то тёплого, его собственного.       — Ты тоже, — сказал он. — Ты тоже изменилась. И я… я тоже горжусь тобой. Хотя ты всё ещё невыносима. Она тихо рассмеялась, и он засмеялся в ответ — негромко, но искренне. Они стояли так в тишине кабинета, глядя на снег за окном, и в этом объятии было больше смысла, чем в любых словах. А где-то в Косом переулке Эдгар Бёрк сидел в своей лавке и смотрел на выцветшую фотографию мальчика с разными глазами. Он думал о том, что сегодня, впервые за много лет, кто-то слушал его. И что эти двое — магглорождённая ведьма и чистокровный волшебник — были, возможно, единственным шансом на то, чтобы всё это наконец закончилось. Он смотрел на фотографию и вспоминал слова Кассиана: «Я заставлю их смеяться. Всех». Но теперь он думал о другом. О том, что смеяться будут не все. Что эти двое — Грейнджер и Малфой — не будут смеяться. Они будут бороться. И, возможно, они победят. И это была самая странная надежда, которую он чувствовал за последние тридцать лет.